Андреевская энциклопедия

Гоголь,
Николай Васильевич (1809–1852)

Фамилия при рождении Яно́вский, с 1821 г. Го́голь-Яно́вский. Метонимия другой. Прилагательное гоголевский.
По-англ. Gogol, Nikolay Vasilyevich

русский писатель, гений-вестник, прозаик, драматург, поэт, критик, публицист, классик русской литературы. {Бол }

Текст статьи

.

.

.
Галерея
Использованные источники
Ссылки на тексты Д. Андреева
Ссылки на тексты А. Андреевой
Ссылки на сопроводительные материалы к текстам Д. Андреева
Локальные ссылки
Внешние ссылки
Библиография

Собрания сочинений

Другие издания произведений

Сетевые ресурсы

О нем
Цитаты
Литературное приложение




Портрет работы Александра Иванова.


Портрет работы Федора Моллера.


Фотопортрет Н.В. Гоголя из группового дагерротипа С.Л. Левицкого. Автор К.А. Фишер

.

на тексты Д. Андреева

Поучительно вспомнить о нерешенных конфликтах между официальным антиисторизмом русского церковного миропонимания и врожденной, иррациональной тягой к апокалиптической форме познания, к метаистории, в духовных и творческих биографиях светских православных писателей и мыслителей: Гоголя, Хомякова, Леонтьева, Достоевского, Владимира Соловьева, Сергея Булгакова (2: 70).

Возрастает блаженство самих гамаюнов и сиринов, когда они видят те эпопеи, которые творят там великие души, прошедшие в последний раз по земле в обликах Державина и Пушкина, Лермонтова и Гоголя, Толстого и Достоевского, Рублева и Сурикова, Глинки и Мусоргского, Казакова и Баженова (2: 136).

Из числа просветленных, взошедших в Небесной России на особенную высоту, мне известно несколько имен: Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Лев Толстой, Алексей Константинович Толстой, Достоевский, Аксаковы, Витберг, Кутузов, не пользующийся широкой известностью и рано умерший гравер XVIII века Чемезов (2: 138).

то, что даймоны женственной природы, музы, или мужественной природы – Сократовские даймоны в узком смысле этого слова – способствовали раскрытию творческих глубин в личности наших художников и мыслителей, не подлежит никакому сомнению. Только материалистическая слепота может заставлять проходить мимо бесчисленных свидетельств об этом со стороны наших поэтов, писателей, музыкантов, философов, начиная с Сократа и еще раньше, кончая Гоголем и Александром Блоком (2: 145).

Иван Карамазов и Смердяков достигли Магирна – одного из миров «Высокого Долженствования». Там же находятся Собакевич, Чичиков и другие герои Гоголя (2: 148).

вся душевная раздвоенность, все созерцание и эмоционально-жизненное переживание обоих духовных полюсов, свойственное как Лермонтову и Гоголю, так – в еще большей степени – Достоевскому, Врубелю и, наконец, Блоку, являются не чем иным, как следующими этапами этого процесса (2: 317).

есть еще ряд гениев нисходящего ряда, гениев трагических, павших жертвой неразрешенного ими внутреннего противоречия: Франсуа Вийон и Бодлер, Гоголь и Мусоргский, Глинка и Чайковский, Верлен и Блок (2: 374).

Этот внутренний конфликт обострился в Лермонтове, с неимоверной жгучестью переживался Гоголем и Львом Толстым и превратил судьбу Блока в трагедию духовного спуска (2: 377).

То художественную деятельность совмещали или пытались совместить с проповедничеством православия: началось это со славянофилов и Гоголя и завершилось Достоевским. То, наконец, художники слова предчувствовали, искали и находили либо, напротив, изнемогали в блужданиях по пустыне за высшим синтезом религиозно-этического и художественного служения: не говоря о том же Гоголе и Льве Толстом, вспомним и задумаемся об Алексее Толстом, Гаршине, Владимире Соловьеве, Блоке, Вячеславе Иванове (2: 379).

