Андреевская энциклопедия

Норден,
Александр Петрович (1904–1993)

По-англ. Norden, Alexander Petrovich

– русский геометр, профессор Казанского государственного университета, поэт казанского андерграунда, бывавший в конце 1930-х в гостях у Д. Андреева и оставивший краткое воспоминание-интервью о нем.

Текст статьи

.

.

.
Галерея
Использованные источники
Локальные ссылки
Внешние ссылки
Библиография

Работы по андрееведению

Работы по специальности

Публикации стихов

О нем
Цитаты
Литературное приложение

Норден А.П. Стихи
Белгородский М.Н. «Заблудившийся трамвай»: Александр Норден и Даниил Андреев (статья).
1. «Остановите, вагоновожатый…»
2. В гостях у Даниила Андреева
3. О поэзии и родословной Нордена
4. Серебряный век и странники советской ночи
5. Следы знакомства с Норденом в творчестве Андреева
Список литературы
Мустафин В.С. Интеллигент
<Герасимов В.И. Предисловие к публикации стихов Нордена в газете «Наука»>
Мустафин В.С. <Предисловие к публикации стихов Нордена в журнале «Панорама»>
Некролог
Воспоминания, опубликованные в журнале «Казань» (2004. – Ноябрь-декабрь, № 11-12)
<Предисловие> (с. 20)
Шапуков Б. Геометр по натуре (с. 21-23)
Фомин В. Последний зубр (с. 42-43)
Бушманова Г. Встречи под портретом Лобачевского (с. 45-46)
Бухараев Р. Благословение (с. 48-49)
Белобородова Е. Музыка в душе и в жизни (с. 50)

Веcьма вероятно, что А.П. Норден был прототипом Доувеса ван Ноордена из «Новейшего Плутарха».


В начале 1940-х. Более ранними фото не располагаю, но сбавьте 5-7 лет
и поймете, каким он был в период встреч с Д. Андреевым.
In the early 1940s. I have no earlier photos, but reduce 5-7 years
and you will understand how he looked during his meetings with D. Andreev.


1970-е. Таким его полюбила Лиля.
1970s. Lila fell in love with such him.



Локальные

.

Внешние


по А.П. Нордену

Работы по андрееведению:

В гостях у Даниила Андреева // Советская Татария. – 1989. – 29 июля, № 173-174. – С. 13; скан. # Интервью, данное М.Н. Белгородскому. С этой маленькой заметочки началось мое исследование «Заблудившийся трамвай», новейшая, самая полная версия которого предложена читателям ниже, в литературном приложении.

Работы по специальности:

Дифференциальная геометрия. – М., 1948.

Пространства аффинной связности. – М.; Л.: ГИТТЛ, 1950.

Элементарное введение в геометрию Лобачевского. – М.: ГИТТЛ, 1953.

Теория поверхностей. – М.: ГИТТЛ, 1956.

Публикации стихов:

Норден А. <Стихи> / Предисловие В. Мустафина «Интеллигент» // Советская Татария. – 1989. – 9 июля, № 158; Отсканированная страница. # Подборка содержит 6 стихотворений: Жемчужная лагуна; «Всё, что в сказках плели, в песнях пели…»; Попутная; Предостережение; Вступление; Хасану Туфану.

Поэзия геометра Александра Нордена / Публикацию подготовил М. Белгородский // Наука: Еженедельная газета. – 1989. – 14 авг., № 26. – С. 4. – (Андерграунд); Отсканированные страницы. # Подборка содержит 6 стихотворений: Пророчество; Повилика; Эстамп Голяховского; Закон Канта; Сказ про доброго князя; Парижская баллада.

Норден А. «Привет тебе, священная свобода, в руках достойного – бесценный дар небес!»: <Стихи> / Предисловие В. Мустафина // Панорама. – Казань, 1991. – № 6. – С. 26-28. – (Культура); Отсканированные страницы. # Подборка содержит 6 стихотворений: Степная песня; «Я помню буйный бег коней…»; Самсон; Три ценности; Женщине; Жалоба Орфея.

О нем:

Вишневский В.В., Копп В.Г., Лаптев Б.Л., Широков А.П., Шуликовский В.И. Алек­сандр Петрович Норден (К семидесятилетию со дня рождения) // Труды геометрич. семин. – Казань, 1974. – Вып. 7. – С. 7-19.

Вишневский В.В., Копп В.Г., Лаптев Б.Л., Широков А.П. О новых работах Александра Петровича Нордена (К восьмидесятилетию со дня рождения) // Труды геометрич. семин. – Казань, 1984. – Вып. 16. – С. 5-8.

Белгородский М.Н. Билет в Индию Духа // Республика Татарстан. – Казань, 1993. – 25 сент., № 192-193.– С. 8-9. – (Далекое – близкое).

Вишневский В.В., Шапуков Б.Н., Широков А.П. Александр Петрович Норден (некролог) // Изв. вузов. Матем. – 1993. – № 2. – С. 90-91; http://www.mathnet.ru/php/getFT.phtml?jrnid=ivm&paperid=4371&what=fullt&option_lang=rus (pdf-файл).

Белгородский М.Н. Александр Норден и Даниил Андреев // Феномены Природы и Экология Человека: Сборник научных трудов и материалов Четвертого Международного Симпозиума (Казань, 24-27 мая 2004 г.): В 3-х т. – Казань: ООО «Эксклюзив», 2004. – Т. 3. 282 с. – С. 48-52; http://mbelgor.narod.ru/da/180.htm

Белгородский М.Н. «Заблудившийся трамвай»: Александр Норден и Даниил Андреев // Казань. – 2004. – Ноябрь-декабрь, № 11-12. – С. 54-57.

Белгородский М.Н. «Заблудившийся трамвай»: Александр Норден и Даниил Андреев. – 2009. – 8 июня. – 24 ил.; http://forum.rozamira.org/index.php?showtopic=1737.

.

А.П. Норден
Стихи

На этой веб-странице вниманию читателей предлагаются 28 стихотворений Нордена:

– 18 тех, что были опубликованы мною ранее в подборках 1989 г.1, 19892, 1991;

«Круиз Казань–Упсала–Кассала–Казань», вошедший в состав моей статьи 2004 г. и воспроизведенный ниже в главе 3 обновленной дополненной версии той же статьи;

– 9, впервые опубликованных мною в 2009 г.

Большинство стихотворений Нордена не имеет датировки, так что расположить их по хронологическому принципу невозможно. Я упорядочил их по темам: сначала 2 стиха, которые я почитаю как «программные»; далее – 3 «бродяжнических» (тема, занимающая заметное место и в поэзии Д. Андреева); 6 «исторических» (античность, библейские сюжеты, средневековье); 11 о любви и женщинах; 2 о других человеческих переживаниях и чувствах; 3 моралитэ.

Текстов остальных 26 произведений Нордена, значительно более слабых, у меня нет, потому что я в свое время не перепечатал их на своей машинке. Но у меня сохранился их перечень, который для сведения приводится после стихов.

* * *
Все, что в сказках плели, в песнях пели
И в пророчествах древних книг
Нам едва предсказать посмели,
Все сбывается в наши дни.

И не то, что кто-то в нейлоне
На Луну поставил сапог,
Или держит в потной ладони
Всесжигающих молний пучок,

Или вырастил сад в пустыне,
Или мир облетел в полчаса –
Нет! Иные сбываются ныне
Несказанные чудеса!

Слушай, брат-человек! Где б ты ни был:
На земле, в небесах иль в аду –
Есть обители выше неба
В семиярусном Божьем саду!

И из этих обителей тайных
Горних роз к нам летят лелестки.
И свиваются не случайно
Вокруг нас событий венки.

Нас немного еще, я знаю.
Но не я же один в пути!
Отзовитесь, причастные раю,
Помогите мне радость нести!
Три ценности
Я голос услыхал, на зов трубы похожий:
«Иди, но лишь одно ты можешь взять с собой».
И я спросил себя, что мне всего дороже –
Свобода? Родина? Любовь?

Но Родина, ты – пленная царевна
В пещере колдуна, во власти тяжких снов...
Любовь моя – ты спрятала измену,
Как ядовитую змею среди цветов!

И, двери распахнув, я говорю у входа
В страну еще неведомых чудес:
«Привет тебе, священная свобода,
В руках достойного – бесценный дар небес!»
Жемчужная лагуна
Серебро этой ночи запомню!
Снова радость в душе у меня,
И восходят светлей и огромней
Чудеса беззакатного дня.

Мне теперь что-то новое снится.
В голубые стремишься края
Ты, душа – сизокрылая птица,
Быстрокрылая птица моя.

Поднимайся свободнее, выше,
Но запомни, что есть на земле
Серебром занесенные крыши
И лагуны жемчужных полей.

1925
Попутная
И опять протянулись дороги,
И опять скрестились пути.
Эх, тревоги мои, тревоги,
Никуда мне от вас не уйти!

Никуда не уйти, и не надо,
Если веет попутный снег,
Если сердце по-прежнему радо
Догорать в негасимом огне!

Догорающего не жалейте
И не бойтесь сами сгореть!
Лучше пойте всю ночь и пейте,
Так, чтоб трезвыми быть на заре!

На осенней холодной зорьке
Надо будет бодрее идти,
Чтобы не было слишком горьким
Расставанье в конце пути!
Повилика
Далёко-далёко уводит дорога,
Туда, в незатейливый русский простор
Ведут утомленные путника ноги,
Сменяется полем задумчивый бор.

Кругом зеленеют весенние нивы,
Цветут одуванчики и васильки,
Как алые маки горды и красивы!
Как лилии чисты у сонной реки!

Но путник задумчивый взор опускает
Под пышные травы, на землю у ног
И, зорко вглядевшись, внизу замечает
Совсем незаметный неяркий цветок.

Сорви его, путник, спокойно, не бойся!
В пути бесконечном помедли на миг!
И запахом сильным и нежным упейся
Одной из скромнейших сестер – повилик!

Помедли, постой на зеленой опушке,
На ясную зорьку любуясь, дыши
И в каждом цветочке, былинке и мушке
Почувствуй дыханье бессмертной Души.
Жалоба Орфея
Чем прогневил я тебя, Дионис, Дионис,
Что эти жадные губы в меня впились,
Что эти нежные руки рвут мою плоть!
Чем прогневил я тебя, виноградных кистей Господь?

Разве в жизни своей я так сладкогласно пел?
Разве спасти свою Эвридику от Ада сумел?
Разве зверей покоренных я за собою вел,
Что эту страстную смерть от твоих тирсоносиц нашел?

Голос смолкает мой, алая кровь не бежит,
Боль и блаженство стирают свои рубежи.
Кто-то так сладко зажал обнаженное сердце мое!
Славься, Закхей, открывающий смертному двери в бессмертье свое!
Самсон
Когда на ложе скомканном проснулся
Любовью обессиленный Самсон,
Нож раскаленный век его коснулся,
И смех Далилы только слышал он.

В слезах кровавых, в исступленьи боли,
Узнав измену, низость и позор,
Он понял справедливость Божьей Воли,
И внутренний его открылся взор.

Мираж любви, обманный облик рая,
Блаженство ночи и утеха дня,
В сияньи Божьей Истины растаял,
Как тает воск перед лицом огня.

Тот свет не скроют ни века, ни веки,
Который для избранников зажег
Пророками прославленный вовеки
Иéгова – Суровой Правды Бог.
Пророчество
Воистину грядет Христос,
Не мир, но меч несущий людям!
Воистину разносит радио:
Христос Воскрес! Христос Воскрес!

Провижу длинный ряд чудес.
Святых и мучеников рати,
Молящие Его о ЧУДЕ
Средь венчиков мгновенных роз.

О темная моя Земля,
Плыви под стон своих проклятий,
Пока не вышлешь для Открытий
Флот небывалых кораблей.

Плыви по огненной реке.
Провижу я твой жребий алый:
В тени Интернационала
Вторые Средние Века!
Степная песня
Звезда ты моя, Кончакóвна,
Степей своенравная дочь!
Как трудно ждать встречи условной,
Как медленно падает ночь,
Как белое солнце постыло,
Как дали дневные пусты,
Как жажду – без воли, без силы –
Пасть жертвой твоей красоты!

Унизь, растопчи, если хочешь,
Измучай, замучай, убей!
В пожаре пылающей ночи
Сожги и по ветру развей!

Но знаю тебя – ты другая;
Ты мягче, чем губы твои,
Ты – солнце зеленого мая,
Ты – хмель золотого аи,
Ты – музыка, ты – исцеленье,
Ты – воздух цветущих степей,
Ты – жизни моей завершенье,
Ты будешь, ты будешь моей!
* * *
Я помню буйный бег коней,
Степей неизмеримых волю,
И крики диких лебедей
Над засыпающей водою.

Я помню жадный блеск огня
Жрецов жестокие заклятья,
Я знаю, как кляли меня
Твои неистовые братья!

Но я пришел. Мой резвый конь
Плясал среди твоих кочевий,
Земля стонала, пел огонь,
И стрелы песни смерти пели.

А вечером, когда шатер
Разбили на земле кровавой,
И белый царственный орел
Взмахнул крылами новой славы,

Тебя ввели ко мне. Была
Разорвана твоя одежда.
Как ненавистью взор пылал!
Как щеки пламенели нежно!

Я подал знак, и все ушли.
Благоухания горели,
Гекзаметр боевых молитв
Вокруг шатра солдаты пели.

Смотрели томно на тебя
Чужие ласковые боги,
Сжималось сердце, мысль дробя.
От неизведанной тревоги.

Но как скучал мой томный взор,
Как были медленны движенья!
Ты поздно поняла позор,
И грозно было пробужденье!

На фиолетовом ковре,
От боя и любви усталый,
Я спал, и лунный луч горел,
И ночь медлительно сгорала.

Кровь, страсть и сны! Не отогнать
Всезнающей и гордой скуки,
Не страшно землю покидать,
И даже сладок час разлуки.

Тебя же била мести дрожь,
И ненависть давала силы,
И ты так жертвенно вонзила
Мне в сердце свой заветный нож!
Парижская баллада
Париж не спит. Под хороводом звездным
Все чудятся ему словечки: «Vantre cent Gry».
Вокруг него стоят, замкнув кольцом железным,
Готовясь к приступу, молодчики Анри.

Изгнанником ушел он из Парижа
В ту ночь, когда ручьем стекала в Сену кровь,
Он трудно жил и весело, и выжил,
И грозный, как судьба, туда явился вновь.

