Гипертекстовое
собрание сочинений Даниила и Аллы Андреевой
   в
Шкатулке Розы Мира

На этой веб-странице воспроизводятся главы 4-6 книги «Русские боги» Даниила Андреева и примечания Б.Н. Романова к ним. Текст и пагинация соответствуют полиграфическому изданию: Андреев Д.Л. Собрание сочинений. Т. 1. – М.: Моск. рабочий; Фирма Алеся, 1993. – С. 101-175, 450-453.

Гипертекст организован как гиперссылки на различные статьи «Андреевской энциклопедии», размещенной в этой же электронной библиотке.

Создание данной страницы еще не завершено. Продолжается работа над форматированием текста, расстановкой гиперссылок на примечания и на статьи «Андреевской энциклопедии».

Даниил Андреев
Русские боги
Поэтический ансамбль
(2)
Главы 4-6.

Здесь читайте:

Глава четвертая. Миры просветления. Цикл стихотворений.
Глава пятая. Из маленькой комнаты. Цикл стихотворений.
Глава шестая. Ленинградский апокалипсис. Поэма.
Предыдущая:
(1) Оглавление, вступление, главы 1-3
Далее:
(3) Главы 7-10
(4) Главы 11-14
(5) Главы 15-16
(6) Главы 17-20, послесловие

-101-

Глава четвертая.
Миры просветления
Цикл стихотворений

I. Шаданакар

Тщетно

о нем создавать теоремы,
Определять

его холод и жар;
И не найдем ни в одном словаре мы,
Что это значит:

Шаданакар.

Это –

вся движущаяся

колесница
Шара земного:

и горы, и дно, –
Все, что творилось,

все, что творится,
И все,
      что будет

сотворено.

Царств отошедших
                и царств грядущих
Сооруженья, –

их кровь,
                      их труд;
В пламени магм
              и в райских кущах
Все, кто жили,
              и все, кто живут:

Люди,

чудовища

и херувимы.
Кондор за облаком,
                  змей в пыли, –
Все, что незримо,

и все, что зримо

-102-


В необозримых

сферах Земли.

Это – она, ее мраки и светы,
Вся многозначность
                  ее вещества.
Вся целокупность
                слоев

планеты,
Цифрою –
        двести
              сорок

два.

Мерно неся
          по звездному морю
Свой просветляемый лик,
                       свой дар,
Лишь с планетарным Демоном споря,
Движется к Богу
Шаданакар.

Наши галактики, наши созвездья
Полнятся гулом
таких колесниц.
Мчащихся
        воинством в белом наезде,
Головокружительной
стаей
птиц.

Их – миллиарды. Их – легионы.
Каждая –
        чаша,
и роза,
и шар.
Есть неимоверные, как Орионы...
Только песчинка в них –
Шаданакар.

1955

II. Ирольн

Преисполнено света и звона,
Устремилось в простор бытия,
Отделяясь от Отчего лона,
Мое Богом творимое Я.

-103-


Я увидел спирали златые
И фонтаны поющих комет,
Неимоверные иерархúи,
Точно сам коронованный Свет;

И гигантов, чье имя, как пламя,
Не помыслить, не произнести:
Между грозными чьими очами
Для тебя – миллион лет пути...

Островами в бескрайней лазури
Промелькнули Денеб и Арктур,
Вихри пламенных творчеств и бури
Созидавшихся там брамфатур.

Но, в дрожащем своем ореоле
Пламенея вдали, как пожар,
Первым поприщем творческой воли
Призывал меня Шаданакар.

И, падучей звездой рассекая
Внешних сфер лучезарный черед,
Я замедлил у Среднего Рая
Мою волю,
         мой спуск,

мой полет.

Был ликующим, праздничным, вольным,
Как сверканье ста солнц на реке,
Этот мир, что зовется Ирольном
На таинственнейшем языке.

Там, над сменой моих новоселий,
Над рожденьями форм надстоя,
Пребывает и блещет доселе
Мое богосыновнее Я;

И мое – и твое – и любого,
Чья душа – только малый ковчег;
Всех, чью суть оторочило слово
Ослепительное: человек.

1955

-104-


III

Может быть, тихою раковиной
Жил я в морях Девона;
Может быть, дикою вербою
В Триасе безлюдном жил;
Шептался листьями лаковыми
С вестниками небосклона...
Не первая жизнь,
                о, не первая
Мчит
    кровь моих жил.

Но были еще несказаннее
Другие блужданья духа, –
Медлительные созревания
Меж двух воплощений здесь...
Гул времени иномерного
Хранится в глубинах слуха;
От мира лилового, чермного
В глазах-слепота и резь.

Приоткрываясь минутами
Сквозь узкую щель сознанья,
Воспоминания смутные
Скользят из своей тюрьмы...
Те страны, моря и камни те,
Что знал я в древних скитаньях –
Вот тайны глубинной памяти!
Вот золото в толщах тьмы!

1931

IV

Я умирал травой и птицей,
      В степи, в лесу –
В великом прахе раствориться,
      Лицом в росу.
И человеком – скиф, маори,
      Дравид и галл,
В Гондване, Яве, Траванкоре
      Я умирал.

Мне было душно, смертно, больно,
      Но в вышине

-105-


Блистал он в радугах Ирольна,
      Склонясь ко мне.

И с каждой смертью, встречей каждой
      С его лучом,
Я слышал вновь: – Твори и страждай!
      Тоскуй!.. – О чем,

О ком сумел бы тосковать я,
      Как о тебе, –
Слиянье, тождестве, объятье
      В одной судьбе?