Это – тот идеальный образ, который маячил, как неотразимо влекущая цель, перед изнемогавшим от созерцания химер Гоголем, перед повергавшимся в слезах на землю и воздевавшим руки к горящему над Оптиной пустынью Млечному Пути Достоевским, перед тосковавшим о всенародных знойных дорогах странничества и проповедничества Толстым, перед сходившим по лестнице мистических подмен и слишком поздно понявшим это Александром Блоком.

Некоторые скажут: хорошо, что этот идеальный образ лишь маячил; жаль только, что бесплодное порывание к нему лишило нас тех художественных творений, которые бы создали Гоголь и Толстой, если бы он перед ними не маячил вовсе.

Пусть молчат о том, чего не знают! (2: 380).

в Синклите России <...> творит другое светило: тот, кто был сто лет назад нашим милым, родным Гоголем.

Задача, которую предчувствовал Пушкин, которую разрешил бы, вероятно, к концу своей жизни Лермонтов, встала перед Гоголем с исключительной жгучестью.

Никакое сознательное движение вперед невозможно без осознания несовершенства той стадии, на которой находишься, и без понимания ее несовершенства.

Сделать так, чтобы Россия осознала свое несовершенство, несовершенство своей стадии становления, всю неприглядность своей неозаренной жизни, – это должен был сделать и сделал Гоголь. Ему был дан страшный дар – дар созерцания изнанки жизни, и другой: художественной гениальности, чтобы воплотить увиденное в объективно пребывающих творениях, показуя его всем. Но трагедия Гоголя коренилась в том, что чувствовал в себе еще и третий дар, нераскрытый, мучительно требовавший раскрытия,– а он не знал – и не узнал,– как раскрыть этот третий дар: дар вестничества миров восходящего ряда, дар проповедничества и учительства (2: 393).

«Гоголь запостился...», «Гоголь замолился...», «Гоголь заблудился в мистицизме...» Как жалки эти, сто лет не сходящие со страниц нашей печати, пошлости.

Известна картина Репина: «Самосожжение Гоголя». В конце концов каждый зритель привносит в произведение живописи нечто свое, и доказать, что именно он видит в данной картине нечто такое, чего не видят другие, невозможно. Среди профессионалов-живописцев эта картина Репина вызывает иной раз отзывы скорее скептические, а иногда даже возмущенные. Некоторые полагают, что тут налицо незаконное вторжение «литературы» в живопись. Случается слышать и еще более суровые оценки, усматривающие в этом произведении подмену духовной трагедии Гоголя какою-то чисто физиологической коллизией. Я ничего этого не вижу. Я вижу совсем другое. Я вижу, что ни один человек, о трагедии Гоголя высказывавший свое суждение, даже такой глубокий аналитик, как Мережковский, не был так проницателен и глубок, как недалекий и обычно совсем не глубокий Репин (2: 394).

врата Синклита распахнулись перед Гоголем во всю ширь, как перед любимейшим из сынов его (2: 395).

Данте, Леонардо, Рафаэль, Микеланджело, Сервантес, Шиллер, Моцарт, Бетховен, Лермонтов, Гоголь, Чехов, Глинка, Чайковский, Мусоргский и десятки других художественных гениев и вестников не имели детей, но никакой наш моральный инстинкт не вменяет им этого в ущерб именно потому, что все мы бессознательно знаем, что долг отцовства был ими выполнен, хотя и не так, как это происходит обыкновенно. <...>

Гоголь затратил огромные усилия и поистине титанический труд, чтобы помочь в восходящем пути тем, кому он когда-то дал имена Собакевича, Чичикова или Плюшкина (2: 396).

То самое, что привело Гоголя к самосожжению, привело Толстого к отречению от своих художественных созданий и к попытке воплотить образ Пророка в себе самом (2: 406).

Тот, кто был Толстым, теперь не водительствует, кажется, никем из живущих по кругам Шаданакара, как Лермонтов, Гоголь или Достоевский. На высотах метакультуры он творит иное (2: 408).