Бездомный он, не помнит дома, лучше
Публичный дом, где он случайный гость,
Где и его, и каждого измучит
Упреками и ласками Марго.

Гуляка, пьяница, каких на свете много,
Угодник дам, кропающий стихи,
Распутник, наконец, но он избранник Бога,
И Бог уже сейчас простил его грехи!

В Париж! Скорей ступить на камни Макадама!
Скорей в Сите! Что месса? – только жест,
Комедия под сводами Нотр Дама,
Задержка в полчаса на важном рубеже.

В ликующий Париж сейчас он смело вступит.
Он пожелал последним батракам
По праздникам иметь цыпленка в супе
И доброго бургундского стакан.

Ворота настежь, девушка навстречу,
Она прекрасна, взор ее лучист,
Она в цветах, ее любезны речи,
Она ему отдаст от города ключи!

Целует он ее и весь восторгом дышит,
Как солнце, он готов рассеять долгий мрак,
Он горд и счастлив, он еще не слышит,
Как точит нож безумный Равайак.
Вступление
Тенистая, прямая, как стрела,
Она так часто роковой была,
И смерть в ее конце, и смерть в ее начале
Две необычные судьбы встречали.

И нас с тобой по снежной чистоте
Она вела к несбыточной мечте,
Которой суждено назавтра сбыться было.
Но годы шли. Я отдан был на милость

Твоей, как облако, изменчивой души.
Как я хотел тебя! Как я к тебе спешил
С фиалками в то голубое утро
Под небом голубым с отливом перламутра!

Едва, едва дыша, я в двери постучал.
Но ты замкнула их, и телефон молчал.
И я ушел, тоску свою лелея,
И я вступил под сень твою, Аллея,

Под лиственную тень и лип благоуханье,
Неутоленное тая в себе желанье.
А озера простор увидев голубой.
Благословил тобой подаренную боль.

Мы встретились опять. Тоскуя и любя.
Я часто с птицей сравнивал тебя
И говорил: «Тебе, как вольной птице,
Давно пора ломать окно в твоей темнице!»

Ты слушала стихи лукаво и небрежно
И улыбалась мне таинственно и нежно.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И эта же стезя, прямая, как стрела,
Тебя в другую жизнь навеки увела,
И стало вечным все, что было так мгновенно.
Прощай, любимая, и будь благословенна!
Эстамп Голяховского
Передо мной твой дар прощальный!
Змеиный перегиб руки,
И розы траурной печально
Опущенные лепестки,

Бокал, подставленный небрежно
Под перьев страуса каскад.
Глаз утомленных и мятежных
Неутоленная тоска.

Что значит этот дар? Не знаю:
Стыдливой нежности залог
Или изгнаннику из рая
На память брошенный цветок.

Он мне не даст забыть о чуде,
Пусть роза черная молчит!
Ты есть. Я твой. Мы вместе будем.
Молчанье нас не разлучит!

1971
Заклинание
Сойди с ума. Сойди ко мне.
Тебя я вижу лишь в окне
И часто слышу слово «Нет!»

Когда я слышу голос твой,
Насмешливый и часто злой,
Я жду, как ждут грозы весной,
Хмельных, коротких встреч с тобой.

Ты – мой пожар, вечерний свет,
Ты ярче солнца летних лет.
Ты близкой вечности обет,
Что нет греха и смерти нет!

Забудь про смерть, забудь про ложь,
Забудь про страх, забудь про нож,
Забудь про все, сгори в огне,
Сойди с ума – сойди ко мне!
Закон Канта

(Интермедия I)

Две вещи вызывают моё изумление:

звездное небо надо мной и нравственный закон во мне.


Дивясь на неба звездного строенье,
Не верь всегда глазам своим, дитя!
О многих очень важных измененьях
В нем мы узнаем много лет спустя.

На небосвод и наша жизнь похожа:
Я верил, что ее спокоен ход,
Когда о неких новостях тревожных
Ты сообщила мне на третий год.

Да что там звездные лучи!
Твой высший нравственный закон –
Поистине для нас звучит
Весьма оригинально он:

«Все, что своим друзьям
Я делать запрещу,
Весьма спокойно я
Себе самой прощу».
Предостережение
Мой ангел вчерашний...

А. Блок.


Я в верности клялась до гроба
И изменила за три дня,
Но я горда, и ты попробуй,
Мой милый, упрекнуть меня!

Он только ночь со мною пробыл,
Вином и жалостью пьяня,
А я добра. И ты попробуй,
Мой милый, упрекнуть меня!

Вы равно дороги мне оба.
Ты – сумрак. Он – сиянье дня.
А я щедра. И ты попробуй.
Мой милый, упрекнуть меня!

Ты веришь – прошлое могло бы,
Вернувшись, боль твою унять.
Но я тверда. И ты попробуй,
Мой милый, упрекнуть меня!
Сказ про доброго князя
Когда-то на заре счастливых наших дней
Такую сказочку ты рассказала мне.

Князь с войском пересек чужие рубежи
И тяжкой податью туземцев обложил.

И на вопрос: «Что делают они?» –
Ответили ему: «В слезах проводят дни».
«Удвоить подати!» – приказывает князь
И слышит, что его поносят, не таясь.

«Еще удвоить сбор, вот новый мой приказ!»
Но говорят ему: «Они смеются, князь».

Подумал князь, услышав вести те,
И тотчас объявил смягченье податéй.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
За время сладкое счастливых наших дней
Как много горького ты подарила мне!

Но дар последний, исповедь твою,–
Его приняв, я весело смеюсь,

А скидка, кажется, мне вовсе не нужна.
Ведь подати свои я уплатил сполна.
Женщине
...с которой нам дано,
Измучивши сначала, насладиться.

Н. Гумилев.


О женщина – венец созданий Божьих,
Как яростно в тебя вселившееся зло,
Как вдохновенно лжешь и как обиды множишь
Того, кого к тебе судьбою завлекло!

Но есть часы: любовь к нему не может
Ни ненависть, ни ложь сокрыть и побороть.
Ему, как палачу, распятая на ложе,
Не в силах лгать трепещущая плоть.

И тот, кто вынес всё и, видя маски обе
То в смехе, то в слезах, то в нежности, то в злобе,
Двоящийся овал любимого лица.
Сильнее полюбил, а не возненавидел.
Тот баловень судьбы, блаженный да конца.
Из Апухтина

Ту вазу, где цветок, как знак любви, подарен
Испачканный каблук безжалостно ударил.
Толкнув хрусталь ногой, ты вытерла, смеясь,
Поломанным цветком своих ботинок грязь.
Что ж – смейся и бросай в зловонное корыто
Цветок, хрусталь и боль моей любви разбитой.
Утренняя серенада
Ты – жаворонок звонкий
Весеннего сна моего!
Ты – фарфор китайский тонкий,
За которым зажгли огонь!

Пускай чуть тронуты губы
Презрением в уголках
И – нежная – может быть грубой
В ласках твоя рука.

Но эта рука уводит
По радуге в Божий Дом.
И все, что с земли восходит,
Теряется в голубом!
Сравненьем разня...
Нет повести печальнее на свете...

«Ромео и Джульетта»

Что это... вы с собой сделали?

«Преступление и наказание»


Стократ печальней сказки о Джульетте
Рассказ о Сониной любви и чистоте;
На страшный тот вопрос она смогла ответить:
«Пошла на улицу, чтобы спасти детей».

А ты смогла возлюбленного бросить
В болезни и душевной нищете,
Когда в ту трижды проклятую осень
Пошла в чужую грязную постель.

Пошла спокойная, без страсти и без злости,
Поправ закон любви и чистоты!
Что скажешь ты, когда любимый спросит:
– Что сделала с собою ты?
Дифирамб
Слава вам, бессмертные боги,
За надежды и за тревоги,
За блаженство и за муки,
И за их дарящие руки!

За глаза, горящие гневом,
За глаза, смотрящие в небо,
За глаза, сулящие счастье.

Слава вам за алые губы,
Пусть и лживы они, и грубы,
Только пусть они отдаются,
Только пусть они мной напьются!

Слава, слава вам, жизнедавцы,
Допустившие нас любоваться
И волной, осияющей диво,
И руном, что вьется стыдливо!

Слава вам за упругие груди,
Нас поящие сном о чуде,
За округлые, сильные бедра,
Красоту несущие гордо.

За бескрылые женские ноги
Слава вам, бессмертные боги!
Слава вам за бездонное лоно,
Вход и выход в царство Плутона!

Слава вам, создавшие Еву,
Указавшие путь ей к древу,
Заменившую рай мужчине!
Слава вам от веков и доныне!
Глубина
Над морем вихрь несется и срывает
Верхушки пенные мятущихся валов.
Морскую ширь от края и до края
Покрыл один взволнованный покров.

А в глубине – там тишина немая,
Недвижен свет, и безмятежны сны,
И чудища непуганою стаей
Скользят, не нарушая тишины.

Так и душой моей, казалось бы, владея,
Гнев, ревность и любовь клубятся, как валы,
А в глубине безмолвно мысли зреют
И озаряют жизнь, спокойны и светлы.
* * *
Так внезапно человек встречает
Неизбежное в в своей судьбе,
И встречает, и еще не знает,
Что дано усталому в борьбе
В тихий час на улице далекой
Различить лицо своей судьбы:
Не судьба ли тонкой скрипке плакать,
А ему – печаль свою забыть?
Хасану Туфану

(С благодарностью за подаренную книгу русских переводов стихов).

Как Данту, подземное пламя

Должно тебе щеки обжечь.

В. Брюсов.


Над плотью торжествует дух,
И злобу попирает гений!
Как новый Дант, он был в Аду,
Но был участником мучений!

Прошли года, свободный вновь,
Поэт живым вернулся к жизни,
Храня нетронутой любовь
К своей неласковой отчизне.

Он снова шел и пел в пути,
Не только о своей обиде,
Но миру голос возвратил
И Мандельштама, и Табидзе.

Так побывавшему в Аду
Мы скажем вместо восхвалений:
«Над плотью торжествует дух,
Над смертью торжествует гений!»

Май 1981
ЗевсТанталу
За то ты низвергнут в Аид,
Что, тайны богов не лелея,
Спешил обнародовать стих:
Вино ожиданья хмельнее
Нектара свершений твоих!
Теодицея
Отцы-теологи задумались зело:
Как допустил Всесильный в мире зло?
Простой народ, с премудрыми не споря,
Ответил нам, совсем не затруднясь:
Затем и щука в море,
Чтобы беспечный не дремал карась!
Список неопубликованных поэтических произведений А.П. Нордена:
Прелюдия («Пусть дыбится лукавый путь...»)
«Запомню день! Я, лилиями украшенный....»
Тема с вариациями («Пускай тебе дано сокровище...»)
«Чьей жизнью я живу? Не знаю...»
Мечта.
Надпись на альбоме «Подмосковье».
Танка.
Птицы.
Из Ницше.
Из Гете.
Северянин.
Музыка.
«Искусство – язык чувств...» (стихотворение в прозе).
А все-таки она вертится! Из Хасана Туфана. 1981.
Снегурка.
И явь и сон (стихотворение в прозе)
Моя любовь.
Полынь.
«Два солнца по утрам всходило...»
Любовь и смех.
О старых и юных женщинах (стихотворение в прозе).
Свет (фрагменты поэмы).
Гротески (цикл стихотворений).
Гримаски нэпа (цикл стихотворений).
Наташа (цикл стихотворений).
Политика (цикл стихотворений).

М.Н. Белгородский
«Заблудившийся трамвай»:
Александр Норден и Даниил Андреев

Это рассказ о знакомстве Д. Андреева с профессором-геометром А.П. Норденом, которое оставило два следа в творчестве Духовидца – в поэзии (понимание геометрической стороны многослойности) и в «Новейшем Плутархе». Материал этой статьи впервые был собран введен в научный оборот ее автором.


Заставка к публикации [16]

1. «Остановите, вагоновожатый…»

В начале 1960-х я, старшекурсник физфака, ежедневно пробегал по коридору главного здания КГУ мимо стенда с фотографиями крупнейших ученых нашей «альма-матер». Обращало на себя внимание крупное, выразительное, одухотворенное лицо профессора А.П. Нордена. Он принадлежал к другой «епархии» – мехмату, у нас, физиков, не преподавал, и я знал о нем только одно: выдающийся геометр.


В 70-е годы я, уже «остепененный» кандидатским дипломом, работал в ГНИПИ-ВТ (в годы «перестройки» переименованном в НПО «Волга») и водил дружбу с крупнейшим поэтом казанского андерграунда Вилем Салаховичем Мустафиным – он в том же институте был завлабом. Для напряженного поиска новых, положительных мировоззренческих ценностей (а именно это, как я рассказываю в статье «Билет в Индию Духа», являлось в те годы моей задачей) исключительно благоприятной средой оказались люди из круга Кости Васильева. Виль был одним из них.

От Виля я, между прочим, узнал, что в свое время он был аспирантом у Нордена, что это интереснейший человек, представитель старой русской интеллигенции, каких мало уже осталось в Казани, что Норден знаком со многими деятелями культуры, что он до сих пор считает Александра Петровича своим учителем (не только по геометрии) и старшим другом. Такая характеристика много стоила в устах Мустафина, который, каким я его уже неплохо знал, отнюдь не любил расточать комплименты. Особенно меня заинтриговало то, что маститый математик – поклонник и знаток русской поэзии «серебряного века»: ведь я и сам был ей обязан духовным пробуждением еще в ранние студенческие годы и не могу говорить о ней равнодушно по сей день.

Видя мой интерес, Виль вдруг предложил отужинать у Нордена и сразу же отмел мои сомнения – удобно ли мне, не будучи знакомым, заявляться в дом: «В этот дом – удобно». И вот мы в просторной профессорской гостиной, под боком у все той же «альма-матер». Неяркое освещение, драпировки, фолианты, безделушки. Длинный, как сама Россия, стол, за которым там и сям разместились гости – кроме нас с Мустафиным, молодой математик из Москвы и романтическая особа средних лет. В отдалении, в кресле за торцом стола – сам хозяин, недавно перешагнувший семидесятилетний рубеж. Легкое вино, необременительная закуска…

Те четыре вечерних часа вспоминаются сейчас как роскошное, непринужденное пиршество духа. После нудных рабочих часов в институте, занятом бессмысленными в условиях социализма разработками АСУ, я чувствовал себя так, «как будто в рай на краткий отпуск явился прямо из котла». Метафора эта принадлежит поэту-диссиденту И. Губерману, с творчеством которого я познакомился позже. Но и тогда, у Нордена, поэзия занимала почетное место в нашем застолье.