Твори меня! Учи, не медли,
      Рвать помоги
Узлы грехов, деяний петли,
      Ночей круги.

Тебе сойти мной было надо
      Вниз, в прах, на дно.
А кто ты – Атман, дух, монада –
      Не все ль равно?

1931–1955

V. Даймоны

О, у Тебя в блаженном мире мало ли

Гонцов – сюда,
Готовых вниз, уступами и скалами

Огня и льда?

В их неземном, крылатом человечестве

Уже давно
На вопрошанья наши – все ответчество

Заключено.

Они свершили подвиг высветления

Быстрее нас,
Когда вот здесь – лишь крепли поколения

Начальных рас.

Из них любой всегда внимает голосу

Христовых сил;
Из них никто сошедшего к ним Логоса

Не умертвил.

-106-


Из тысяч искр метаэфирной пазори

Приняв одну,
Гонец несет ее, как чашу – Лазарю,

Сюда, ко дну.

И мир за миром, круча недр за кручею,

За слоем слой
Поочередно вмешивают в луч ее

Блик только свой.

И, нисходя, гонцы встают над разумом,

Над всей душой,
И передать свой дар стремится сразу нам

Любой, – меньшой.

Сквозь каплю-искру брызнет луч владычества

В замолкший ум –
Слоев верховных знанье и наитчество.

Как смерч, самум.

Нет среди нас героя или гения,

Чье существо
Не принимало свыше откровения

Гонца того.

Чтоб совладать с их именами тайными

Язык наш нем,
И лишь Сократ

смел дать прозванье –
                                  даймоны

Посланцам тем.

1955–1958

VI. Олирна

Когда закончишь ты вот этот крошечный
Отрезок вьющейся в мирах дороги,
Не жди кромешной тьмы заокошечной:
Миры – бесчисленны
                  и тропы многи.

Одни – замедливают в благополучинах,
А те – затериваются в круговерти;
Лишь одного бы ты на всех излучинах
Искал напрасно:

последней смерти.

-107-


В старинных сказках о бесах, ангелах
Есть нестареющие зерна истин,
И постепенно, при новых факелах,
Мы и просеем их

и очистим.

Ах, поскорей бы наука медленная
Доволочилась до этой правды!..
...Сначала ляжет страна приветливая,
Тебя приемлющая,
                если прав ты.

Она похожа на даль знакомую,
Ярко-зеленую и золотую,
Чтоб ты почувствовал: – Боже! дома я! –
И не пожаловался бы:
                    - Тоскую... –

Там встречи с близкими, беседы дивные,
Не омраченные житейской мглою;
Там, под созвездиями переливными,
Ты подготовишься
                к иному слою.

Неумирающее эфиро-тело
Там совершенствуется работой мирной,
И ту начальнейшую пристань белую,
Злато-зеленую,
              зовут

Олирной.

1955

VII. Файр

Кончились круги косного плена,
Следуй отныне

вольной тропой:
Да, еще будет возможна измена,
Но невозможен

срыв

слепой.

Если ты выберешь скорбные спуски,
Высшее Я
        твой путь осенит

-108-


В помощь России –

если ты русский,
Франции – если ты с Францией слит.

Ныне ж приблизься

к праздничным странам,
К звучной реке параллельных времен:
Плотью ты овладел, как органом,
Ты просветлен,
              крылат,

спасен.

Солнц многоцветных царская нега
Ринет лучи, коронуя, к челу;
С иллюминацией схожее небо
Радостным громом
                грянет
                      хвалу.

– Слава достигшему Файра!.. – Любая
Миропомазана будет душа
Царским елеем Первого Рая,
Пурпуром
        из золотого ковша.

Тысячью троп брамфатуру земную
Души проходят вдоль тысячи рек,
Этого ж слоя никто не минует:
Ангел ли,
         даймон ли,

человек.

1955

VIII. Нэртис

Не может явленным
Быть в этом мире,
Но лишь представленным
Все шире, шире,
Желанно-чаемым
Тепло такое
В неомрачаемом
Ничем покое.

От века мучая,
Язвя, пылая,

-109-


Угасла жгучая
Тоска былая:
Овеян воздухом
Другого слоя,
Окрепнешь отдыхом,
Забудешь злое.

Как белоснежные
Покровы к ране,
Заботы нежные
Взошедших ране
И совершенствование
Длящих ныне
В мирах, где Женственность
Поет о Сыне.

Блаженно-лунное,
Безгрешней снега,
Бдит белорунное
Благое небо.
Ты – в зыбке радужной,
В ней – мягче пуха:
Младенец радостный
Вселенной Духа.

Не омрачаясь
И не скудея,
Льет безначальная
Богоидея
В тебя Свой замысел,
Праобраз горний,
Как свет на завязи,
На цвет и корни.

И голос женственный,
До края полный
Любовью жертвенной,
Звенит как волны, –
То – колыбельное
Над сердцем пенье,
То – запредельное
Духорожденье.

1955
-110-

IX. Готимна

Садом Судеб Высоких значится
Этот слой
         в словаре миров,
И, о нем помышляя, плачутся
От бессилья
           созвучья строф.

Даймон милый! Ведь нет сравнения,
Нету символов,
              ритма нет –
Из обителей Просветления,
Отражающих звук и свет.