Между обеими иерархиями началась открытая борьба. Одним из ее видов – со стороны уицраора – было насильственное обрывание жизни в Энрофе тех людей, которые были носителями светлых миссий, и в непосредственной связи с этим находятся трагические смерти, вернее, умерщвления Грибоедова, Пушкина, Лермонтова, омрачение и запутывание в безвыходных противоречиях Гоголя, Александра Иванова, Мусоргского, Льва Толстого, преждевременные смерти Владимира Соловьева и Чехова (2: 410).

наиболее влиятельная критика, публицистика и литературоведение сто лет находились в руках именно тех, кто сетовал на отход Гоголя от художественной литературы в область религиозно-нравственной проповеди, кто возмущался подобными же стремлениями Толстого, кто высмеивал каждого писателя, желавшего показать своим творчеством или доказать образом своей жизни, что религиозная жажда в человечестве совсем не угасла (2: 412).

какой же путь, если не иноческий, тверже и прямей всех, прямее и вернее всех ведет к этому очищению? – Правда, впрочем, и то, что растолковать это людям, возмущающимся Лизой совершенно так же, как возмущаются они Гоголем и Толстым, – невозможно (2: 412-413).

Неизвестный
Чуть различаю – следом – другого,
Он без оружия, зрим едва,
Но раскалено, как белая лава,
Само средоточие духа его...
Даймон
Когда-то он сжег золотое создание,
Двойственность долга испив до дна,
Но смертная горечь самозаклания
Давно, о, давно уже утолена!
Теперь готовит он действо наше
Ко дню наивысшего из торжеств...
О, как химерам слепящ и страшен
Его малейший

взор

и жест! (3.1: 153).

Л.Л. Ракову: О Вашем Гоголе (о самом факте Вашей работы о нем) я слышал давно, но больше не знаю ничего и жду с большим нетерпениема (3.2: 17).

Л.Л. Ракову: Само собой разумеется, первую главу работы о Гоголе я буду ждать с огромным нетерпением (3.2: 18).

Л.Л. Ракову: Вашего Гоголя я, конечно, давно проглотил (3.2: 30).

А.А. Андреевой: отец должен был быть похоронен на Новодевичьем: там, рядом с мамой, купленное им для себя место. А соседство с Гоголем и Чеховым, полагаю, было бы не менее почетно (3.2: 227).

Великие братья – Михаил, Николай и Федор, откройте мне духовный слух! (3.2: 262).

8. ГОГОЛЬ Н.В. - Собр. соч. в 5 тт. Изд. дореволюционное 150 руб. (ДАК: 315, Список книг из библиотеки Андреевых, № 8).

цитата .

на тексты А. Андреевой

Родители, которые жить не могли без искусства, организовали в госпитале то, что позже стало называться самодеятельностью. Что за спектакли исполнялись – не помню. По-моему, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя (ПНК: 18).

Пушкин, Лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, как воздух, деревья, музыка (ПНК: 45).

Инструмент мы приобрели забавно. К тому времени нам удалось поменяться, и мы переехали, конечно, тоже в коммуналку, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Там два гоголевских дома. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Если стоять лицом к нему, то справа – дом, в котором жил и умер Гоголь, там сейчас библиотека его имени, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, где жила гоголевская прислуга (ПНК: 87).

Сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома (ПНК: 114).

Работа над «Гамлетом» заполняла время, когда я еще жила одна в гоголевском доме (ПНК: 119).

Великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, автор старого памятника Гоголю, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище (ПНК: 273).

цитата .

на сопроводительные материалы к текстам Д. Андреева

В.И. Грушецкий: это предощущение становится хорошо заметной традицией, соединяющей в единое направление духовные усилия Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Вл. Соловьева, Достоевского, освещая взаимосвязь создателей русской культуры с высшей реальностью России (РМ, 1991: 283).