Если перефразировать строки из уже упоминавшегося стихотворения Лермонтова, то у нас «шел разговор веселый ни о чем», во всяком случае, сейчас трудно вспомнить что-то конкретное. Беседа скользила от литературы к религии, затем к искусству, касались и живописи К. Васильева, переключались на науку, москвич читал вслух из газеты какую-то очередную брежневскую отрыжку об «очередных задачах советской власти». Виль читал свои стихи, я – Пастернака, Вознесенского и несколько своих, Норден – Ахматову и Гумилева. Последнего Александр Петрович любил особенно трепетно, и его коронным номером была декламация стихотворения «Заблудившийся трамвай». Гумилев принадлежал тогда к числу поэтов, наиболее труднодоступных для читателя. Переиздание его стихов началось лишь при Горбачеве. Так что «Заблудившийся трамвай», апокалипсический символизм которого необычен для его автора, я узнал впервые в исполнении Нордена.

Читал он без интонационных эффектов – какая же магия придавала проникновенность его глуховатому голосу? Чувствовалось, что каждая строка была лично им пережита – и умчавшийся в «бездну времен» по мостам «через Неву, через Нил и Сену» загадочный трамвай, и «вокзал, на котором можно в Индию Духа купить билет» и адская «Зеленная». Многие ли в социалистической империи не относили к себе пророческие строки поэта-воина:

В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

Какие переживания крылись за внешне благополучной карьерой Александра Петровича? Ведь если не среза́ли голову, то норовили оскопить душу, и порой хотелось вскричать:

Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Дважды Гумилев повторяет это двустишие, дважды Норден, сделав небольшую паузу, отрывисто выдохнул эти строки, дважды тревожно екнуло в груди мое сердце – так потрясли меня стихи. А дальше шли еще щемящие, покаянные слова поэта об умершей Машеньке, и в голосе чтеца, который вдруг завибрировал, слышались отзвуки прошумевших через его жизнь личных, интимных трагедий. Слушатели вместе с декламатором миновали «верную твердыню православия» – Исакий, поразились намерению лирического героя отслужить «молебен о здравии» Машеньки, уже выбывшей из числа живых, и панихиду по себе – еще живому, несмотря на виде́ние срезанной головы. Впрочем, в координатах запредельных миров, о которых я узнал из «Розы Мира», поэтические и психологические пассажи «Трамвая» вполне поддавались мгновенной дешифровке…

2. В гостях у Даниила Андреева

После того вечера я не видел Нордена целых 15 лет. В 1983-м, получив из рук провокатора часть моего самиздата, охранка в проникновенной беседе со мною пыталась обосновать «криминальность» поэзии Гумилева. Я сослался на то, что все его сборники включены в букинистический каталог, хотя цены такие, что одна страница стихов казненного поэта обойдется покупателю в 1 рубль. На этот же рубль тогда можно было купить 5-7 сборников обычной стихотворной продукции, от которой трещали прилавки книжных магазинов. Рублю потребовалось подешеветь в 200 раз, чтобы в 1993 году стоимость некоторых книг, пользующихся спросом, приблизилась к 1 рублю (тогда, конечно, еще не деноминированному) за страницу…

В конце 1988 года я начал публиковаться в периодике, знакомя читателя с теми или иными явлениями русской катакомбной культуры. Первые мои публикации в газете «Советская Татария» были посвящены Даниилу Андрееву и феномену духовидения [1]. Их прочел 85-летний Норден и через Мустафина сообщил, что хочет меня видеть. Мы с Вилем снова отправились к Александру Петровичу.

Вместе с профессорами Б.М. Лаптевым (тоже автором неопубликованных стихов) и Б.М. Козыревым (чьи тонкие рассуждения о Тютчеве [2] были опубликованы всё в том же 1989 году, открывшем эпоху «гласности»), Норден составлял «тройку» казанских интеллигентов универсального (в некотором роде винчианского) типа. Когда пришла гласность, он остался единственным живым представителем этой троицы.




<Н.И. Вылегжанин – патофизиолог Казанского государственного института усовершенствования врачей (основан в 1920 г.), кандидат медицинских наук, доцент.>

За эти годы Александр Петрович заметно сдал. Если в 70 лет он был способен неутомимо провести целый вечер за столом с младшим поколением, то теперь не мог себе позволить длинные речевые периоды и делал передышки.


Вот его рассказ:

«В 30-х годах я преподавал в Московском университете и подрабатывал еще в нескольких местах. Любил знакомиться с интересными людьми. Завел знакомство и с художником Андреем Голядкиным. Его отец, тоже художник, работал в Госзнаке и по заказу правительства создал Герб СССР. От него потребовали, чтобы в эмблеме “серп и молот” острие серпа обязательно было направлено на Америку.

В 1934 или 1935 году Голядкин представил меня художнику Даниилу Андрееву, оформлявшему выставки и залы. Он жил у тети Елизаветы Михайловны Добровой, которую называл мамой. Помню, у них висел написанный им плакат: «Мама, привей мне сладкий сон к такому-то часу». Для указания времени на плакате был устроен кармашек, так что время можно было менять. Дом был старый, в Мертвом переулке. Они жили в отгороженной части двухцветного зала, где был след на потолке и одна из подпиравших потолок колонн наверху была выщерблена. Даниил объяснял это так: «Когда мы занимались спиритическим сеансом, стол взлетел и отбил кусочек от колонны».

Он был веселым, компанейским человеком. Я знал, что он пишет стихи, но мне он их не читал. Неизвестно мне было и о его видениях. А в том, что он замечательный художник, убедиться было легко. В комнате висел разрисованный им абажур, где русские церкви были изображены вперемежку с буддийскими храмами, образуя своеобразный орнамент.

Шел экуменический съезд, Даниил зашел туда и сказал о своей идее-мечте – соединении православия и буддизма. Он хотел, чтобы эта идея была доведена до Московского первоиерарха и до мирового общественного мнения. За это его и посадили, осенью, после того как один летний месяц он провел у Волошина на даче. Голядкин считал, что кто-то донес на Даниила. Сам я думаю, что попы донесли. Тогда было преследование священников, и существовала ответственность за недонесение, вот они и решили его выдать».

Этот рассказ я передал вдове Духовидца Алле Александровне Андреевой, важнейшей свидетельнице и соучастнице жизни Даниила Леонидовича, вошедшей в дом Добровых позже, в 1937-м. Вот что она мне написала [3]:

Профессора-математика, действительно, несколько подводит память, о чем Вы говорите с деликатностью, вызываемой возрастом профессора. Но подводит не во всем. Свою тетю, Елизавету Михайловну Доброву, Даниил, действительно, называл мамой. Жили они не в Мертвом переулке, а в Малом Левшинском, но это ошибка небольшая – переулки рядом. Андрей Голядкин, муж переводчицы Евгении Бирюковой, с братом которой я училась в школе, действительно, был хорошо знаком и с Добровыми, и с Д.Л. Женя Бирюкова (кажется, Бирукова) там часто бывала, я же Голядкина не застала, он уже отбывал срок, – не знаю, по какому параграфу 58-й статьи.

Но дальше всё у профессора гораздо хуже. У Волошина Даниил не был, хотя мог бы быть. Он встретил Максимилиана Александровича в Москве <в 1931 году (2: 640)>, на улице; преодолев свою обычную застенчивость, подошел к нему. Тот, естественно, пригласил Даниила в Коктебель, но в тот год поездка не состоялась из-за полного отсутствия денег на дорогу, а к следующему лету Волошина не стало на этом свете. Даниил рассказывал мне об этом с огромным сожалением.

Что же касается предложения Андреева об объединении православия с буддизмом, это просто чушь. Может быть, кто-то пошутил, а профессор принял шутку за чистую монету? Никакого экуменического конгресса, конечно, тогда не было. По-моему, и слово «экуменизм» тогда не употреблялось, как и соответствующее понятие. «Объединение православия с буддизмом» вообще немыслимая чепуха, и говорить об этом не в шутку можно только при полном незнании этих областей, что вполне может быть у профессора математики.

До 21 апреля 1947 года Даниил не сидел. Несколько раз его забирали на день-два 7 ноября и 1 мая – это была «профилактическая» мера, иногда применяемая к «подозрительному элементу». Было это два или три раза – не больше – я не помню. Сидел же Андрей Голядкин, очень верующий человек, по какому параграфу 58-й статьи и какой срок я не знаю. Так что отнеситесь к воспоминаниям профессора с большой осторожностью. (Письмо от 3 мая 1989 г.).

Господин Норден лучше бы сделал, если б вспомнил что-нибудь толковое о семье Добровых, чем повторять ерунду о буддизме и спиритизме. Спиритизм был повальным увлечением интеллигенции до революции. Даниил был ребенком, и никто его на эти сеансы не допускал, хотя он, смеясь, показывал мне зарубку, до которой летал столик. Ему об этом рассказали старшие. Буддизм от индуизма тоже лучше бы Нордену отличать, а Вам бы не повторять безответственные слова. Кстати, насколько помню, это я Вам говорила. (Письмо от 19 сентября 1992 г.).

Ранее при личной встрече Алла Александровна, действительно, сказала, что Даниил вообще интересовался не буддизмом, а индуизмом, и, видимо, Норден в своем рассказе, не разбираясь в религиях, перепутал индуизм с буддизмом. По ее настоянию я в последующих публикациях на эту тему заменил буддизм на индуизм, но ныне восстанавливаю, как в действительности рассказывал Александр Петрович. Ведь Д. Андреев интересовался не индуизмом, как таковым, а Индией, Индийской метакультурой, к которой принадлежал и ранний буддизм, да и сам Будда родился в Индии.

Рассмотрим теперь, насколько права А.А. Андреева в других своих возражениях.

Об арестах Д. Андреева и А. Галядкина

Слова Аллы Александровны о профилактических арестах Даниила подтверждает в своем мемуаре В.М. Василенко:

Даню еще в те тридцатые и предвоенные годы несколько раз вызывали в МГБ и держали по три-четыре дня, чаще всего перед праздниками. Видимо, чтобы он не натворил чего-нибудь. Он сам мне об этом рассказывал. (3.2: 392).

Что касается даты ареста Андрея Дмитриевича Галядкина (1906–1975), тверского художника и искусствоведа, первого иллюстратора «Одного дня Ивана Денисовича» А.И. Солженицына, то здесь память подвела саму Аллу Александровну. В 1937 г., когда она вошла в дом Добровых, Галядкин еще не сидел: он был арестован за несколько месяцев до войны. Причину этого сообщает В.М. Василенко:

За несколько месяцев до войны Андрей был арестован. И вот почему. Живя подолгу в Никольском, он был дружен со старостой местной церкви. И Алла Константиновна Тарасова, актриса, его знакомая, попросила Андрея организовать венчание ее племяннику. Что он и сделал. А через два месяца его арестовали за то, как я потом выяснил, что он «совращал в религию» великую актрису. (3.2: 385).

Был ли Даниил у Волошина в Коктебеле?

«У Волошина Даниил не был»,– категорически утверждает Алла Александровна. Но имеются свидетельства, позволяющие почти со 100%-й вероятностью утверждать, что по крайней мере один раз – был. Тот же В.М. Василенко пишет о Данииле Андрееве следующее:

По-моему в 1929 году, он ездил в Крым и оттуда привез стихотворение Волошина «Дом Поэта». (3.2: 388).

Другой мемуарист, А.Г. Смирнов подтверждает эту поездку:

С Даниилом Леонидовичем был хорошо знаком мой отец – художник Глеб Борисович Смирнов. Они познакомились в Крыму в Судаке в самом конце двадцатых годов на раскопках профессора Фомина. (3.2: 469).

Далее поясняется, что речь идет о раскопках Генуэзской крепости.

А вот воспоминания самого профессора Глеба Борисовича Смирнова (1908 – ок. 1981), живописца, графика, искусствоведа и педагога. Они написаны в 1977 году:

Было это летом двадцать седьмого года, когда я, первокурсник Вхутемаса, работал в качестве художника на раскопках византийской базилики близ Судака. Руководил археологической группой очень увлеченный работой профессор А.А. Фомин, чей энтузиазм передавался всем сотрудникам. <…> в памяти сохранились совместные с ними посещения Максимилиана Александровича Волошина, хотя было это несколько позднее описываемой первой поездки к нему, проходившей в совсем иных условиях.

Было решено в одно из воскресений всему составу экспедиции поехать в Коктебель для ознакомления с местными древностями, воспользовавшись для этого большим моторным баркасом, перевозившим туда группу экскурсантов. Собирались мы побывать и у Волошина, передававшего профессору Фомину приглашения для всех нас. Накануне вечером поднялся шторм, и рано утром, когда я пришел на пристань, оказалось, что члены экспедиции не явились – побоялись сердитого моря. Между тем ветер несколько поутих, и группу экскурсантов решили отправить. В тот день я был свободен и с охотой примкнул к группе, так как Коктебель мне был неизвестен. <…>

Начали осмотр с дома Волошина. Почти все экскурсанты услышали эту фамилию впервые, а многие были неграмотными. Я знал много его стихотворений <…> Много слышал о Волошине от бывавших у него знакомых как о человеке сердечном, добром и поэтому очень хотел увидеть его.

Волошин вышел встретить нас у порога своего дома. <…> Читал он незнакомое мне тогда произведение – «Дом поэта» (как потом я понял, с некоторыми купюрами). <…> Волошин, несомненно, учитывал, что неграмотные люди не по своей вине были лишены знания литературы и живописи, что они гости его дома. И он их принял у себя так же, как привык встречать представителей самой высокой культуры. Ведь не случайно он прочел стихотворение, где сказано о доме поэта, открытом для всех. Пришедшие труженики села не были знакомы с ним, с тем миром творческого труда, которому он посвятил свою жизнь, и он охотно раскрыл перед ними свои творческие искания и свершения, без каких-либо скидок на недостатки их развития, что унизило бы их достоинство. [4].

Этот текст, во-первых, позволяет уточнить время пребывания в Судаке Г.Б. Смирнова, в одной рабочей археологической группе с которым, по воспоминаниям А.Г. Смирнова, находился 21-летний Д. Андреев – лето 1927 года (а не 1929 г., указанный Василенко).


Здесь, в Генуэзской крепости, работал Д. Андреев.