Но не брошу я

провозвестия,
Миф молчаньем не заглушу:
Семя истины
           в мир,

как есть оно –
В полуобразах –

проношу.

Вот – Готимна благоухающая,
Не Земля
        и не Небеса.
Исполинских цветов вздыхающих
Наклоняющиеся

леса;

Речью сладостной,

чуть щебечущей;
Каждый – братом нам стать готов,
А меж ними
          зияет блещущая
Даль сквозь даль –
                  девяти цветов:

Не семи –
         девяти ликующих,
Из которых мы знаем семь,
Семь прекрасных,
                едва проструивающихся
В нашу плотную, злую темь.

Садом Судеб Высоких кличется
Слой Готимны,
            взойдя куда,

-111-


Больше дух наш не обезличится
Маловерием
Никогда.

Здесь раздваивается восхождение:
Тропка,
       узенькая как шнур,
Кажет праведнику
                или гению
Путь к вершинам

метакультур.

Спуск обратно, на землю дольнюю,
Может даться
            другой душе,
Ноша подвига добровольного
В стольном граде
                иль в шалаше.

И пройдет он –
              псалмами, рухами
Или гимном святой борьбы,
К нам, помазан в Готимне духами,
Вольный пленник

своей судьбы.

1955

X. Метакультуры

От школьных лет мы помнить можем,
Как возносил свой конус хмурый
Над гордым, грузным Вавилоном
Семиуступный зиккурат.
Но царство было только ложем,
Обличьем тягостным культуры, –
Громоздким, мутным, тесным лоном
Других, невидимых громад.

И миллионные усилья
Всего народа воздвигали
Над государством, зримым явно,
Широкошумные слои:
Божеств – иных, не наших, – крылья
Там реяли и полыхали,
Там демиург творил державно
Благие замыслы свои.

-112-


И видел жрец, и чаял зодчий,
Как лестница слоев венчалась
Семиуступною Эанной
Небесным градом всех богов:
Она, как ось, как средоточье,
Обуздывала древний хаос,
Маня вершиной несказанной
У тихозвездных берегов.

А вниз, где первый уицраор
Твердыню темных ратей строил,
Ту, что вошла в рассказ к пророкам
Под строгим шифром как Нергал, –
Туда, медлительным потоком
За слоем слой бесшумно роя,
Останки душ, в мир тусклых аур
Закон Возмездья низвергал.

Враждебны и непримиримы,
Переплетенные борьбою,
Миры смыкались общей сферой
И плыли вместе к рубежу...
Та совокупность четко зрима
Очам с дозорных пиков веры;
Метакультуры – знак глухой ей
В пустыне слов я нахожу.

Была над каждым сверхнародом
И есть до наших дней такая:
Неповторим ни лад их строя,
Ни смысл, ни тайна их структур;
И видно четче с каждым годом:
Шаданакар почти по пояс
Весь поделен – от магм до Рая –
Сегментами метакультур.

Своих Олирн, своих эдемов
И бездн исполнена любая;
Там до подножья Божества ты
Взошел бы, сердце убеля;
У каждой – свой мучитель – демон,
И в каждой светит, не сгорая,
Духовный город Монсальвата,
Олимпа, Мэру иль Кремля.

1955

-113-


XI. Затомисы

Есть вершины, где нету боле
Ни британца, ни иудея.
Выше – нету и человека:
Только Божье дитя высот.
Но в судьбе сверхнародов – то ли
Бдит могущественная идея,
То ль в подъеме к Эдему – веха
Каждый царственный сверхнарод.

И над каждым – протуберанцы
Безгреховным цветут весельем,
Ослепительнейшей короной,
Осеняющей всю страну:
Они в солнечном дышат танце,
Они манят из подземелий,
Они кличут к себе на склоны
В осиянную вышину.

Там достигшие высветленья
Строют город неповторимый,
За любовь ли свою, за то ли,
Что оправданы до конца.
И в ночи нам – как откровенье
Слово радужное – затомис,
Что и здесь, и в благой Готимне
Рвется песнею с уст гонца.

Знают странники по дорогам,
Что из смерти многострадальной
Вступит каждый во град эфирный,
Искус творчества завершив.
От затомисов по отрогам
Льется благовест – дальний-дальний,
И сравнимы лишь с горным фирном
Облачения тех вершин.

Сквозь художество и самадхи,
Сквозь наитье и вдохновенье
И брамины, и трубадуры
Прозревали в высоты те,
И нездешним нектаром сладки
До сих пор нам их предваренья,
Лотос каждой метакультуры
В их божественной красоте.

1958

-114-


XII. Святая Россия

     Ее славят предания,

Утверждают прозрения,
Возвещают пророки страны;

В те нездешние здания

По мирам просветления
Проникают порой наши сны.

     Там, как жертвенник в облаке –

Очерк плавно творящихся,
Непонятных для нас алтарей;

Стихиалей струящихся

Облегченные облики
Там звенят вместо рек и морей.

     Золотою симфонией

Там поют согласованно
Разнозначные струи времен,

И плывут благовония

Из лесов очарованных
В вечера, голубые как лен.

     Нет ни трона, ни града там;

Но в верховных селениях
Святорусский блистает Синклит:

По играющим радугам

От свершенья к свершению
Он взошел, он растет, он творит.

     О, содружество праведных!

О, сотворчество истинных!
О, сердца, неподвластные Злу!

Сладко ль слушать вам праздничных

Алконостов и сиринов,
Гамаюнов восторг и хвалу?