В.И. Грушецкий: если доминантой творчества ваятелей культуры является духовность, одухотворенность их произведений, вертикальная (духовная), а не горизонтальная (социальная) ось творчества, то неизбежно возникает вопрос: как же привлечь к участию в строительстве огромное множество людей, не испытывающих интереса к напряженным душевным поискам, к драмам духа Гоголя, Достоевского, Толстого? (РМ, 1991: 285).

Б.Н. Романов, прим. к «Железной мистерии» № •: Он сжег золотое созданьеН.В. Гоголь; см. РМ (3.1: 627).

Б.Н. Романов, прим. к «Письмам» № •78: Над книгой о Н.В. Гоголе Л.Л. Раков работал во Владимирской тюрьме; в письме к дочери от 4 мая 1954 г. он писал: «Сейчас заканчиваю книжечку о Гоголе...» (3.2: 488).

Б.Н. Романов, прим. к «Из тюремного дневника» № 6: Перечисляемые имена «великих братьев» синклита, видимо, можно раскрыть так: Михаил – М.Ю. Лермонтов, НиколайН.В. Гоголь, Федор – Ф.М. Достоевский (3.2: 523).

цитата .

Локальные

Синявский.

39095.

39106.

39110.

39111.

39117.

39135.

Внешние

Категория: Николай Гоголь

по Н.В. Гоголю

Собрания сочинений:

.

Другие издания произведений:

.

Сетевые ресурсы:

.

О нем:

Белоногова В.Ю. (Нижний Новгород). К вопросу о «пушкинском» происхождении комедии Гоголя «Ревизор» // XXVII Болдинские чтения: Конф., посвященная 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина и 50-летию Гос. музея-заповедника А.С. Пушкина «Болдино» (15-16 сент. 1999, с. Большое Болдино) / Департамент культуры и иск-ва администрации Нижегород. области, и др.

Белый А. Мастерство Гоголя. – М.; Л., 1934.

Вайскопф М. Сюжет Гоголя. Мифология. Идеология. Контекст. – М., 1993.

Гиппиус В. Гоголь. – Л., 1924.

Гуковский Г.А. Реализм Гоголя. – М.; Л., 1959.

Елистрагова А.А. Гоголь и проблемы западноевропейского романа. – М., 1972.

Зеньковский В.В. Н.В. Гоголь. – Париж: YMCA-Рress, 1961. – 261 с.

Золотусский И. Гоголь. – М., 1984.

Зябликов А.В. Гоголь – Блок: К вопросу о преемственности историософских идей // Русский лён: Вестник № 6. – Философия. # В статье рассматриваются историософские идеи Гоголя в контексте мировоззренческих дискуссий начала ХХ в.

Каминский В.А. Заветы Гоголя педагогам. – Варшава, 1909.

Кузин, Максим. Оптина Пустынь в биографии Гоголя. – http://www.hrono.ru/text/podyem/gogol.html

Манн Ю. В поисках живой души. – М., 1987.

Манн Ю. Поэтика Гоголя. – М., 1988.

Машинский С. Художественный мир Гоголя. – М., 1979.

Мережковский Д.С. Гоголь и черт. – М., 1906. # Эссе включено в Б.

Набоков В. Николай Гоголь // Новый мир. – 1987. – № 4.

Отрошенко, Владислав. Гоголь и паспорт. – http://www.hrono.ru/text/2002/korpusall.html

Отрошенко В. Гоголь и рай. – http://www.hrono.ru/text/2002/korpusall2.html

Отрошенко В. Гоголь и элементарные частицы. – http://www.hrono.ru/text/2002/korpusall3.html

Отрошенко В. Гоголь и ад. – http://www.hrono.ru/text/2002/korpusall4.html

Отрошенко В. Гоголь и воздух. – http://www.hrono.ru/text/2002/korpusall5.html

Отрошенко В. Гоголь и призрак точки. – http://www.hrono.ru/text/2002/korpusall6.html

Постнов О.Ю. Нетленные мощи и мертвые души: смерть в России (1999). – http://www.philology.ru/literature2/postnov-99.htm

Ремизов А.М. Тайна Гоголя // Воля России. Журнал политики и культуры. – <Прага>, 1929. – № VIII-IX.