Далее: в первую поездку к Волошину из сотрудников экспедиции отправился только Г.Б. Смирнов, в компании советских колхозников. Но позже он не раз посещал Волошина уже совместно с сотрудниками экспедиции. Трудно представить, что Даниил Леонидович не присоединился хотя бы к одной из них. Единственной причиной, которая могла помешать – Даниил не хотел встречи с Волошиным скопом. Что ж, никто не мешал ему отправиться туда в одиночестве: Коктебель, в котором жил Волошин, находится в 22 километрах от Судака.


При создании карты мною использован материал с сайта http://crimeamap.ru/.

Это максимум 4 часа пешего хода, и прогулка на такое расстояние для любившего бродяжничать Андреева вовсе не была проблемой. Смирнов наверняка рассказал своим коллегам по раскопкам крепости о гостеприимстве Максимилиана Александровича и о стихотворении «Дом поэта» – том самом, которое Андреев, по словам Василенко, привез из Коктебеля.

Андреев вполне мог рассказать Нордену об этой поездке, а дату поездки Норден ведь не указывает. После этой поездки мог состояться первый из тех профилактических арестов Даниила Леонидовича, о которых шла речь выше.

Но возникает еще один вопрос, касающийся слов уже не Нордена, а самой Аллы Александровны: имел ли место еще один разговор Д. Андреева с Волошиным, во время встречи на московской улице в 1931 г.? Приглашал ли поэт Даниила Леонидовича в Коктебель?

У И.В. Усовой московская встреча Волошина и Д. Андреева описана не так, как у Аллы Александровны:

он очень интересовался творчеством и личностью М. Волошина и высоко ценил его. И, конечно же, ему очень хотелось бы познакомиться с ним лично. И был для этого подходящий случай: Волошин приехал на некоторое время в Москву и должен был где-то выступать. Даня поехал туда же и неожиданно столкнулся в дверях с самим Волошиным. Казалось бы, чего еще желать? Но... Даня не решился обратиться к нему! А когда через несколько лет поехал в Коктебель, Волошина уже не было в живых. (3.2: 408).

Таким образом, сам факт приглашения Даниила Волошиным стоит под сомнением: А.А. Андреева подтверждает его, Усова отрицает.

Об абажуре и экуменизме

Теперь про объединение православия с буддизмом – такая ли уж это чепуха? Иеромонах Серафим Роуз в в своей книге «Православие и религия будущего» пишет, что наиболее близкой к православию религией является дзен-буддизм. Был же какой-то повод для создания орнамента на абажуре! То, что Алла Александровна в своем письме обошла этот абажур молчанием, косвенно подтверждает, что православно-буддийский орнамент действительно имелся. Ведь она понимала, что если коснется этой темы, трудно будет совместить смысл орнамента с ее мнением о «чепуховости» объединения двух религий. В следующем письме я напрямую спросил про абажур, но она снова уклонилась от этой темы. Между тем, если под объединением понимать не механическое смешение двух религий, а их братское единение, как двух лепестков всемирной религии, то это вполне согласуется с духом «Розы Мира»: Пусть христианин вступает в буддийский храм с трепетом и благоговением: тысячи лет народы Востока, отделенные от очагов христианства пустынями и горными громадами, постигали через мудрость своих учителей истину о других краях мира горнего (2: 56), и замечательно, если уже в те годы такая идея у Даниила Леонидовича была.

Слово «экуменизм», вообще-то, появилось примерно в год рождения Д. Андреева и, конечно же, в 1930-е годы было хорошо известно в России. Экуменические конгрессы и конференции проходили очень часто и регулярно; самыми важными были конференция в Женеве (1920, Швейцария), «Всеправославный конгресс» 1923 года в Константинополе (организован Константинопольским патриархатом, известным своей активной экуменической деятельностью), Лозанская конференция (1927, Швейцария), конференция 1945 года в Стокгольме, Всемирная ассамблея церквей в Амстердаме (1948).

Последовательность событий, согласно рассказу Нордена, была такой: экуменический съезд и посещение его Даниилом, встреча с Волошиным в Коктебеле, арест Даниила по возвращении в Москву (вполне возможный, как я отметил выше). Все эти события следует отнести к 1927 году, поскольку именно тогда (скорее всего в августе) состоялось посещение Волошина. Был ли в 1927 г. «экуменический съезд»? Да, вышеупомянутая нашумевшая Лозанская конференция, которой С. Булгаков посвятил целую статью [5]. Возможно ли, чтобы «Даниил зашел туда»? Нет, конференция была в Швейцарии, а Даниил – в Москве. Но Андреев наверняка слышал о конференции и мог сказать Нордену, что окажись он тогда в Лозанне, он бы «зашел туда и сказал о своей идее-мечте – соединении православия и буддизма». Был ли в 1927 г. какой нибудь собор («съезд») Русской Православной Церкви в Москве? Нет, между 1917 и 1943 годами никаких соборов РПЦ не проводилось. Но в 1927 г. произошло важнейшее в истории РПЦ событие – было опубликовано «Послание заместителя Патриаршего Местоблюстителя и временного Патриаршего Синода», печально известное как Декларация митрополита Сергия от 29 июля 1927 г. О ней в «Розе Мира» сказано весьма нелицеприятно: Преемник покойного патриарха выступил с широковещательным заявлением, что отныне радости безбожного государства – и наши радости, его горести – и наши горести. <…> этим было положено начало тому политическому курсу со стороны церкви, который вскоре превратил ее в безропотную рабу антирелигиозного правительства. (2: 456-457). Даниил, которого эта Декларация живо взволновала, мог зайти не на «съезд», но в какой-либо храм или даже в представительство Московской Патриархии и сказать там нечто подобное, а позже рассказать об этом Нордену. И уж в этом случае, можно не сомневаться, «попы донесли». Единственная шутка, которую память сыграла с престарелым профессором, состояла в том, что он объединил в одно рассказ Д. Андреева о своем отношении к двум разным событиям – Лозанне и Декларации.

Как мы видим, большинство возражений А.А. Андреевой носят спорный, преимущественно недостоверный характер. Но даже если недостоверна часть рассказа самого Нордена, то будем руководствоваться тем, что ни что, касающееся нашего национального и мирового гения, не должно пропасть бесследно, подобно тому, как сгинули на Лубянке роман «Странники ночи» и переписка Духовидца со своим знаменитым отцом. Ибо «раскопки» будут продолжаться и могут пролить иной свет даже на такой материал.

3. О поэзии и родословной Нордена

Но была и вторая цель, ради которой пригласил меня Александр Петрович. Как мы уже видели, он отнюдь не был замкнут в специальных познаниях. Любовь Нордена к «Заблудившемуся трамваю» означает, что он, как и Гумилев, ощущал себя ездоком по невещественному «билету в Индию Духа».

Теперь же этот любитель поэзии признался, что он, подобно Андрееву, писал всю жизнь стихи, которые нигде не публиковал… О них знали люди, знакомые с Норденом ближе, чем я. Теперь эти стихи, отдельные машинописные листки, были показаны и мне. Стихи были вполне профессиональные – экзотические, религиозные, бóльшая часть – в духе Гумилева. Как раз в это время я начал в «Советской Татарии» серию публикаций, посвященных представителям казанского поэтического андерграунда. Я предложил Нордену опубликовать в этой серии часть его стихов. Он не возражал, лишь поинтересовался: не будет ли скромнее сделать это под псевдонимом Иван Недрин (так он подписывал свои поэтические машинописи)? Я ответил, что во времена перестройки ученому-пенсионеру нет смысла скрывать свои поэтические увлечения – печатать нужно под настоящей фамилией. На этом и порешили.

Лучшие стихи Нордена я опубликовал в трех подборках, две из которых появились еще при его жизни. По моей просьбе к первой из них [6] Мустафин написал предисловие. Скоро Виль достал мне на время машинописный сборник поэзии Александра Петровича «Бабье лето», уже не на отдельных листках, а переплетенный, составленный одним из его почитателей. По этой самиздатской книжице, содержащей 55 произведений (всё, что сочинил Норден-поэт), я подготовил и осуществил еще две публикации стихов того, кто является гордостью университетской науки [7], [8]. С тех пор минуло 18 лет, и хотя в Казани с пиететом чтут память профессора и даже появились инициативные группы школьников, по крупицам собирающие факты его биографии, новых публикаций поэзии Нордена не было.

По духу Норден был скандинавом (хотя не только им), о чем свидетельствует следующее его стихотворение, фантастическое путешествие в котором – вполне подстать «Заблудившемуся трамваю»:

КРУИЗ КАЗАНЬ – УПСАЛАКАССАЛА – КАЗАНЬ
Я предчувствую кровавые закаты…
(автоцитата из стихотворения 1923 г.)

Жду огненного неба над кремлем
Опять на скудных берегах Идели,
Как знак того, что кормчий за рулем
И наш корабль спешит к далекой цели.

Сначала мы на север держим путь,
Где голосом старинной сонной саги
Меня зовут забыться и уснуть
В своих пещерах прадеды варяги.

А если не иссякли чудеса,
Пусть яростней гудит дыханье норда!
Я им свои надую паруса
И не войду в расселину фиорда.

Ведь ждет меня за древнею рекой,
Под солнцем, торжествующим в зените,
Мой черный пращур. И сверкает кость
С резным изображеньем Нефертити.

С «нордом», от которого и образовалась фамилия казанского профессора-геометра, всё ясно. А причем тут африканский пращур?

Александр Петрович Норден (1904–1993) происходил по отцу из прибалтийских немецких баронов, а мать его – из ветви, параллельной пушкинской и тоже восходящей к Абраму Петровичу Ганнибалу.

В некрологе, посвященном Александру Петровичу [9], речь шла исключительно о его научных и педагогических заслугах; между тем покойный оставил след и в культуре нашего города. Культурное наследие Нордна не исчерпывается его поэзией. Главное наследие – в душах людей, общавшихся с ним. Двух встреч с этим интеллигентом хватило мне, чтобы с потрясающей конкретностью осознать, чем была «Россия, которую мы потеряли». Более того (и здесь опять уместно процитировать Губермана), – «я вспомнил забытое слово “порода” и понял, как подлинно это понятье».

4. Серебряный век и странники советской ночи

Приходилось слышать: о какой, мол, утонченной духовности Нордена можно говорить, если он был благосклонен к эротико-языческим развлечениям типа «женщина-торт»? Сейчас под этим выражением обычно понимают определенный фасон женского платья, но в эпоху застоя это было подпольное, невысокого пошиба и не лишенное оттенка патологии шоу: выносили красивую обнаженную девушку под прозрачным покрывалом, потом этот покров снимали и выжимали на нее цветные кремы. На глазах у зрителей красавица превращалась в произведение кондитерского искусства – эротический торт. Когда в перестройку пали многие запреты, в том числе и на эротику, такой перфоманс впервые легально провел в 1989 году в помещении одного из московских театров идеолог движения новой эротики Анжей Захарищев фон Брауш. Акция вызвала шумиху – попала на обложку журнала “Time”, на страницы российских периодических изданий; видеосъемку этого зрелища показал по Центральному телевидению В. Молчанов в своей программе «До и после полуночи».

Разрывание церковных оков. В плену Дуггура и Дингры

Интерес, который Александр Петрович проявил к этому зрелищу, показывает лишь, что профессор не был святым: чадо «серебряного века», он нес на себе все духовные нездоровья этой блестящей, плодоносной, но уже упаднической эпохи,– мысль, впервые высказанная мною в 1989 г. в эссе [13]. Упадок коснулся, прежде всего, христианской сердцевины России и проявился не только в конфликтах Л. Толстого, В. Соловьева, Н. Лосского, П. Флоренского с Православной церковью и академическим богословием. Начало века вообще характеризуется активизацией интереса русской интеллигенции к богоискательству, теософии, спиритизму, католицизму, западноевропейским мистикам и восточным учениям, а народный дух нередко перетекал в различные секты (духоборы, молокане и др.).

В такие эпохи на людей сильнее влияют каросса и мир демонов сексуальности – Дуггур, и это влияние отразилось в творчестве и в жизни многих «сребровековцев». В романе Ф. Сологуба «Мелкий бес» (1902) показаны исполненные сексуальных патологий отношения гимназиста Саши Пыльникова c «веселой» барышней Людмилой Рутиловой. Роман М. Арцыбашева «Санин» (1907) вызвал судебные процессы по обвинению в порнографии. Тяжелой эротикой и натурализмом насыщена повесть С. Есенина «Яр» (1915). Гипертрофированный интерес к вопросам пола пронизывает большинство книг В. Розанова.

Метафизика любви, которой посвящена значительная и, может быть, наиболее ценная часть литературного наследия Зинаиды Гиппиус, омрачена тем, что эта красивая женщина и одаренная поэтесса чувствовала себя бисексуальной. Ее интимный дневник «Contes d’amour» (1893) показывает – Гиппиус нравилось ухаживание, тянуло к некоторым мужчинам, но одновременно они ее отталкивали: «В моих мыслях, моих желаниях, в моем духе – я больше мужчина, в моем теле – я больше женщина. Но они так слиты, что я ничего не знаю». Телесная сексуальность была ей практически недоступна. Зинаиде Николаевне нравилось целоваться, потому что в поцелуе мужчина и женщина равны, но половой акт вызывал у нее отвращение и казался безличным [10]. По этой причине ее брак с Д.С. Мережковским носил чисто духовный характер, без интимных отношений, и она играла в нем ведущую, мужскую роль: даже при уличных прогулках он опирался на ее руку. Патологическая маскулинность проявилась и в ее творчестве – Гиппиус-критик выбрала себе мужской псевдоним Антон Крайний, а как поэт все свои стихи писала в мужском роде. Атмосфера некоторых ее поэтических, прозаических и критических произведений так и дышит сексуальным нездоровьем. К примеру, в статье «Зверебог» (1908) она солидаризовалась с теорией бисексуальности О. Вейнингера, а в 1931 г. в докладе «Арифметика любви» для парижского литературного кружка «Зеленая лампа» пропагандировала математическую формулу полового влечения [11].

Не только этой парой разрушались устои традиционного брака. Разве чем-то иным были треугольники А. Блок – Л.Д. МенделееваА. Белый, Осип БрикЛиля Брик – Маяковский, и другие, менее известные?

Вспомним, наконец, об оргиастических сектантских учениях (2: 271), выдвинувших на авансцену русской истории Григория Распутина. Расплатой была Октябрьская катастрофа.