     Среди чудного множества

Мы узрели б знакомые,
Дорогие для русских черты

Тех, кто властью художества

Миру правду искомую
Показал сквозь кристалл Красоты.

     Но теперь позади для них

Многоскорбные, длинные
Восхожденья вдоль сумрачных круч:

Сердце бурное высветлившие,

-115-


     Мудрость горнюю выстрадавшие,
Они сами – как песнь и как луч.

     Там и те, чьи деяния –

Спуски в ад и чистилища,
До кромешного их багреца –

Облегчать воздаяние

Всем, кто мук не испил еще
И не в силах испить до конца:

     Слать им райские веянья

В огневую агонию,
А живым – высочайший Трансмиф

Приоткрыть в сновидении,

Запредельной гармонией
Тоскованье и скорбь утолив.

     Кремль Небес! – Разорвалось бы

Сердце наше кровавое,
Если б внутренний слух уловил

Не моленья, не жалобы –

Хор, бушующий славою
В час явленья им ангельских сил.

     Только радость предчувствия

Отражаю в искусстве я,
Хрупким шелком словесным шурша,

Но и этими поисками,

Но и этими отблесками
Озаряются ум и душа.

1955–1958

XIII. Гридруттва

Но выше всех метакультур, объяв
Их города в прозрачную округлость,
Блистает сфера безграничных прав –
Чертог взошедших в белизну и мудрость.

От высочайших творческих миров,
Где бодрствуют иерархии сами,
Его отъемлет купол, свод, покров,
Как беломраморными небесами.

Но свет богов, но воля их и труд,
Блистающие, как эфиро-море,

-116-


Царят и плещут, дышат и поют
В его могучем внутреннем просторе.

И здесь для горних и для дольних стран,
Для параллельно-разных человечеств,
Молясь, творят миродержавный план
Вожди священств и просветленных жречеств.

Они прошли по тем камням, что мы,
Сквозь тот же зной и те же злые вьюги,
И больше нет опоры духу тьмы
В их благостно беседующем круге.

1955

XIV. Уснорм

Я не знаю – быть может, миллиард миллионов
Соучаствует службам пятимерных пространств?
Сколько воль, досягнувших до небесных аккордов,
Свои души включают
                  в краски этих убранств?

Но склонился ли вечер для трехмерного мира,
Разгореться ль готова над Энрофом заря –
А в Уснорме за клирами
                      необъятные клиры
Опускаются,
           близятся

к синеве алтаря.

Опускаются клиры,–
Поднимаются хоры

В бестелесном огне;
Льет над строгим их танцем
Многотрубное солнце

Рокот свой в вышине.

Совершеннейшим голосом,
Несравненнейшим мелосом

Нарастает прибой, –
Расцветающим лотосом
Каждый встал перед Логосом

Сам в себе и собой.

Непрерывными таинствами
                       здесь творят Литургию

-117-


Человечества даймонов,
                      стихиалей,
                                зверей, –
Сонмы тех, кто вкропил себя
                           в эти хоры благие,
Солнцу Мира сорадуясь,
                      как теург-иерей.
Световыми прокимнами,

лучевыми акафистами
Крестославно пронизывается благовонный простор,
Мировыми кадильницами

благостройно раскачиваются
Прежде певшие вольницами
                        духи моря и гор.

И преграды просвечиваются,
И лампады раскачиваются –

Мерно, сквозь храм,
Звездными гроздиями,
Тысячезвездиями,

Выше всех стран.

Силами Троицы
Здесь заливается

Шаданакар.
В каждом достроится
Здесь и раскроется

Истинный дар.

В этом святилище,
В этом сиялище

Пламенных сил
Станет избранником,
Первосвященником

Каждый, кто жил.

Каждого ставшего,
Сан восприявшего

Сменит другой –
Столь же возвышенный,
Нимбом украшенный,

Столь же благой.

Путь человеческий,

Срывы и спуски, –
Кончен навеки он,

Тесный и узкий!

-118-


     Каждый одет
Непорочной легендой,

Каждый увит
Драгоценной гирляндой –
Цепью законченных

В круговороте,
Славой отмеченных

Жизней во плоти;

Став крылоруким,
       Зван он сюда

В райские звуки
       Влить свое ДА.

– Мы росли стихиалями,
Мы играли, аукали

По полям, по лугам,
Голубыми воскрылиями
Наклонясь, мы баюкали

Птичий гомон и гам.
Мы лились вдоль низовий,

Мех листвы теребя...
Ныне мы славословим

Тайнодейством Тебя.

– Были мы вишнями,
Соснами выросли,
Сделались вышними
В небе, на клиросе;
Плавно с амвона
Вздымаем напев,
До Ориона
Ветви воздев.

– Были несчастными,

Были зверьми, –
Наше участие

В службе прими!

– Пчелами были,
Были стрекозами,

Свято кадили
Небу мимозами,
Колосом кланялись

Теплым ветрам...
Тигры ли, лани ли,

Мы – этот Храм!

– Были жирафами,

Были слонами...

-119-


Странными строфами

Деется нами
Нынче служение

В горнем краю, –
Всех возвращение

В правду Твою!

– Были червями,

Кобрами были,
Зыблились в яме,

В прахе и пыли, –
В танце священном

Днесь предстаем
Здесь, в совершенном

Храме Твоем!

– Были некогда демонами,
Громовыми игемонами

Непроглядных Гашшарв, –
Но просвеченно-гордыми
Ныне вторим аккордами

Титанических арф.