Смирнова Е.А. Поэма Гоголя «Мертвые души». – Л., 1987.

Соколов, Борис Н. Гоголь: Энциклопедия. – Алгоритм, 2003. – 544 с. – (Рус. писатели). – 5.000 экз. Пер. # Гоголь, по сравнению с др. рус. классиками, обделен вниманием академич. науки. Почти нет и научно-популярных изданий о его жизни и творчестве, которые позволили бы глубже понять его произведения. Гоголевская энциклопедия во многом восполняет этот пробел. В ней в доступной форме рассказывается не только о произведениях, персонажах «Мертвых душ» и «Ревизора», но и о родных и друзьях писателя. Это издание позволяет понять культурный контекст и лит. влияния, отразившиеся в гоголевских произведениях.

Терц А. (Синявский А.) В тени Гоголя. – Лондон; Париж, 1975.

Чижевский Д. Неизвестный Гоголь // Новый журнал. – Нью-Йорк, 1951. – № 27.

.

.


Русская литература Гоголь Н.В.





Andreev encyclopædia

Gogol,
Nikolay Vasilyevich (1809–1852)

Metonymy another. Adjective Gogol.
In Russian Гоголь, Николай Васильевич.

was a Russian writer-herald, prosaist, playwright, poet, critic, publicist, a classic of the Russian literature.
Ukrainian-born Russian humorist, dramatist, and novelist, whose novel “Myortvye dushi” (“Dead Souls”) and whose short story “Shinel” (“The Overcoat”) are considered the foundations of the great 19th-century tradition of Russian realism.

Text of the article

Youth and early fame.

Mature career.

Creative decline.

Influence and reputation.
Gallery
Used sources
Links to D. Andreev’s texts
Links to A. Andreeva’s texts
Links to accompanying materials to D. Andreev’s texts
Local links
External links
A bibliography

Collected works

Other editions of works

Internet resources

About him
Quotings
Literary supplement

born March 19 [March 31, New Style], 1809, Sorochintsy, near Poltava, Ukraine, Russian Empire [now in Ukraine]
died Feb. 21 [March 4], 1852, Moscow, Russia

Youth and early fame

The Ukrainian countryside, with its colourful peasantry, its Cossack traditions, and its rich folklore, constituted the background of Gogol’s boyhood. A member of the petty Ukrainian gentry, Gogol was sent at the age of 12 to the high school at Nezhin. There he distinguished himself by his biting tongue, his contributions of prose and poetry to a magazine, and his portrayal of comic old men and women in school theatricals. In 1828 he went to St. Petersburg, hoping to enter the civil service, but soon discovered that without money and connections he would have to fight hard for a living. He even tried to become an actor, but his audition was unsuccessful. In this predicament he remembered a mediocre sentimental-idyllic poem he had written in the high school. Anxious to achieve fame as a poet, he published it at his own expense, but its failure was so disastrous that he burned all the copies and thought of emigrating to the United States. He embezzled the money his mother had sent him for payment of the mortgage on her farm and took a boat to the German port of Lübeck. He did not sail but briefly toured Germany. Whatever his reasons for undertaking such an irresponsible trip, he soon ran out of money and returned to St. Petersburg, where he got an ill-paid government post.

In the meantime Gogol wrote occasionally for periodicals, finding an escape in childhood memories of the Ukraine. He committed to paper what he remembered of the sunny landscapes, peasants, and boisterous village lads, and he also related tales about devils, witches, and other demonic or fantastic agents that enliven Ukrainian folklore. Romantic stories of the past were thus intermingled with realistic incidents of the present. Such was the origin of his eight narratives, published in two volumes in 1831–32 under the title “Vechera na khutore bliz Dikanki” (“Evenings on a Farm near Dikanka”). Written in a lively and at times colloquial prose, these works contributed something fresh and new to Russian literature. In addition to the author’s whimsical inflection, they abounded in genuine folk flavour, including numerous Ukrainian words and phrases, all of which captivated the Russian literary world.