Ядовитый аромат

Сходные мысли уже после меня высказывались и другими авторами. Вот что написала в 1998 г. А. Андреева:

они были представителями того, что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, так любимых Даниилом. Но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Да, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, но дурманящий запах неверности, расшатывания глубоких устоев, по-своему прекрасная, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, а платила за все это – Россия. И – мистически – правильна, справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Расшатывать устои нельзя, нельзя играть с отравой, а этого хватало в Серебряном веке. (ПНК: 32)

Весь этот «ядовитый аромат» инспирирован, конечно, демоническим станом, пытавшимся, как это было в случае с Блоком и другими символистами (путаница с «прекрасной дамой»), извратить стихи В.С. Соловьёва о Мировой Женственности. Хотя и Соловьев в своей поэзии не был безгрешен.

Норден, не чуждый языческих забав, был одним из оторвавшихся от Церкви «странников ночи», как и сам великий духовидец, сердце которого тоже ведь не избежало стремленья древнего ко дну (1: 377). И Д. Андреев, и А. Норден, и К. Васильев, и И. Губерман – все это по-разному проявившиеся, заслуживающие пристального изучения духовные феномены эпохи тоталитаризма, попытки духовного (в том числе и языческого) противостояния мертвечине забывшей о Духе «единственно верной» идеологии.

Люциферизм сребровековцев

В том же 1998 г. С.Л. Слободнюк в своем труде [12] дал гениальный анализ «дьявольских» произведений писателей Серебряного века, служивших Мировому Злу, хотя для некоторых из этих произведений возможны и иные, не столь негативные интерпретации. Во введении к книге автор пишет:

Эта книга – о дьяволе. Точнее – об одном из бесчисленных воплощений Мирового Зла: дьяволе русского модернизма.

Обращение к подобной теме не случайно. Переосмысление важнейших явлений литературного процесса, происходящее в современной науке, требует изучения ряда материалов, ранее исключенных из обращения. Очевидно, что грандиозный образ владыки тьмы занимает в этом ряду весьма почетное место.

«Но как же так?» – возразят одни и приведут в пример длинный список работ, посвященных колдовству, магии, суевериям. «Да, вы правы, – отвечу я, – только вот о литературном дьяволе модернизма там нет ни слова».

«Еще чего! – возмутятся другие. – А как же труды о Мережковском, о Блоке?» «Не стану спорить, – отвечу я, – только вот нечисть, антихристы и прочие это не дьявол, а его свита».

«А Достоевский? А Воланд?» – возопит оппонент. «Воланд? – удивлюсь я. – Так ведь у него была бабушка, перечитайте-ка сцены бала. У дьявола же, как известно, был только один старший родственник – иудео-христианский Бог. Что касается Достоевского, так ведь черти тоже не занимают высоких постов в демонической иерархии, просто мелкая сошка...»

Так что, простите, уважаемые критики, но об истинном дьяволе «серебряного века» не написано почти ничего.

«Все равно нехорошо писать такую книгу, – мрачно заявит неофит от христианства, – это – наваждение и пособничество Сатане». «Так обвините в пособничестве Противнику и отцов церкви, – отвечу я, – они ведь тоже немало внимания уделяли падшему ангелу. А уж если говорить о благочестивых монахах-демонологах...» <…>

от того, что мы не говорим о «сатанинской» литературе, она не перестанет существовать. Как не перестанет существовать и антисистема, породившая ее. Ибо антисистема вечна, как вечно стремление извращенного ума противопоставить жизни смерть, объявив последнюю подлинным бытием. <…> антисистема страшна не только своей идеологией, но и тем, что обычно проявляет себя открыто лишь тогда, когда бороться с ней уже невозможно. Л.Н. Гумилев прекрасно доказал это в своем исследовании трагедии хазар. Поэтому в определенной степени мое сочинение преследует цель показать, как можно диагностировать болезнь еще на ранних стадиях поражения организма этноса. (С. 5-7).

5. Следы знакомства с Норденом в творчестве Андреева

Интересно, что уже после Великой Отечественной войны и Нордену и Андрееву пришлось иметь дело с многомерными пространствами. Первый распространил на них открытый им метод нормализации, сумел с помощью теории комплексных чисел свести изучение четырехмерных пространств к двумерным; второй – воочию видел четырехмерные миры шрастров и затомисов и описал мучения монад, попавших в Гашшарву – двумерный демонический мир.

Но если русский Сведенборг не говорил потомку Ганнибала о своей поэзии, то есть все основания считать, что геометр говорил Духовидцу о геометрии. Ведь чем еще мог быть интересен Даниилу Леонидовичу Норден, как не своими профессиональными познаниями? И в поэзии Андреева остался знак, подтверждающий мою догадку.

В стихотворении «Другу юности, которого нет в живых (Второе)» (3.1: 453-454), помимо геометрической метафоры диаметр ночи», встречаем поразительные для Даниила Леонидовича слова:

К Сокольникам, в Сущёво, в Симоново
Блестела сырость мостовых,
И скользкое пространство риманово
Сверкало в чёрной глади их.

В римановом пространстве евклидова геометрия действует, но лишь в качестве частного случая. Уразумение этого факта требует определенного уровня абстрактного мышления. Между тем, как свидетельствует Алла Александровна, Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. (ПНК: 47).

В камере Владимирского Централа Андреев вспомнил об Александре Петровиче и наградил слегка видоизмененной его фамилией своего персонажа в «Новейшем Плутархе». Вымышленный голландский писатель Доувес ван Ноорден (1860–1936) снабжен и некоторыми психологическими чертами своего российского однофамильца: автор характеризует его как неистощимо добродушного, всем сочувствующего, в меру веселого наблюдателя, любящего больше всего домашний уют, безобидную шутку, уравновешенных жизнерадостных людей, занятых то легким, приятным трудом, то безвредными развлечениями (3.2: 282).

Любопытно, что смерть своего героя Андреев обозначил тем годом, когда он, видимо, познакомился с Норденом реальным. Трудно в точности объяснить, каким мистическим мотивом при этом руководствовался автор, знавший, что литературные персонажи существуют не только на бумаге. Но способность предвосхищать будущие события Даниил Леонидович проявил еще раз – в 75-летнего ван Ноордена влюбилась 20-летняя Долорес; 70-летнему Нордену ответила взаимностью Лиля, которая была вдвое моложе его и оставалась с профессором до самой его смерти, оказавшись удачливее пылкой молодой испанки, так и не вкусившей всю полноту счастья (3.2: 284) с объектом своей страсти. Союз Нордена с Лилей возник, когда Андреева уже более 20 лет не было в живых.

Список литературы

1. Белгородский М. Заметки о феномене духовидения; // Советская Татария. – 1989. – 15 апр., № 87-88. – С. 12-13, портр. – (Гипотезы).
Белгородский М. О судьбе, жене и книге духовидца // Советская Татария. – 1989. – 22 апр., № 93-94. – С. 12-13, портр. – (Наследие); http://mbelgor.narod.ru/da/145.htm

2. Козырев Б.М. Письма о Тютчеве / Примеч. М.Л. Гаспарова и А.Е. Тархова // Ф.И. Тютчев / АН СССР. Институт мировой литературы им. А.М. Горького; Государственный литературный музей-усадьба «Мураново» им. Ф.И. Тютчева. Кн. I. – М.: Наука, 1988. – С. 70-131. – (Литературное наследство; Т. 97); читать http://www.tyutchev.ru/t10.html

3. Письма А.А. Андреевой М.Н. Белгородскому, 3 мая 1989 г. и 19 сентября 1992 г. Оригиналы хранятся у адресата.

4. Смирнов Г.Б. На экскурсии. – http://www.maxvoloshin.ru/my_house_11/

5. Булгаков С. Лозанская Конференция и папская энциклика // Путь. № 13. – 1928. – Октябрь.

9. Норден Александр Петрович // Вечерняя Казань. – 1993. – 17 февр., № 19. # Некролог.

10. Кон И.С. Лунный свет на заре: Лики и маски однополой любви. – М.: Олимп; ООО «Фирма “Издательство ACT”», 1998. – 496 с.; ил. – Ч. 2. Сквозь пространство и время. – http://sexology.narod.ru/chapt505.html

11. Гиппиус З. Зверебог // Образование. – 1908. – № 8. – С. 18-27; Арифметика любви: Речь в «Зеленой лампе» // Числа: Книга пятая. – Париж, 1931. – С. 153-161.

12. Слободнюк С.Л. «Идущие путями зла…». – СПб.: Алетейя, 1998; в «Шкатулке Розы Мира».

Некоторые части этой статьи были опубликованы ранее в газетах (1989 г., 1993), научном издании (2004), журнале (2004) и Интернете (2009).

Интеллигент

Опубликовано в качестве предисловия к [6].

Александр Петрович Норден известен в Казани прежде всего как крупный ученый, долгие годы стоявший во главе городского математического общества, сорок лет возглавлявший известную всему миру казанскую геометрическую школу.

Норден принадлежит к тому довольно редкому в наше время типу ученых, которые, достигая высочайшего совершенства в своей области науки, не ограничивают себя лишь этими рамками, а широтой своих интересов охватывают не только смежные дисциплины, но проникают, причем глубоко проникают, в такие сферы человеческой деятельности, как философия, искусство, литература, ощущая себя здесь вполне свободно и естественно.

Такого типа творцы и любомудры, наделенные к тому же неистощимым зарядом эмоциональности и обладающие великим богатством духовности, окрещены в нынешнем русском языке емким именем – Интеллигент. Норден в полной степени соответствует этому имени. В нем есть все от этого большого понятия: и свободное владение несколькими европейскими языками, и прекрасная, насыщенная оттенками и интонациями родная русская речь, и ребячливо-искреннее восхищение красотой вдохновенного творчества художника, композитора, поэта, и пронизывающее познание религии, философии, истории... Удивительный он человек – Александр Петрович Норден!

Стихами Норден увлекся с раннего юношества, которое у него совпало со взлетом «серебряного века» русской поэзии. Наиболее чтимыми и дорогими для него поэтами были Александр Блок, Марина Цветаева, а из поколения «чуть постарше» – Алексей Толстой, Владимир Соловьев. Но самым близким, самым любимым был и остался для него Николай Гумилев... Стихи этого поэта Александр Петрович знал в большом количестве, запомнив их, по-видимому, еще в юности, он мог читать их наизусть «целыми пачками», иногда в течение всей ночи. (Еще одна его поразительная черта – феноменальнейшая память, и не только на стихи).

И еще – обостренное чутье на истинно поэтическое...

Когда в середине (или в конце) шестидесятых. годов нам довелось впервые услышать Владимира Высоцкого (добыли мы тогда одну из первых магнитофонных лент с его записями), Александр Петрович после того, как, оставив ленту у себя, прослушал ее несколько раз кряду, сказал со слезами на глазах: «Этот молодой человек – гениален...». Вот так – ни больше, ни меньше...

Сам Александр Петрович тоже писал стихи. Писал их в течение всей своей жизни, но, как говорится, урывками.

Сегодня, в канун 85-летия Александра Петровича Нордена предлагаем читателям познакомиться и с этой гранью личности известного и заслуженного ученого.

Уважаемый Александр Петрович, сердечно поздравляем Вас с Вашим юбилеем и... с первой публикацией Ваших стихотворений! Желаем здоровья и творческих успехов!

Виль МУСТАФИН.

Предисловие к публикации стихов Нордена в газете «Наука» [7]

Опубликовано без подписи. Автор – Владимир Игоревич Герасимов, в то время редактор многотиражки «Наука», позже – главный редактор «Банковской газеты» (г. Казань), начальник пресс-центра Национального банка Республики Татарстан, директор ОО «Банковская ассоциация Татарстана», руководитель фирмы «Копейка».

Стихи он начал писать в ранней юности, а первую публикацию их увидел лишь в канун своего 85-летия. Но поэзию Нордена знали. Знали, потому что она была неотъемлемой частью этого большого ученого, этого интеллигента высокой пробы. Поэзия Нордена, его личность оказали большое духовное влияние не на одно поколение казанских ученых.

Воспитанник Московского университета, он в 33 года стал доктором. С 1945 года заведовал кафедрой геометрии КГУ. 40 лет возглавлял Казанскую геометрическую школу. Норден – продолжатель традиций Лобачевского. Он создал оригинальный метод нормализации, который нашел далеко идущие приложения в дифференциальной геометрии.

Норден – талантливый редактор. Он был ответственным редактором журнала «Известия вузов. Математика», полного собрания сочинений Лобачевского и т.д.

Норден – признанный лидер научной общественности. Много лет он был бессменным председателем Казанского физико-математического общества.

В поэзии ему наиболее близок Николай Гумилев. Но у Нордена свой голос, свой мир.

Предисловие к публикации стихов Нордена в журнале «Панорама» [8]

Родившийся более чем за десять лет до революции, выросший и воспитывавшийся в интеллигентной семье Саша Норден,– в будущем известнейший ученый-математик, профессор Казанского университета Александр Петрович Норден,– сумел сохранить в себе и пронести бережливо через всю свою жизнь то, что было им почерпнуто в годы ранней молодости, а именно – высокую духовность и истинную интеллигентность.

Стихов он помнит множество и может всю ночь напролет читать наизусть и Гумилева, и Цветаеву, и других поэтов «Серебряного века» России. Крупицы этого «серебра» блещут и в его собственных стихотворениях, часть из которых представляется сегодня на страницах журнала.

Виль МУСТАФИН.
НОРДЕН Александр Петрович
Текст некролога [9].

Наша наука понесла тяжелую утрату. 13 февраля на 89-м году жизни скончался выдающийся геометр, заслуженный деятель науки Российской Федерации и Татарстана, доктор физико-математических наук, профессор Александр Петрович Норден.

Александр Петрович родился 24 июля 1904 года в Саратове, В 1926 году А.П. Норден поступил на математическое отделение Московского университета, а в 1932-м, после окончания аспирантуры, защитил кандидатскую диссертацию. Через пять лет им была защищена докторская диссертация «О внутренних геометриях поверхностей проективного пространства». В ней был разработан новый метод – метод нормализации, позволивший с единой точки зрения изложить основные факты проективно-дифференциальной геометрии поверхностей, а также геометрии любой подгруппы проективной группы. С помощью этого метода были установлены глубокие связи классической геометрии с теорией пространств аффинной связности.