Так вздымает планета
                    в златословьи едином
До высот эмпирея
                звездотканый орарь,
Пред Отцом,
           Приснодевой
                      и Божественным Сыном
Как дитя и как воин,
                    как творец
                              и как царь.
И роняют предстательствующие
                            за несчетных живущих
По мирам омраченным – лепестки своих тайн
До уснувших глубоко,
                    в темно-каменных кущах,
До глубинной темницы,

до последних окраин.

1958

-120-

XV

Золотом луговых убранств
Рай я в мечтах цвечу.
Холодом мировых пространств
Гасит мне Бог свечу.

Гасит мне Бог свечу
Сказок и детских вер;
Если же возлечу
К пристани вышних сфер –

Как глубоко внизу
Райский увижу брег,
Радужную синеву
Радостных его рек!

Да, – над Олирной все
Праздничные миры
Зыблются как в росе,
Искрятся как костры;

Но, выше всех пространств,
Чуждые дольних сходств,
Смен или постоянств,
Блещут миры Господств,

Тронов, Властей и Сил –
Миродержавных братств,
Действеннейших светил,
Истиннейших богатств.

Образов не обретет
Бард или трубадур
Вышним мирам, чей лет –
В небе метакультур.

Льется в подобный слой
С дальних созвездий ветр;
Там – шестимерный строй,
Двадцатицветный спектр.

Даль мировых пространств
Там для очей не та:
Дух, а не блеск убранств!
Дух, а не пустота!

Эти миры – цепь вех
Ввысь, сквозь эдем – эдем,

-121-


Долженствованье всех,
Благословенье всем!

Космос перед тобой
Настежь. Так выбирай:
Где же, который слой
Именовать нам Рай?

1955
-122-

Глава пятая
Из маленькой комнаты
Цикл стихотворений

I

Враг за врагом.

На мутном Западе
За Рону, Буг, Дунай и Неман
Другой, страшнейший смотрит демон
Стоногий спрут вечерних стран:
Он утвердил себя как заповедь,
Он чертит план, сдвигает сроки,
А в тех, кто зван, как лжепророки –
Вдвигает углем свой коран.

Он диктовал поэтам образы,
Внушал он марши музыкантам,
Стоял над Кернером, над Арндтом
По чердакам, в садах, дворцах,
И строки, четкие как борозды,
Ложились мерно в белом поле,
Чтобы затем единой волей
Зажить в бесчисленных сердцах:

Как штамп, впечататься в сознание,
Стать культом шумных миллионов,
Властителей старинных тронов
Объединить в одну семью,
И тело нежное Германии
Облечь в жестокое железо –
Бряцающую антитезу
Эфироносных тел в раю.

Он правит бранными тайфунами,
Велит громам... Он здесь, у двери –
Народ-таран чужих империй,
Он непреклонен, груб и горд...
Он пьян победами, триумфами,
Он воет гимн, взвивает флаги,
И в цитадель священной Праги
Вступает поступью когорт.

1941

-123-

II

Еще, в плену запечатанных колб,
      Узница спит – чума;
В залах – оркестры праздничных толп,
      Зерно течет в закрома...
Кажутся сказкой – огненный столп,
      Смерть, – вечная тьма.

Войн, невероятных как бред,
      Землетрясений, смут,
В тусклом болоте будничных лет
      Выросшие – не ждут...
Жди. Берегись. Убежища нет
      От крадущихся минут.

Пусть – за гекатомбами жертв
      Будут стужа и лед,
И тем, кого помилует смерть,
      Жизнь отомстит... Вперед!
Мир в эту хлещущую водоверть
      Бросится, как в полет

Вдребезги разобьется скрижаль
      В капищах наших дней.
Страшно – раздора ль? войны ль? мятежа ль?
      Горшее у дверей!
Только детей неразумных жаль
      И матерей.

1937

III

Вижу, как строится. Слышу, как рушится.
Все холодней на земной стезе...
Кто же нам даст железное мужество.
Чтобы взглянуть в глаза грозе?

Сегодня с трибуны слово простое
В громе оваций вождь говорил.
Завтра – обломки дамб и устоев
Жадно затянет медленный ил.

Шумные дети учатся в школах.
Завтра – не будет этих детей:
Завтра – дожди на равнинах голых,
Месиво из чугуна и костей.

-124-


Скрытое выворотится наружу.
После замолкнет и дробь свинца,
И тихое зеркало в красных лужах
Не отразит ничьего лица.

1937

IV. В ночных переулках

Ни Альтаира. Ни Зодиака.

Над головой – муть...
Нежен, как пух, среди света и мрака

Наш снеговой

путь.

Шустрый морозец. В теле – отрада,

Пальцев и лбов

щип.
Ведает только дух снегопада

Наших шагов
                скрип.

Кто-то усталых в домиках древних

Манит, присев,

к снам.
Пламя камина в памяти дремлет,

Душу согрев
                нам.

Скверы, бульвары... льдистые стекла,

Мост – и опять

мост...
Губы целуют, добры и теплы,

Танец снежинок – звезд.

Дважды мы проходили, минуя

Свой же подъезд,

вдаль:
Жаль нам Москвушку бросить ночную,

Ласковых мест
                  жаль.

Вот бы на зло церемонным прогулкам

В снег кувырком
                    пасть!
Вот бы разуться да переулком

-125-


     В сад босиком –
                    шасть!