Mature career

The young author became famous overnight. Among his first admirers were the poets Aleksandr Pushkin and Vasily Zhukovsky, both of whom he had met before. This esteem was soon shared by the writer Sergey Aksakov and the critic Vissarion Belinsky, among others. Having given up his second government post, Gogol was now teaching history in a boarding school for girls. In 1834 he was appointed assistant professor of medieval history at St. Petersburg University, but he felt inadequately equipped for the position and left it after a year. Meanwhile, he prepared energetically for the publication of his next two books, “Mirgorod” and “Arabeski” (“Arabesques)”, which appeared in 1835. The four stories constituting “Mirgorod” were a continuation of the “Evenings”, but they revealed a strong gap between Gogol’s romantic escapism and his otherwise pessimistic attitude toward life. Such a splendid narrative of the Cossack past as “Taras Bulba” certainly provided an escape from the present. But “Povest o tom, kak possorilsya Ivan Ivanovich s Ivanom Nikiforovichem” (“Story of the Quarrel Between Ivan Ivanovich and Ivan Nikiforovich”) was, for all its humour, full of bitterness about the meanness and vulgarity of existence. Even the idyllic motif of Gogol’s “Starosvetskiye pomeshchiki” (“Old-World Landowners”) is undermined with satire, for the mutual affection of the aged couple is marred by gluttony, their ceaseless eating for eating’s sake.

The aggressive realism of a romantic who can neither adapt himself to the world nor escape from it, and is therefore all the more anxious to expose its vulgarity and evil, predominates in Gogol’s Petersburg stories printed (together with some essays) in the second work, Arabesques. In one of these stories, “Zapiski sumasshedshego” (“Diary of a Madman”), the hero is an utterly frustrated office drudge who finds compensation in megalomania and ends in a lunatic asylum. In another, “Nevsky prospekt” (“Nevsky Prospect”), a tragic romantic dreamer is contrasted to an adventurous vulgarian, while in the revised finale of “Portret” (“The Portrait”) the author stresses his conviction that evil is ineradicable in this world. In 1836 Gogol published in Pushkin’s “Sovremennik” (“The Contemporary”) one of his gayest satirical stories, “Kolyaska” (“The Coach”). In the same periodical also appeared his amusingly caustic surrealist tale, “Nos” (“The Nose”). Gogol’s association with Pushkin was of great value because he always trusted his friend’s taste and criticism; moreover, he received from Pushkin the themes for his two principal works, the play “Revizor” (“The Government Inspector”, sometimes titled “The Inspector General”), and “Dead Souls”, which were important not only to Russian literature but also to Gogol’s further destiny.

A great comedy, “The Government Inspector” mercilessly lampoons the corrupt bureaucracy under Nicholas I. Having mistaken a well-dressed windbag for the dreaded incognito inspector, the officials of a provincial town bribe and banquet him in order to turn his attention away from the crying evils of their administration. But during the triumph, after the bogus inspector’s departure, the arrival of the real inspector is announced – to the horror of those concerned. It was only by a special order of the tsar that the first performance of this comedy of indictment and “laughter through tears” took place on April 19, 1836. Yet the hue and cry raised by the reactionary press and officialdom was such that Gogol left Russia for Rome, where he remained, with some interruptions, until 1842. The atmosphere he found in Italy appealed to his taste and to his somewhat patriarchal – not to say primitive – religious propensity. The religious painter Aleksandr Ivanov, who worked in Rome, became his close friend. He also met a number of traveling Russian aristocrats and often saw the émigrée princess Zinaida Volkonsky, a convert to Roman Catholicism, in whose circle religious themes were much discussed. It was in Rome, too, that Gogol wrote most of his masterpiece, “Dead Souls.”