С 1930 года Александр Петрович ведет преподавание на физическом факультете МГУ в качестве ассистента, затем доцента и профессора. В 1941-м Александр Петрович назначается заведующим кафедрой математики Новосибирского института военных инженеров транспорта. С 1945 по 1980 год он руководил кафедрой геометрии Казанского госуниверситета. А.П. Норден с момента создания всесоюзного журнала «Известия вузов. Математика» и на протяжении многих лет был его главным редактором. Высокий уровень журнала был признан мировым математическим сообществом. Вскоре журнал стал переводиться в США.

Наиболее интенсивный период научно-педагогической деятельности А.П. Нордена связан с Казанью. В послевоенный период а Казани работала группа геометров, учеников профессора П.А. Широкова, исследования которых были близки Нордену. Александр Петрович продолжает развивать метод нормализации и приходит к открытию сопряженных связностей. Он распространил этот метод на многомерные пространства и применил его в линейчатой и конформной геометриях и в геометриях подгрупп проективных групп. Внимание А.П. Нордена также привлекает возможность свести изучение геометрических вопросов многомерных пространств с помощью применения комплексных чисел к свойствам пространств более низкого числа измерений, в частности, от четырехмерных пространств перейти к двухмерным. Им и его учениками была построена теория биаксиальных и биаффинных пространств. За цикл работ Александру Петровичу в 1946 году была присуждена первая университетская премия.

Нордену принадлежат глубокие комментарии к работам Н.И. Лобачевского. За активное участие в издании полного собрания сочинений научных трудов Николая Ивановича он совместно с профессором Б.Л. Лаптевым в 1952 году был удостоен первой университетской премии.

Активнейшая научно-педагогическая деятельность Александра Петровича способствовала успешной подготовке аспирантов. Число кандидатов физико-математических наук, воспитанных Норденом, превышает 30, шесть из них стали докторами наук.

Высокое педагогическое мастерство А.П. Нордена, строгий научный подход нашли свое отражение в созданных им учебниках и монографиях: учебник «Дифференциальная геометрия» был -переведен на украинский, корейский и немецкий языки, фундаментальная монография «Пространства аффинной связности» была отмечена первой университетской премией (1957 год) и выдержала два издания. Учебными пособиями к спецкурсам являются монографии «Теория поверхностей», «Элементарное введение в геометрию Лобачевского» и «Элементы конформной геометрии».

1 декабря 1992 года в связи с 200-летием со дня рождения Н.И. Лобачевского Александр Петрович первым из геометров был награжден медалью им. Н.И. Лобачевского «За достижения в области геометрии».

Деятельность профессора А.П. Нордена высоко оценена государством. Он был удостоен почетных званий заслуженного деятеля науки ТАССР (1954 г.) и РСФСР (1964 г.) и награжден орденами Трудового Красного Знамени и «Знак Почета».

Светлая память об Александре Петровиче навсегда сохранится в наших сердцах.

Коноплев Ю.Г., Замов Н.К., Соломонов Б.Н., Николаев М.В., Вишневский В.В., Заботин Я.И., Широков А.П., Шапуков Б.Н., Шерстнев А.Н., Арсланов М.М, Габдулхаев Б.Г., Молокович Ю.М., Жегалов В.И., Бухараев Р.Г., Ляшко А.Д., Володин И.Н., Кайгородов В.Р., Чибрикова Л.И., Изотов Г.Е., Подковырин А.С., Шурыгин В.В., Фомин В.Е., Малахальцев М.А.

Воспоминания, опубликованные в журнале «Казань»

Опубликованы совместно с [16] в «норденовском» номере журнала.

редисловие>

В нынешнем году исполнилось сто лет со дня рождения Александра Петровича Нордена – выдающегося казанского математика, оказавшего существенное влияние на направление геометрических исследований во второй половине XX века у нас в стране и за рубежом.

С его именем связаны значительные страницы истории Казанского университета. Он обладал ярким педагогическим талантом, его лекции помнят многие поколения студентов.

Более тридцати лет он был председателем Казанского физико-математического общества. Заслуженному деятелю науки ТАССР и РСФСР А.П. Нордену в 1992 году была присуждена медаль имени Н.И. Лобачевского «За выдающиеся работы в области геометрии».

Столетие со дня рождения А.П. Нордена широко отмечается в Казанском университете.

Борис ШАПУКОВ
Геометр по натуре

Александр Петрович Норден приехал работать в Казань из Новосибирска. Причиной его переезда сюда стало печальное обстоятельство: в 1944 году скоропостижно скончался заведующий кафедрой геометрии Пётр Алексеевич Широков. Было ему всего сорок девять лет, но он многое успел сделать. В частности, создал кафедру геометрии и основал казанскую геометрическую школу, возродив в Казани исследования по неевклидовым геометриям и их обобщениям.

У Широкова было несколько талантливых учеников, и один из них, тогда ещё доцент, Борис Лукич Лаптев временно возглавил кафедру. Но было ясно, что на этой должности нужен человек, уже имеющий вес в научной среде, широко известный своими научными достижениями и способный возглавить геометрические исследования в Казанском университете. По предложению Чеботарёва и Лаптева ректор университета направил официальное предложение Нордену, в то время заведующему кафедрой математики в Новосибирске. Лучшую кандидатуру едва ли можно было найти. Воспитанник московской геометрической школы, он в 1937 году в возрасте тридцати трёх лет защитил докторскую диссертацию, в которой создал общий метод изучения поверхностей проективного и неевклидовых пространств, так называемый метод нормализации. Это был результат на уровне мировых достижений.

К сентябрю 1945 года Александр Петрович переехал в Казань. С тех пор этот город стал его второй родиной. Молодой, полный энергии и замыслов, он быстро вписался в казанскую жизнь и вскоре был избран председателем Казанского физико-математического общества. Обладая огромной работоспособностью, Александр Петрович взял на себя чтение основных геометрических курсов,возобновил работу геометрического семинара, начал активную работу с аспирантами. Вскоре вышел из печати и его учебник «Дифференциальная геометрия», переведённый затем на ряд языков. В 1957 году его переработанный вариант вышел в качестве основного учебника для университетов страны.



Некоторые публикации Нордена того времени говорят о том, что он очень внимательно ознакомился с научным наследием П.А. Широкова и работами других казанских математиков. Сплав идей Широкова с его собственными привёл в дальнейшем к замечательным результатам, которые на долгие годы определили направление научных исследований казанской геометрической школы.

Норден проявил глубокий интерес к научному наследию Н.И. Лобачевского. В 1943 году в Казани состоялась научная конференция, посвященная 150-летию со дня рождения великого геометра. Она была организована Казанским университетом и физико-математическим отделением Академии наук СССР, многих сотрудников которого тогда, в военные годы, эвакуировали в Казань. На этой конференции и решили осуществить, наконец, издание полного собрания сочинений Лобачевского. Несмотря на трудности военного времени, эта работа началась. Редколлегию возглавил учитель Нордена В.Ф. Каган, известный своими многочисленными трудами по истории неевклидовых геометрий. Прибыв в Казань, Норден вместе с рядом казанских математиков подключился к этой работе, войдя в состав редколлегии. А она была далеко не простой. Требовалось снабдить работы Лобачевского, написанные очень лаконично и часто на французском или немецком языке, обзорами и вводными статьями, дать к ним многочисленные комментарии и примечания, проверить вычисления, уточнить некоторые даты. В результате «Гостехиздат» в 1946–1951 годах издал пятитомное собрание сочинений Лобачевского. Эта работа увлекла Нордена настолько, что и в дальнейшем он не раз обращался к различным вопросам, связанным с геометрией Лобачевского и развитием его идей. В 1953 году он написал книгу «Элементарное введение в геометрию Лобачевского», доступную школьникам и студентам младших курсов (вскоре она была переведена на немецкий и китайский языки), а статья «Гаусс и Лобачевский» в «Историко-математических исследованиях» даёт новый взгляд на историю открытия новой геометрии.


<Ю.В. Дубяго – жена крупного казанского астронома Александра Дмитриевича Дубяго (1903–1959).>

Я познакомился с Александром Петровичем в сентябре 1954 года на традиционной встрече преподавателей физико-математического факультета с первокурсниками. Но более полное о нём впечатление получил лишь в следующем учебном году; когда он читал нам годовой курс дифференциальной геометрии. Читал блестяще! Больше всего поразило то, что зачастую он доказывал теоремы, не делая никаких вычислений. Александр Петрович неторопливо прохаживался около доски, глядя куда-то в потолок поверх наших голов, и рассуждал. Логика мышления у него была потрясающей! В таком же стиле, кстати говоря, написан у него и учебник по этому предмету, другие книги. В дальнейшем мне довелось слушать его специальные курсы, доклады на семинарах и конференциях. Он был геометром по самой своей натуре, аналитические выкладки у него всегда стояли на втором месте и были лишь вспомогательным средством для достижения результата. Теперь слушаешь иногда на семинаре приезжих диссертантов, с тоской глядишь на море формул и добрым словом вспоминаешь Александра Петровича.

Поступив в аспирантуру в 1959 году (моим научным руководителем был профессор Лаптев), я через два года по предложению Нордена перешёл на заочное обучение и начал работать ассистентом. Дело в том, что в 1960 году физмат разделился на два факультета – механико-математический и физический. От кафедры геометрии отпочковалась кафедра теории относительности и гравитации во главе с Алексеем Зиновьевичем Петровым, и для проведения занятий не хватало преподавателей. А ведь кроме дневного на мехмате были тогда ещё вечернее и заочное отделения. Оба они со временем, слава Богу, были закрыты. В те годы кафедра геометрии, как впрочем и все другие математические кафедры до переезда в новый корпус, располагалась на втором этаже «геометрички». Так называлось двухэтажное здание на углу улиц Лобачевского и Ленина (теперь Кремлёвской). Там же располагались библиотека геометрического кабинета, ас 1957 года ещё и редакция всесоюзного журнала «Известия высших учебных заведений. Математика», ответственным редактором которого назначили Нордена. Теснота была ужасная, места для членов кафедры там, конечно, не было, а был лишь кабинет Нордена. В нём находились большой стол, громадные старинные шкафы до потолка, набитые книгами, гипсовый бюст Лобачевского. Из достопримечательностей выделялась личная печатка Лобачевского, которую Норден позже передал в Музей истории университета. В этот кабинет мы, молодёжь, входили робко и с большим почтением к его хозяину. И дело было не только в его громадном научном авторитете. Он был человеком довольно властным и при случае мог очень жёстко спросить.

Заседания геометрического семинара проходили там же, в «геометричке», по вторникам в большой угловой аудитории. Из окна были видны сквер и памятник Лобачевскому. Так что великий геометр вдохновлял нас к научному творчеству. Во время заседаний каждый занимал место, положенное ему в соответствии с негласной иерархией. В первом ряду сидели сам Норден, то и дело дымя сигаретой, профессора Б.Л. Лаптев, А.З. Петров и В.И. Шуликовский, а также доцент пединститута В.Г. Копп. Приезжавшим докладчикам место из уважения отводилось также в первом ряду. Практически все геометры Советского Союза, да и многие зарубежные (тогда в основном из социалистических стран) почитали за честь приехать в Казань с докладом. На последних двух рядах сидели, конечно, аспиранты. По мере приобретения учёных степеней и званий шло перемещение с дальних рядов на более близкие. Например, со временем я оказался во втором ряду рядом с тогда доцентами В.В. Вишневским, А.С. Подковыриным, Г.В. Бушмановой, Г.Е. Изотовым, И.В. Зуевым, Александром Петровичем Широковым, сыном Петра Алексеевича, и его супругой Н.В. Талантовой. Все они были учениками Нордена.

Постепенно я стал разбираться в сложных взаимоотношениях сотрудников кафедры. В общем-то это был довольно дружный коллектив, но на самом деле всё обстояло не так просто. Приняв кафедру через год после смерти Широкова, Норден всё-таки ещё многие годы воспринимался учениками Петра Алексеевича как пришелец со стороны. По-видимому; сказывались и горечь утраты любимого учителя, и какое-то чувство ревности.

Вспоминаются эпизоды, характеризующие деятельную натуру Нордена. Один из них связан с его учеником Александром Петровичем Широковым, которого Норден очень ценил и уважал. К началу шестидесятых годов Широков уже имел ряд блестящих результатов, которые были значительным развитием идей комплексной геометрии. Норден неоднократно говорил, что пора бы начать оформление докторской диссертации и выходить на защиту. Но Широков в присущей ему мягкой манере всё отнекивался – надо бы, мол, изучить ещё тот или иной вопрос. Наконец, дело дошло до того, что Норден в жёсткой форме потребовал оформить диссертацию и сам начал переговоры с возможными оппонентами. Так благодаря его настойчивости в 1966 году состоялась защита докторской диссертации. Прошла она блестяще, и всем стало ясно, что на кафедре сформировалось новое мощное научное направление.

Другой эпизод связан опять-таки с А. П. Широковым, с историей его пятилетнего руководства кафедрой теории относительности и гравитации. Дело в том, что А.З. Петров в 1970 году уехал в Киев, в Институт теоретической физики Академии наук Украинской СССР. На кафедре остались его ученики, хотя уже и защитившие кандидатские диссертации, но ещё не имевшие достаточного авторитета в научной среде. Норден чувствовал свою ответственность за эту кафедру. Нельзя было допустить, чтобы она. обладавшая большим научным потенциалом и до сих пор единственная в мире по своему научному профилю, была расформирована или превратилась в заурядную кафедру математики на физическом факультете. Но наибольшее беспокойство вызывала судьба созданного Петровым научного семинара по теории относительности и гравитации, который имел к тому времени уже всемирную известность. Решение Нордена было единственно правильным – рекомендовать учёному совету университета утвердить на должность заведующего кафедрой Широкова. Он был непременным участником семинара, знал обо всех событиях на кафедре и, кроме того, его всегда интересовали вопросы, связанные с приложениями геометрии к механике и теоретической физике. Но вот тут, когда во всех инстанциях уже была достигнута полная договорённость, Норден столкнулся с упорным нежеланием Александра Петровича переходить на другую кафедру. Конечно, Широков понимал всю важность вопроса, но понимал и то, что ему неизбежно придётся в какой-то мере пожертвовать своими научными исследованиями и заняться административными делами, а он ни тогда, ни позже не любил этого. Норден, безусловно, добился своего. Случайно я оказался свидетелем финала этой истории. Заскочив как-то в кабинет к Нордену по какому-то делу, я услышал, как он со свойственной ему напористостью убеждал Широкова взять кафедру на себя. В итоге пришлось Александру Петровичу поработать там пять лет, оставив после себя самые добрые воспоминания.