Весело, что нельзя этих блесток

Вытоптать, смять,
                      счесть...
На циферблатах пустых перекрестков

Три –
          пять, –

шесть...

V. Дома

                                    А.А.

    Этот двор, эти входы,
Этот блик, что упал на скамью,
    В роды, роды и роды
Помнят добрую нашу семью.

    Эти книжные полки,
Досягнув, наконец, к потолкам,
    Помнят свадьбы и елки,
И концерты, и бредни, и гам;

    Драгоценные лица,
Спор концепций и диспуты вер –
    Все, что жаждется, снится,
Что творится, – от правд до химер.

    Эта комната светит
Среди ночи, как маленький куб, –
    Ей так мирно в привете
Твоих рук, твоих глаз, твоих губ.

    До далеких Басманных,
До Хамовников, хмурых Грузин
    Свет годов нерасстанных
Мне – вот здесь: он – певуч, он – один.

    Но над теплою крышей
Проплывает, как демон, наш век,
    Буйный, вязкий и рыжий,
Будто ил взбаламученных рек.

    Звездный атлас раскрою:
Грозен в чуткую ночь Зодиак,

-126-


    И какому герою
По плечу сокрушить этот мрак?

    Ни границ, ни сравнений,
Как для путника в снежной степи.
    Дай зарыться в колени,
Силу знать и молчать укрепи.

1958

VI

                                    А.А.

Другу ли скажешь – нахмурится, вздрогнет
    И оборвет с укором.
Если б он знал, что столько и дрог нет,
    Сколько
           потребуют
                    скоро.

Заговоришь об этом в стихах ли –

«Ты о веселье спой нам!
Пусть –
       мы обыватели, хахали, –
    Дай хоть пожить спокойно».

Пробуешь
        за грядущими войнами
Смысл разглядеть надмирный;
Бродишь в бору
              чащобами хвойными,
    Дыша тишиной мирной.

Душу воспитываешь – саламандру.
Что не горит в пламени...
Миг –

и опять она
                лишь Кассандра,
    Гибель рекущая племени.

Только одна ты, подруга и спутник,
Вере верна, как знамени;
Ты лишь одна
            пронизала будни
    Блеском благого
Имени;

-127-


Девочка
       с полутелесным профилем,
    Ты не рабыня
                Времени,
И от тебя уж не скрыть Мефистофелю
    Вышний завет –
                  LEX DOMINI1!

VII

Наитье зоркое привыкло
Вникать в грозящий рухнуть час,
В размах чудовищного цикла,
Как вихрь летящего на нас.

Увидел с горного пути я,
Зачем пространства – без конца,
Зачем вручила Византия
Нам бремя царского венца.

И почему народ, что призван
Ко всеобъемлющей любви,
Подменой низкой создал призрак,
Смерчем бушующий в крови.

Даль века вижу невозбранно,
А с уст – в беспамятстве, в бреду,
Готова вырваться осанна
Паденью, горю и суду.

Да, окоем родного края
Воспламенится, дрогнув, весь;
Но вижу, верю, слышу, знаю:
Пульс мира ныне бьется здесь.

И победитель – тот, что скоро
Смешает с прахом плоть Москвы –
Он сам подсуден приговору
Владык, сверкающих, как львы.

По-новому постигло сердце
Старинный знак наш – Третий Рим,
Мечту народа-страстотерпца,
Орлом парящую над ним.

_________________

1 Закон Бога (лат.).

-128-

VIII. Размах

Есть в медлительной душе
                        русских
Жар, растапливающий

любой
                        лед:
Дно всех бездн
              испытать
                      в спусках
И до звезд
          совершать

взлет.

И дерзанью души

вторит
Шквал триумфов
              и шквал вины, –
К мировому Устью истории
Схожий с бурей
              полет страны.

Пламень жгучий
              и ветр морозный.
Тягу – вглубь,
              дальше всех
                         черт,
В сердце нес
            Иоанн Грозный,
И Ермак,
        и простой

смерд.

За Урал, за пургу Сибири,
За Амурский седой

вал,
Дальше всех рубежей

в мире
Рать казачью тот зов

гнал.

Он гудел – он гудит, бьется
В славословьях, в бунтах, в хуле,
В огнищанах, в землепроходцах,
В гайдамацкой

степной
                    мгле.

-129-


Дальше! дальше! вперед! шире!
Напролом! напрорыв! вброд!
К злодеяньям, каких

в мире
Не свершал ни один
                  род;

И к безбрежным морям Братства,
К пиру братскому
                всех
                    стран,
К солнцу, сыплющему богатства
Всем, кто незван
                и кто

зван!..

Зов всемирных преображений,
Непонятных еще вчера,
Был и в муках самосожжений,
И в громовых шагах Петра.

И с легенд о Последнем Риме,
От пророчеств

во дни

смут,
Все безумней, неукротимей
Зовы Устья
          к сердцам

льнут.

Этот свищущий ветр метельный,
Этот брызжущий хмель веков
В нашей горечи беспредельной
И в безумствах большевиков.

В ком зажжется
              другим
                    духом
Завтра он, как пожар
                    всех?
Только слышу:

гудит
                  рухом
Даль грядущая –

без
                  вех.

1950

-130-


IX. Сочельник

                                    А.А.

     Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Мы одни. Мы вдвоем.

Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.

     Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,

И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.

     И от теплого тока
Закачались, танцуя, шары –

Там, на ветках, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.

     А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол

Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.

     Ей, Небесной Невесте –
Две последних, прекрасных свечи:

Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.