This comic novel, or “epic,” as the author labeled it, reflects feudal Russia, with its serfdom and bureaucratic iniquities. Chichikov, the hero of the novel, is a polished swindler who, after several reverses of fortune, wants to get rich quick. His bright but criminal idea is to buy from various landowners a number of their recently deceased serfs (or “souls,” as they were called in Russia) whose deaths have not yet been registered by the official census and are therefore regarded as still being alive. The landowners are only too happy to rid themselves of the fictitious property on which they continue to pay taxes until the next census. Chichikov intends to pawn the “souls” in a bank and, with the money thus raised, settle down in a distant region as a respectable gentleman. The provincial townsmen of his first stop are charmed by his polite manners; he approaches several owners in the district who are all willing to sell the “souls” in question, knowing full well the fraudulent nature of the deal. The sad conditions of Russia, in which serfs used to be bought and sold like cattle, are evident throughout the grotesquely humorous transactions. The landowners, one more queer and repellent than the last, have become nicknames known to every Russian reader. When the secret of Chichikov’s errands begins to leak out, he hurriedly leaves the town.

“Dead Souls” was published in 1842, the same year in which the first edition of Gogol’s collected works was published. The edition included, among his other writings, a sprightly comedy titled “Zhenitba” (“Marriage”) and the story “The Overcoat.” The latter concerns a humble scribe who, with untold sacrifices, has acquired a smart overcoat; when robbed of it he dies of a broken heart. The tragedy of this insignificant man was worked out with so many significant trifles that, years later, Fyodor Dostoyevsky was to exclaim that all Russian realists had come “from under Gogol’s greatcoat.” The apex of Gogol’s fame was, however, “Dead Souls.” The democratic intellectuals of Belinsky’s brand saw in this novel a work permeated with the spirit of their own liberal aspirations. Its author was all the more popular because after Pushkin’s tragic death Gogol was now looked upon as the head of Russian literature. Gogol, however, began to see his leading role in a perspective of his own. Having witnessed the beneficent results of the laughter caused by his indictments, he was sure that God had given him a great literary talent in order to make him not only castigate abuses through laughter but also to reveal to Russia the righteous way of living in an evil world. He therefore decided to continue “Dead Souls” as a kind of “Divine Comedy” in prose; the already published part would represent the “Inferno” of Russian life, and the second and third parts (with Chichikov’s moral regeneration) would be its “Purgatorio” and “Paradiso.”

Creative decline

Unfortunately, having embarked upon such a soul-saving task, Gogol noticed that his former creative capacity was deserting him. He worked on the second part of his novel for more than 10 years but with meagre results. In drafts of four chapters and a fragment of the fifth found among his papers, the negative and grotesque characters are drawn with some intensity, whereas the virtuous types he was so anxious to exalt are stilted and devoid of life. This lack of zest was interpreted by Gogol as a sign that, for some reason, God no longer wanted him to be the voice exhorting his countrymen to a more worthy existence. In spite of this he decided to prove that at least as teacher and preacher – if not as artist – he was still able to set forth what was needed for Russia’s moral and worldly improvement. This he did in his ill-starred “Vybrannyye mesta iz perepiski s druzyami” (1847; “Selected Passages from Correspondence with My Friends”), a collection of 32 discourses eulogizing not only the conservative official church but also the very powers that he had so mercilessly condemned only a few years before. It is no wonder that the book was fiercely attacked by his one-time admirers, most of all by Belinsky, who in an indignant letter called him “a preacher of the knout, a defender of obscurantism and of darkest oppression.” Crushed by it all, Gogol saw in it a further proof that, sinful as he was, he had lost God’s favour forever. He increased his prayers and his ascetic practices; in 1848 he even made a pilgrimage to Palestine, but in vain. Despite a few bright moments he began to wander from place to place like a doomed soul. Finally he settled in Moscow, where he came under the influence of a fanatical priest, Father Matvey Konstantinovsky, who seems to have practiced on Gogol a kind of spiritual sadism. Ordered by him, Gogol burned the presumably completed manuscript of the second volume of “Dead Souls” on Feb. 24 (Feb. 11, O.S.), 1852. Ten days later he died, on the verge of semimadness.