Не раз убеждался в доброте и человечности Александра Петровича, особенно по отношению к тем, кого он любил и уважал. В 1975 году у меня умер отец. В обычной в таких случаях суматохе я не обратил особого внимания на то, как Норден спросил меня, когда и где состоятся похороны. Уже во время погребения, когда я решил сказать несколько слов прощания, увидел Александра Петровича. В его глазах было столько скорби и сочувствия! Помню этот момент, эти горестные глаза до сих пор.

Шапуков Борис Никитович – доктор физико-математических наук, заведующий кафедрой геометрии Казанского государственного университета.

Виктор ФОМИН
Последний зубр

Впервые я услышал эту фамилию – Норден, став студентом первого курса мехмата Казанского университета в 1966 году. Воображение нарисовало мне льдины, торосы, северное сияние и среди айсбергов мужественных бородатых полярников Фритьофа Нансена, Нильса Норденшельда, Георгия Седова и Александра Петровича Нордена. Но увидел и познакомился я с Александром Петровичем только на третьем курсе. На кафедре геометрии, которая тогда располагалась в здании геометрического кабинета во дворе университета, на кожаном диване сидел и курил энергичный и бодрый мужчина (хотя А.П. Нордену было уже шестьдесят четыре года, назвать его стариком никак было нельзя), явно не полярник – без бороды и без усов, но с заметным животиком и румянцем на щеках (позже Александр Петрович рассказывал мне, что из-за румяных щёк однокашники в гимназии прозвали его «Марусей»). Первое впечатление от нашей встречи у меня осталось не самое благоприятное. Я пришёл вместе с профессором Александром Петровичем Широковым к заведующему кафедрой А.П. Нордену договориться о переводе меня на индивидуальный план. Оба Александра Петровича начали друг другу предлагать стать моим научным руководителем, приводя различные причины для отвода собственной кандидатуры. Меня это обидело, хотя всё объяснялось тем, что оба профессора меня плохо знали, я учился в группе математиков-прикладников, специализировался по теории вероятностей, и геометрия для меня была хобби. В конце концов моим научным руководителем согласился стать А.П. Широков.

Согласно индивидуальному плану я должен был прослушать спецкурс «Риманова геометрия и тензорный анализ», который читал А.П. Норден. Первая геометрическая аудитория, в которой читался этот спецкурс, всегда была переполнена студентами и слушателями факультета повышения квалификации преподавателей. Лектором Александр Петрович был замечательным, лекции он сопровождал рассказами о своих встречах с известными учёными, экскурсами в историю и другие разделы математики. Вспоминаются некоторые фразы из его лекций: «...А термины контравариантные и ковариантные координаты вектора впервые ввёл в обиход ваш покорный слуга...», «...Мне доводилось встречаться с Кэлером1 в Германии, он был убеждённым нацистом, на лацкане пиджака носил значок с изображением свастики...», «... В нашей Академии наук до сих пор царит дух Остроградского2...». Кстати, на своих лекциях Александр Петрович безбожно курил, что в те годы слушателями воспринималось как неизбежное приложение к лекциям, вроде мела и тряпки.

Надо сказать, что Александра Петровича многие побаивались из-за его острого языка и резких высказываний. «Неистовый Норден» – так называли его в ректорате университета. Я первое время всего этого не знал и, уже работая на кафедре ассистентом, по неопытности вёл себя довольно нагло и опрометчиво. Помню, как Казанское телевидение решило устроить передачу о мехмате и вычислительном центре университета. Мы на кафедре собрались обсудить содержание передачи. Александр Петрович зачитал проект своего вступительного слова и предложил высказывать свои замечания. Никаких критических замечаний не было и быть не могло, и тогда я высказал своё мнение, что вступительное слово, на мой взгляд, получилось очень напыщенным. Повисла тягостная тишина. Но я уже не мог остановиться... Александр Петрович попросил меня помолчать и предложил мою кандидатуру в качестве ведущего передачи. Возможно, это была месть за критику. Конечно, в ведущие я не годился, но согласился, так как второй ведущей предполагалась очень красивая студентка, с которой мы должны были ходить по вычислительному центру, и она, тыча пальчиком в различные приборы, спрашивать: «Что это такое? А это зачем?». Но когда я ей сказал, что по сценарию она выглядит довольно глупо, она задумалась и стала отказываться от участия в передаче. К счастью или к несчастью для меня, эта передача так и не состоялась по простой причине, о которой заранее не подумали: здание вычислительного центра в те годы не было телефонизировано.

Иногда мне приходилось принимать вместе с А.П. Норденом экзамены у студентов. Александр Петрович не терпел списываний, в таких случаях он часто обращался ко мне: «Смотрите, смотрите, вон та девушка списывает, пойдите, отнимите у неё шпаргалку». Я не реагирую, роль Цербера меня не прельщает, кроме того я знаю, что пока дойду до студентки, шпаргалка будет уже спрятана в недоступном для меня месте. Всё это я объясняю Александру Петровичу, он нехотя соглашается со мной, но списывающая студентка теперь обречена. Другой случай, свидетелем которого я был: студентка, получившая на экзамене двойку, пришла на пересдачу хорошо подготовившись. Какой вопрос экзаменатор ей ни задаст, следует быстрый как из пулемёта ответ. Ещё вопрос, и опять пулемётная очередь – тра-та-та-та-та. Александр Петрович доволен: «Ну, давайте книжку». Студентка, знающая о карах, постигающих списывающих, с испугом спрашивает: «Какую книжку? Я всё выучила наизусть, у меня нет никакой книжки». «Ну, эту самую, зачётную книжку!». В ответ восторженный визг и радостное подпрыгивание.

В последние годы жизни Александр Петрович часто болел, на кафедре не появлялся, работал дома. Когда я навещал его, он мне много рассказывал о своей жизни, жалко, что я не записывал, поэтому мои воспоминания носят отрывочный характер. Вот что я помню из рассказов о его детстве, которые законспектировал по памяти. Глаза рассказчика при этом были лукавые, с хитринкой, как будто он предупреждал слушателя: «Хотите – верьте, хотите – нет, но дело было так...».

«Летом 1914 года, когда было совершено сараевское покушение, я с родителями находился на территории Германии, в Польше, в городке Н3. Мать моя – настоящая светская дама – по вечерам часто уходила из дома в гости. Помню, что я не мог заснуть, пока она не вернётся и не прочитает мне сказку, которую она как фокусник доставала из-под шали. После ультиматума, предъявленного кайзером России, стало ясно, что войны не избежать. Мы думали, что война продлится не больше трёх месяцев, так как кайзер и царь незадолго до этого обменивались любезными посланиями, да и были в родственных отношениях. И поэтому мы сначала решили переждать войну в Германии, где во время войны, наверняка, порядка будет больше, чем в России. Но потом мы переехали границу и остановились на железнодорожной станции НН, где начальник из милости дал нам ночлег, но на другой день попросил нас из-за отсутствия документов вернуться назад в Германию. Когда мы вернулись в Н, на другой день была объявлена война. Мы опять поехали в НН, нигде не встретив ни одного солдата, ни русского, ни немецкого. На следующий день в НН вступили немцы-баварцы – добродушные люди, очень вежливые и приятные. Но в этот же день НН был объявлен на военном положении, издан приказ, что за нарушения комендантского часа каждый десятый мужчина будет расстрелян, вот тебе и добродушные баварцы... Через несколько дней немцы оставили город, и мы доехали до Москвы».

А вот его рассказ о 1941-м годе:

«В 41-м, когда немцы подходили к Москве, я бежал в Новосибирск. Я был уверен, что немцы возьмут Москву, хотя окончательная победа и будет за нами. Но я трус, я представил, что немцы предложат мне возглавить кафедру или университет, пригрозив расстрелять сына и отдать жену в публичный дом, и я соглашусь, став предателем. Поэтому я уехал из Москвы в Новосибирск».

О Новосибирском институте инженеров железнодорожного транспорта у Александра Петровича остались самые плохие воспоминания. Институт он называл мачехой, а Казанский университет – мамой.

Александр Петрович быстро ухватывал суть любой проблемы и находил неординарные решения. Как-то раз я начал рассказывать ему о темах курсовых работ для студентов, которые я приготовил. Темой работ были бесконечномерные пространства, которыми на кафедре, кроме меня, никто не занимался, поэтому я не был уверен, что собеседнику будет всё понятно. Я рассказал ему об одной задаче, над решением которой сам ещё не думал. Александр Петрович на несколько секунд задумался и сказал мне ответ и способ решения этой задачи, чем меня очень удивил. Александр Петрович относился ко мне по-доброму, хотя я и не оправдал тех надежд, которые, как мне кажется, он на меня возлагал.

Александр Петрович Норден не был аскетом. Он любил вино и женщин, солёный анекдот и хорошие стихи и песни, но больше всего любил геометрию и фанатично был предан ей. Он был одним из зубров, которых в нашей сегодняшней жизни, увы, уже не осталось.

Фомин Виктор Егорович – доцент кафедры геометрии Казанского государственного университета.

_______

1 Кэлер Э. (Кöhler Е.) – немецкий геометр, ввёл понятие кэлерова пространства (1933), широко используемое в геометрии, ранее определённого казанским геометром П.А. Широковым как А-пространство.

2 Остроградский М. В. (1801–1861) – русский математик, академик Петербургской академии наук, дал отрицательный отзыв на работу Н.И. Лобачевского по неевклидовой геометрии.

3 Названия населенных пунктов я не помню (прим. автора).

Галина БУШМАНОВА
Встречи под портретом Лобачевского

Начало 1945 года... Из окон геометрического кабинета было видно, как во дворе университета появилась лошадь, которая везла багаж приехавшего профессора Александра Петровича Нордена. Он с семьёй поселился в правом крыле главного здания, где несколько аудиторий кафедры механики были переделаны под его квартиру.

Обстоятельства сложились так, что я стала первой его казанской аспиранткой.

Александр Петрович был очень внимательным и очень доброжелательным руководителем аспирантов. Мы регулярно встречались с ним либо в его кабинете в «геометричке» под портретом Лобачевского, либо у него дома. Он для своих подопечных никогда не жалел времени: проверял, что сделано, давал указания. Заражала его увлечённость наукой. Казалось, что Александр Петрович никогда не отвлекается от неё. Знаю, что и летом, живя на даче в Кзыл Байраке, он не прекращал занятий геометрией. Трудоспособность у него была удивительная.

После защиты диссертации я стала аспиранткой кафедры геометрии, Александр Петрович был моим учителем и в педагогической деятельности. Я посещала его лекции, вела практические занятия.

Александр Петрович был изумительным лектором. Самые сложные вопросы математики в его изложении становились понятными. Он говорил лаконично, чётко. Свои лекции по дифференциальной геометрии и теории поверхностей Александр Петрович оформил в виде учебников для студентов. Этими учебниками студенты пользуются и поныне. Они являются образцом ясности, доступности изложения.

Учитель внимательно следил за моими первыми практическими занятиями со студентами. Иногда на них приходила вся кафедра. Критика всегда была доброжелательной, замечания делались в не обидной форме. И Александр Петрович, и Борис Лукич Лаптев учили меня, как надо работать. На моём пятидесятилетии Александр Петрович шутя говорил, что он имел возможность следить за тем, как я веду занятия, лёжа в кровати, так как аудитория в «механичке», где шло занятие, только стеной отделялась от квартиры Александра Петровича, и слышно было хорошо.

Вместе с Александром Петровичем я написала ряд статей по геометрии, а затем мы выпустили пособие для студентов-геометров. Интересно, что когда был готов тираж этой книги, печатавшейся в университете, и Александр Петрович увидел обложку, на которой авторы были написаны в таком порядке: А.П. Норден, Г.В. Бушманова, он, проявив принципиальность, потребовал переделать эту обложку для всего тиража – поставить авторов в алфавитном порядке.

У Александра Петровича была замечательная семья: жена Елена Александровна и сын Пётр. Очень дружелюбно относилась к ученикам мужа Елена Александровна. Мне приходилось бывать у них дома, и редко хозяйка отпускала без чая. Она интересовалась жизнью учеников Александра Петровича, старалась сделать им приятное. До сих пор моя дочка хранит книжку «Первоклассница», которую Елена Александровна подарила ей, когда та пошла в школу Сыну Александра Петровича в 1945 году исполнилось лет десять. Это был живой, всем интересующийся мальчик. Александр Петрович с гордостью рассказывал, что его Петя пишет романы, сам печатает их на машинке.

Общение с Александром Петровичем определило всю мою жизнь. Благодаря ему я стала тем, кем была: девятнадцать лет проработала в университете от лаборантки до доцента, затем заведовала кафедрой математики в Казанском ракетном училище, где проработала двадцать два года. И тогда Александр Петрович не оставлял меня своим вниманием, я сделала несколько работ совместно с ним. Это был светлой души человек, Человек с большой буквы. Его ученики на всю жизнь сохраняют о нём благодарную память.

Раис БУХАРАЕВ
Благословение

Мои воспоминания об Александре Петровиче Нордене – почти что студенческие... Наверное, потому, что наиболее близкое общение с ним у меня приходится на начальный период моей профессиональной «карьеры», когда и восприятие и впечатления ещё самые свежие и по-юношески яркие.

Впервые я увидел Нордена на лекции по аналитической геометрии на первом курсе. Наши поточные лекции проходили в первой физической аудитории – расположенной амфитеатром. Доска была большая и широкая – во всю стену. – и Александр Петрович размеренно вышагивал вдоль неё туда и обратно всё время лекции. Почему-то он никогда не смотрел на аудиторию. Иногда он останавливался и, подняв глаза в потолок, как бы оглядывал весь зал, но не аудиторию, а именно потолок зала. Речь его текла также очень размеренно, академически спокойно и уверенно. Фразы отточенные и экономные. Темп лекции спокойный – всё можно успеть записать и даже понять. Меня уже тогда поражало его умение формулировать мысли и результаты. Ни одного лишнего слова в предложении... Теоремы формулировались безукоризненно точно и логически стройно – повторение формулировки всегда было копией уже произнесённого. Это – результат большого педагогического опыта, но в основе всего, разумеется, лежали чёткие математический ум и логика мышления. Была ли то юношеская экзальтированность и потребность в поклонении, но я буквально преклонялся перед ним, его манерой поведения на лекциях, на руководимых им научных семинарах, которые посещал, а позже и в личном общении, будучи его аспирантом и молодым сотрудником. В его манере вести лекцию было что-то артистическое, не с точки зрения формы подачи материала, а, скорее, с точки зрения «подачи» себя. Возможно, это был уже отработанный педагогический приём... Впрочем, этим отличались и некоторые другие мои учителя: Яблоков, Гахов, Гагаев... Только сейчас я отмечаю эту общую черту своеобразия их поведения на лекции, которая объяснялась, конечно, не только своеобразием характера, но и некоторой нарочитостью. Мы восхищались этими людьми, каждым по-своему, тянулись к ним и, через личности этих людей, тянулись к науке...