     Только вместе, о, вместе,
В угасаньи и в том, что за ним...

Божий знак в этой вести
Нам, затерянным, горьким, двоим.

1949

X

Ночь снизошла, всю ложь опровергая.
Забылся день, подобный чертежу...
К твоим вратам. Обитель всеблагая,
Очами внутренними подхожу.

Вот, стройный пик, как синий конус ночи,
Как пирамида, над хребтами встал:
Он был, он есть живое средоточье,
Небесных воль блистающий кристалл.

Он плыл, звуча, ковчегу Сил подобный,
Над гребнями благоговейных гор,
И там, на нем, из синевы загробной,
Звенел и звал невоплотимый хор:

Тот клир святых, чьи отзвуки благие
Я ждал, искал, как полустертый след,
В стихах поэтов, в ритмах литургии,
В преданиях первонародных лет...

1936

XI

Утро. Изморось. Горечь сырая.
От ворот угасшего рая
День и голод жесткою плетью
Гонят нас в бетонные клети.

По ночам провидцы и маги,
Днем корпим над грудой бумаги,
Копошимся в листах фанеры –
Мы, бухгалтеры и инженеры.

Полируем спящие жерла,
Маршируем под тяжкий жернов,
По неумолимым приказам
Перемалываем наш разум.

Все короче круги, короче,
И о правде священной ночи,
Семеня по ровному кругу,
Шепнуть не смеем друг другу.

Единимся бодрящим гимном,
Задыхаемся... Помоги нам,
Хоть на миг бетон расторгая,
Всемогущая! Всеблагая!

1937

XII

Я был предуведомлен, что опасно
В ту ночь оставаться мне одному,
Что хочет ворваться в мирную паству

-132-


Весть о грядущем, шурша об дома...
Напрасно жена пыталась любовью
Обезопасить наш теплый мирок...
И стало мне видно: годы бесславья,
Как трупы, переступают порог.

...Я спотыкался о заскорузлые травы,
Торчавшие в топкой воде впереди.
Черна была ночь, но небо – багрово,
Как пурпур пришедшего Судии.
И, не дождавшись ни единого звука,
Я понял, что закрутилась тропа,
Что взвешена правда нашего века
И – брошена, – легкая, как скорлупа.

Всюду – края черепков чугунных.
По сторонам – трясины и мох.
Нет победителей. Нет побежденных.
Над красными лужами – чертополох.
Я крикнул – в изморось ночи бездомной
(Тишь, как вода, заливала слух),
И замолчал: все, кого я помнил,
Вычеркнуты из списка живых.

1937

XIII. Шквал

Одно громоносное слово
Рокочет от Реймса до Львова;
Зазубренны, дряхлы и ржавы,
Колеблются замки Варшавы.
Как робот, как рок неуклонны,
Колонны, колонны, колонны
Ширяют, послушны зароку,
К востоку, к востоку, к востоку.

С полярных высот скандинавов
До тысячелетнего Нила
Уже прогремела их слава,
Уже прошумела их сила.
В Валгалле венцы уготовив,
Лишь Один могилы героев
Найдет в этих гноищах тленных
В Карпатах, Вогезах, Арденнах.

-133-


За городом город покорный
Облекся в дымящийся траур,
И трещиной – молнией черной –
Прорезался дрогнувший Тауэр.
Усилья удвоит, утроит,
Но сердца уже не укроет
Бронею морей и туманов
Владычица всех океанов.

Беснуясь, бросают на шлемы
Бесформенный отсвет пожары
В тюльпанных лугах Гаарлема,
На выжженных нивах Харрара.
Одно громоносное имя
Гремит над полями нагими
И гонит, подобное року,
К востоку, к востоку, к востоку.

Провидец? пророк? узурпатор?
Игрок, исчисляющий ходы?
Иль впрямь – мировой император,
Вместилище Духа народа?
Как призрак, по горизонту
От фронта несется он к фронту,
Он с гением расы воочью
Беседует бешеной ночью.

Но странным и чуждым простором
Ложатся поля снеговые,
И смотрят загадочным взором
И Ангел, и демон России.
И движутся легионеры
В пучину без края и меры,
В поля, неоглядные оку, –
К востоку, к востоку, к востоку.

XIV. Беженцы

Киев пал. Все ближе знамя Одина.
На восток спасаться, на восток!
Там тюрьма. Но в тюрьмах дремлет Родина,
Пряха-мать всех судеб и дорог.
Гул разгрома катится в лесах.
Троп не видно в дымной пелене...
Вездесущий рокот в небесах
Как ознобом хлещет по спине.

-134-


Не хоронят. Некогда. И некому.
На восток, за Волгу, за Урал!
Там Россию за родными реками
Пять столетий враг не попирал!..
Клячи. Люди. Танк. Грузовики.
Стоголосый гомон над шоссе...
Волочить ребят, узлы, мешки,
Спать на вытоптанной полосе.

Лето меркнет. Черная распутица
Хлюпает под тысячами ног.
Крутится метелица да крутится,
Заметает тракты на восток.
Пламенеет небо назади,
Кровянит на жниве кромку льда,
Точно пурпур грозного судьи,
Точно трубы Страшного Суда.

По больницам, на перронах, палубах,
Среди улиц и в снегах дорог
Вечный сон, гасящий стон и жалобы,
Им готовит нищенский восток.
Слишком жизнь звериная скудна!
Слишком сердце тупо и мертво.
Каждый пьет свою судьбу до дна,
Ни в кого не веря, ни в кого.