Influence and reputation

Whatever the vagaries of Gogol’s mind and life, his part in Russian literature was enormous. Above all, it was from the nature of such works as “The Government Inspector,” “Dead Souls,” and “The Overcoat” that Belinsky derived the tenets of the “natural school” (as distinct from the “rhetorical,” or Romantic, school) that was responsible for the trend of subsequent Russian fiction. Gogol was among the first authors to have revealed Russia to itself. Yet in contrast to the simple classical-realistic prose of Pushkin, adopted by Leo Tolstoy, Ivan Goncharov, and Ivan Turgenev, Gogol’s ornate and agitated prose was assumed by Fyodor Dostoyevsky. Gogol’s realism of indictment found many followers, among them the great satirist Mikhail Saltykov. He was also a champion of the little man as a literary hero. His vexation of spirit, too, was continued (but on a higher level) by both Tolstoy and Dostoyevsky as was his effort to transcend “mere literature.”

.

to D. Andreev’s texts

quoting .

to A. Andreeva’s texts

quoting .

to accompanying materials to D. Andreev’s texts

quoting .

Local

Gogol N.V. (article from the old AE).

External


Category: Nikolai Gogol

on N.V. Gogol

Collected works:

.

Other editions of works (all in Russian):

Tales of Good and Evil / Trans. D. Magarshack. – N.Y.: Doubleday, 1957.

Internet resources:

.

About him:

Biographies include Vladimir Nabokov, Nikolai Gogol (1944, reissued 1989), an astute and rather subjective monograph; Victor Erlich, Gogol (1969), an excellent study; Henri Troyat, Divided Soul (1973, also published as Gogol, 1974); and V.V. Gippius, Gogol (1981). Critical studies may be found in Paul Debreczeny, Nikolay Gogol and His Contemporary Critics (1966); Robert A. Maguire (compiler), Gogol from the Twentieth Century (1974); Simon Karlinsky, The Sexual Labyrinth of Nikolai Gogol (1976), the definitive study of Gogol and sexuality; Donald Fanger, The Creation of Nikolai Gogol (1979), which analyzes the author in the context of his times; and Richard Peace, The Enigma of Gogol (1981). Gogol From the Twentieth Century: Eleven Essays / Editor and translator Robert A. Maguire. – Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1974.

Gogol’s “Overcoat”: An Anthology of Critical Essays / Ed. Elizabeth Trahan. – Ann Arbor: Ardis, 1982.

Chizhevsky D. Gogol: Artist and Thinker // Annals of the Ukrainian Academy of Arts and Sciences in the U.S. (IV). – 1955.

Driessen, Frederik Christoffel. Gogol as a Short Story Writer: A Study of His Technique of Composition. – The Hague: Mouton, 1965.

Erlich, Victor. Gogol. – New Haven: Yale University Press, 1969.

Fanger, Donald. The Creation of Nikolai Gogol. – Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 1979.

Gippius, Vasilii Vasilyevich. Gogol / Ed. and trans. R.A. Maguire. – Ann Arbor: Ardis, 1981.

Holquist J.M. The Devil in Mufti // Publications of the Modern Language Association. – 1967. – Pp. 352-262.

Nabokov V.V. Nikolai Gogol. – Norfolk, Conn.: New Directions Books, 1944.

Peace, Richard Arthur. The Enigma of Gogol: An Examination of the Writings of N.V. Gogol and Their Place in the Russian Literary Tradition. – New York: Cambridge University Press, 1981.

Setschkareff, Vsevolod. Gogol: His Life and Works. – New York: New York University Press, 1965.

.

.

Lavrin, Janko. Professor of Russian Literature, University of Nottingham, England, 1923–53. Author of “Gogol”; “Russian Writers”; and others.


Russian literature Gogol N.V.

Веб-страница создана М.Н. Белгородским 5 ‎октября ‎2010 г.
и последний раз обновлена 3 декабря 2014 г.
This web-page was created by M.N. Belgorodsky on October 5, 2010
and last updated on December 3, 2014.