Ещё на втором курсе я заинтересовался кривой качения, циклоидой, и затем у меня возникло желание рассчитать шестерёнку, зубья которой образуются синусоидой, вьющейся по окружности центрального круга. Расчёт показывал, что такая шестерёнка возможна и получается очень просто. Тогда почему она не применяется? Я подошёл с этим вопросом к Александру Петровичу. Он прежде всего спросил меня, кто мне поставил эту задачу. Я сказал, что никто, я заинтересовался сам. Именно тогда, видимо, он меня приметил и потом не раз интересовался проблемой «синусоидальной» шестерёнки. Потом выяснилось, что качение таких шестерёнок друг по другу происходит с некоторым проскальзыванием вдоль каждого «зуба»: сначала в одном направлении, потом в другом – а при полном полупериоде смещения «зуба» все точки касания вновь совмещаются.

Первую задачу от Нордена я получил на четвёртом курсе. Я и сейчас ясно помню, как это было. Сначала он спросил меня, знаком ли я с программой Клейна. Я ответил, что нет. Тогда он рассказал мне о ней в общих чертах и порекомендовал прочитать Геттингенскую лекцию Клейна. Это была удивительно глубокая идея, составляющая ключевой принцип современной геометрии. Совсем коротко, геометрия определяется как система инвариантов некоторой группы преобразований пространства, содержательно означающих «движения», характерные именно для данной конкретной геометрии.

Александр Петрович сумел развить мощную универсальную аналитическую методологию приложения этого принципа к построению многообразий дифференциальных геометрий многомерных пространств, названную им методом нормализации. На основе этого метода мне предстояло разработать теорию поверхностей пространства с удивительным названием «биаффинное»... Суть этой геометрии определялась такой группой движений, которая сохраняет некоторую прямую линию с двумя фиксированными точками на ней. Не знаю, насколько Александр Петрович предвидел результаты, которые получатся. По-видимому, предвидел, но результаты в целом, кажется, его очень порадовали. В итоге даже получился целый клубок геометрий, в том числе наметилась интересная связь с геометрией сфер в пространстве Лобачевского. На защите кандидатской диссертации, когда я закончил своё выступление, он вышел к доске и при всех поцеловал меня. Такое не забывается. Выступавший вторым оппонентом В.И. Шуликовский сказал, в частности, что для использования синтетических методов доказательства в таких «невообразимых» геометриях надо обладать большим воображением. Действительно, в те годы я настолько углубился в эти «биаффинные» и «биаксиальные» пространства, что живо представлял себе въявь взаимоотношение геометрических объектов в этих пространствах, в том числе и сфер в пространстве Лобачевского.

Александр Петрович всегда работал. Бывая у него дома (в те годы он проживал в механическом корпусе, занимая тыльную сторону его первого этажа), я всегда заставал его за работой. Большой старинный письменный стол в кабинете был завален книгами, журналами и рукописями. Рукописи и журналы повсюду – на всех подоконниках, креслах и стульях. Как-то я спросил его: как вы успеваете так много сделать? Он не ответил, только улыбнулся... Иногда он доводил меня до белого каления своей скрупулёзностью в работе над текстом. Я приходил к нему с тщательно отредактированным после его замечаний новым вариантом статьи, а он находил в изложении ещё новые недостатки, представлявшиеся мне совершенно напрасными придирками. Я переделывал текст снова и снова. Это была очень полезная наука. Именно Александр Петрович научил меня работать.

Нас очень сблизило по-человечески лето 1953 года, когда мы отдыхали вместе в деревне Кзыл Байрак. Он со своей супругой Еленой Александровной снимал солидный дом во втором ряду деревни, мы же с Найрой Абдрахмановной, молодая аспирантская семья, сумели под самый занавес снять только дощатый пристрой к крайнему дому в самом первом ряду. Дтя нас главное было в том, чтобы обеспечить уход за нашим только что родившимся первенцем. Хозяин дома – славный бабай, с которым мы потом много времени проводили вместе за гармошкой и бутылкой вина, предоставил мне старую полуразвалившуюся деревянную люльку для ребёнка, которую я починил, и наш малыш отдыхал со всеми удобствами. Пристрой выходил в вишнёвый сад, и утром, просыпаясь, через щели в дощатых его стенах мы наблюдали, как зреют вишни.

В один из дней мы набрались решимости и отправились в гости к Александру Петровичу.

Но самое яркое впечатление от личности Александра Петровича было впереди.

Ещё в годы аспирантуры, – самом замечательном времени в моей научной биографии, – я заинтересовался новыми для меня предметами: вначале математической логикой, затем, постепенно, математической кибернетикой. Это длинная история, которая начинается с того, что однажды, это было, видимо, в 1957 году, проходя в Москве по улице Неглинной, я увидел на витрине Бибколлектора книгу Гильберта и Аккермана «Математическая логика». Я немедленно зашёл в бибколлектор и купил сразу двадцать экземпляров книги, чтобы читать по ней лекции студентам. Было такое время, когда молодой, только что защитивший диссертацию кандидат наук мог запросто позволить себе такую покупку. Это был мой первый шаг из геометрии в кибернетику...

Вначале моё решение ещё не оформилось твёрдо. Я продолжал посещать геометрические семинары и полагал, что сумею совместить и геометрию и кибернетику. Но время шло, и моё положение усложнялось... В январе 1957 года в коридоре главного здания университета меня остановил Владимир Владимирович Морозов и спросил: верно ли, что я увлекаюсь математической логикой? Я ответил, что да, увлекаюсь. Тогда только что вышла в русском переводе очень серьёзная книга Клини, и я основательно штудировал её. Владимир Владимирович поинтересовался, не хотел ли бы я перейти во вновь создаваемую при кафедре алгебры лабораторию математического анализа (так её тогда назвали) и заняться её организацией? Я проигрывал в окладе, но, поняв, что это даёт возможность развивать самостоятельные исследования в кибернетике, немедленно согласился.

Так судьба сама распорядилась моим будущим, и только одно тёмное облако не давало мне покоя – это отношение к моему поступку Александра Петровича... Наверное, надо было просто прийти к нему и поговорить, но я на это не решился, а написал ему длинное, горячее и сбивчивое письмо. Каково же было моё удовлетворение и облегчение, когда я получил от Александра Петровича ответ. Он писал, что очень хорошо понимает мои стремления приложить свои силы в новой области знания и развивать такие исследования, которые дают более значимый практический результат, чем красивые геометрические построения, которыми я сейчас занимаюсь.

Александр Петрович благословлял меня на этот шаг. Он заметил, что, к сожалению, уже не так молод, как я, иначе, вероятно, принял бы такое же решение. Таков был. Александр Петрович, и я храню в себе признательность к этому человеку. Всё состоялось по-людски.

Начиналась новая полоса жизни. Многое в ней предстояло. Но никогда позже я не испытывал такой тёплой, доброжелательной, дружественной атмосферы, какую ощущал в геометрическом коллективе университета тех лет.

Бухараев Раис Гатич – доктор технических наук, доктор физико-математических наук, профессор.

Елена БЕЛОБОРОДОВА
Музыка в душе и в жизни

С тех пор, как меня познакомили с Александром Петровичем Норденом, я не переставала удивляться, что он находит время заниматься очень многим помимо основного дела своей жизни. Круг его интересов был чрезвычайно широк. Он неплохо играл в шахматы, писал дивные стихи, живо интересовался политикой, любил шумные компании и анекдоты, которые сам сочинял, нередко в стихотворной форме. И, конечно же, Музыка, которая всегда царила в доме Норденов.

Несмотря на кажущуюся для дилетанта прозаичность математики, Александр Петрович был большим романтиком. Узнав, что я дирижёр оркестра, он в беседе со своим другом Борисом Михайловичем Козыревым назвал меня капельмейстером и в дальнейшем только так и величал. Это в моих глазах придавало совсем не женской профессии дирижёра какой-то романтический флёр. Музыка в жизни А.П. Нордена занимала очень большое место. Однажды он на лекции по математике большую часть времени посвятил опере Римского-Корсакова «Золотой петушок», которую очень любил. В другой раз, услышав от своего друга московского профессора Олега Мантурова, что в Москву приезжает немецкий оперный театр с тетралогией Рихарда Вагнера «Кольцо нибелунга», он в считанные часы срывается с места и уезжает, чтобы попасть на спектакль. А ведь ему тогда было далеко за семьдесят лет! Александр Петрович очень любил классическую музыку в живом исполнении. Как-то, узнав, что на занятиях по дирижированию мы с концертмейстером института культуры и искусств С.В. Шипулиной играем на рояле в четыре руки симфонии Бетховена и Чайковского, он заставил нас сыграть у него дома на стареньком фортепиано Пятую симфонию Чайковского и с удовольствием слушал наше далёкое от идеала исполнение. Но что удивительно, несмотря на всю серьёзность и основательность его музыкальных пристрастий, он совершенно не воспринимал классическую музыку XX века – вероятно, она для него была неромантичной, слишком рациональной.

Александр Петрович Норден любил «музыкальную молодёжь», которая часто бывала у него дома. В 1980 году на Кордон, где он летом жил на даче, высадился целый «музыкальный десант»: было очень весело, много говорили о музыке. Все участники той встречи состоялись как музыканты, научные работники-музыковеды и сохранили в душе самые светлые и благодарные воспоминания о том времени. И.Г. Ковалёва, М.П. Файзулаева, Т.Н. Русина, С.В. Шипулина, С.М. Хабибуллин, Н.И. Сиразетдинова – только немногие из музыкантов, которым посчастливилось общаться с Александром Петровичем. В то время нам казалось, что мы общаемся со своим сверстником, другом и только сейчас понимаешь, какое влияние он имел на нас, совсем этого не замечавших. Одно его появление на концертах таких не очень известных коллективов, как оркестр института культуры под руководством Е.В. Белобородовой, ансамбль «Радуга» при Министерстве культуры ТАССР под управлением заслуженного деятеля искусств ТАССР А.В. Тихонова, значительно повышало их статус.

Другой пласт музыкальных пристрастий Александра Петровича был связан с поэзией. Одним из любимых им дисков становится вышедшая в 1975 году пластинка тогда ещё довольно молодого композитора Давида Тухманова «По волне моей памяти» с музыкой на стихи Максимилиана Волошина, Сапфо, Шарля Бодлера, Николаса Гильена, Поля Верлена и Анны Ахматовой. Позже в его фонотеке появилась пластинка с музыкой Микаэла Таривердиева на стихи Марины Цветаевой, Беллы Ахмадулиной и Евгения Евтушенко из кинофильма «Ирония судьбы», диск Александра Градского, записи вокальной сюиты «Сатиры» на слова Саши Чёрного, сюиты на слова Пьера Беранже, Перси Шелли, Роберта Бёрнса и многое другое, связанное с великими поэтами.

В библиотеке Александра Петровича есть замечательная книга «Французские стихи в переводе русских поэтов XIX–XX веков», в которой помещены тексты на французском языке и одновременно – переводы А. Пушкина, В. Жуковского, М. Волошина, Б. Пастернака и других великих русских поэтов – книга, которая часто была в руках её обладателя: он сравнивал перевод с оригиналом. Александр Петрович владел несколькими иностранными языками, и одним из наиболее любимых был французский. Вероятно, этим объясняется и его увлечение французским шансоном. В его коллекции много пластинок с концертами Шарля Азнавура, Ива Монтана, Франсиса Лемарка, Эдит Пиаф.

Особенно любил Александр Петрович авторскую песню и романсовую лирику. Мне он открыл искусство Александра Вертинского, которого я, конечно же, знала и слышала, но воспринимала как нечто из другой эпохи. Александр Петрович буквально навязал мне своё прочтение стихов и музыки этого артиста, который стал для меня человеком, будто живущим рядом, как и Пётр Лещенко и Алла Баянова. А как он мечтал пригласить к себе в дом Владимира Высоцкого, которого боготворил, и это отношение также было связано с текстами песен. В ряд любимых им исполнителей входят, конечно же, и Булат Окуджава, Новелла Матвеева, Александр Галич.

Однажды среди пластинок Александра Петровича увидела диск «Поёт Лусинэ Закарян (песни Комитаса) – Армения». Поинтересовалась, какое отношение эта запись имеет к музыкальным пристрастиям Александра Петровича. Он показал целую стопку пластинок с народной музыкой своих многочисленных учеников, которые считали своим долгом подарить их Учителю. Наверное, это достойная оценка его жизни.

Белобородова Елена Васильевна – доцент кафедры народно-инструментального творчества Казанского государственного университета культуры и искусств, заслуженный работник культуры Республики Татарстан.


Андрееведение Воспоминания





Andreev encyclopædia

Norden,
Alexander Petrovich (1904–1993)


In Russian Норден, Александр Петрович.

is a Russian geometrician, professor of the Kazan state university, a poet of the Kazan underground who used to visit D. Andreev in the late thirties and has left the short reminiscence interview on him.

Text of the article

.

.

.
Gallery
Used sources
Local links
External links
A bibliography

Works on Andreev studies

Other works

About him
Quotings
Literary supplement

It is very probable that A.P. Norden was Douves van Noorden’s prototype from “The Newest Plutarch”.

__

Local

.

External

__

on Norden, Alexander Petrovich

Works on Andreev studies:

Other works (all in Russian):

About him:

Vishnevsky V. V., Shapukov B. N., Shirokov A.P. Alexander Petrovich Norden (obituary) // Russian Mathematics (Izvestiya VUZ. Matematika). – 1993. – 37: 2. – Pp. 87–88.

.

.


Category: Andreev studies Memoirs

Веб-страница создана М.Н. Белгородским 18 февраля 2011 г.
и последний раз обновлена 29 октября 2014 г.
This web-page was created by M.N. Belgorodsky on February 15, 2011
and last updated on October 29, 2014.