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу:
О погибших в битвах за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, что родина-острог
Отмыкается рукой врага.

XV. Баллада
<Эвакуация вождя
из мавзолея в 1941 году>

Подновлен румяным гримом,
Желтый, чинный, аккуратный,
Восемнадцать лет хранимый
Под стеклянным колпаком,
Восемнадцать лет дремавший
Под гранитом зиккурата,–

-135-


В ночь глухую мимо башен
Взят – похищен – прочь влеком.

В опечатанном вагоне
Вдоль бараков, мимо станций,
Мимо фабрик, новостроек
Мчится мертвый на восток,
И на каждом перегоне
Только вьюга в пьяном танце,
Только месиво сырое
Рваных хлопьев и дорог.

Чьи-то хлипкие волокна,
Похохатывая, хныча,
Льнут снаружи к талым окнам
И нащупывают щель...
Сторонись! Пространство роя,
Странный поезд мчит добычу;
Сатанеет, кычет, воет
Преисподняя метель.

Увезли... – А из гробницы,
Никому незрим, незнаем,
Он, способный лишь присниться
Вот таким, – выходит сам
Без лица, без черт, без мозга,
Роком царства увлекаем,
И вдыхает острый воздух
В час, открытый чудесам.

Нет – не тень... но схожий с тенью
Контур образа... не тронув
Ни асфальта, ни ступеней,
Реет, веет ко дворцу
И, просачиваясь снова
Сквозь громады бастионов,
Проникает в плоть живого –
К сердцу, к разуму, к лицу.

И, не вникнув мыслью грузной
В совершающийся ужас,
С тупо-сладкой, мутной болью
Только чувствует второй,
Как удвоенная воля
В нем ярится, пучась, тужась,
И растет до туч над грустной,
Тихо плачущей страной.

1942–1952

-136-

XVI

Не блещут кремлевские звезды.
Не плещет толпа у трибуны.
Будь зорок! В столице безлунной
Как в проруби зимней, черно...
Лишь дальний обугленный воздух
Прожекторы длинные режут,
Бросая лучистые мрежи
Глубоко на звездное дно.

Давно догорели пожары
В пустынях германского тыла.
Давно пепелище остыло
И Новгорода, и Орла.
Огромны ночные удары
В чугунную дверь горизонта:
Враг здесь! Уже сполохом фронта
Трепещет окрестная мгла.

Когда ж нарастающим гудом
Звучнеют пустые высоты
И толпы в подземные соты
Спешат, бормоча о конце, –
Навстречу сверкают, как чудо,
Параболы звезд небывалых:
Зеленых, серебряных, алых
На тусклом ночном багреце.

Читай! В исполинском размахе
Вращается жернов возмездья,
Несутся и гаснут созвездья,
Над кровлями воет сполох, –
Свершается в небе и в прахе
Живой апокалипсис века:
Читай! Письмена эти – веха
Народов, и стран, и эпох.

декабрь 1941

XVII

                                    А.А.

     Ты еще драгоценней
Стала в эти кромешные дни.

О моем Авиценне
Оборвавшийся труд сохрани.

-137-


     Нудный примус грохочет,
Обессмыслив из кухни весь дом:

Злая нежить хохочет
Над заветным и странным трудом.

     Если нужно – под поезд
Ты рванешься, как ангел, за ним;

Ты умрешь, успокоясь,
Когда буду читаем и чтим.

     Ты пребудешь бессменно,
Если сделаюсь жалок и стар;

Буду сброшен в геенну –
Ты ворвешься за мной, как Иштар.

     Ты проносишь искусство,
Как свечу меж ладоней, во тьме,

И от снежного хруста
Шаг твой слышен в гробу и тюрьме.

     Так прими скарабея –
Знак бессмертья, любви и труда.

Обещаю тебе я
Навсегда, навсегда, навсегда:

     Может быть, эту ношу
Разроняю по злым городам,

Все швырну и отброшу,
Только веру и труд не предам.

1958

XVIII

А сердце еще не сгорело в страданье,
Все просит и молит, стыдясь и шепча,
Певучих богатств и щедрот мирозданья
На этой земле, золотой как парча:

Неведомых далей, неслышанных песен,
Невиданных стран, непройденных дорог,
Где мир нераскрытый – как в детстве чудесен,
Как юность пьянящ и как зрелость широк;

Безгрозного полдня над мирной рекою,
Куда я последний свой дар унесу,
И старости мудрой в безгневном покое
На пасеке, в вечно шумящем лесу.

-138-


Я сплю, – и все счастье грядущих свиданий
С горячей землею мне снится теперь,
И образы невоплощенных созданий
Толпятся, стучась в мою нищую дверь.

Учи же меня! Всенародным ненастьем
Горчайшему самозабвенью учи,
Учи принимать чашу мук – как причастье,
А тусклое зарево бед – как лучи!

Когда же засвищет свинцовая вьюга
И шквалом кипящим ворвется ко мне –
Священную волю сурового друга
Учи понимать меня в судном огне.

1941

XIX

                                    А.А.

И вот закрывается теплый дом,
И сени станут покрыты льдом,

Не обогреет старая печь,
И негде будет усталым лечь.

Часы остановятся на девяти.
На подоконник – метель, мети!

Уже сухари, котелок, рюкзак...
Да будет так. Да будет так.

Куда забросит тебя пурга?
Где уберечься от бомб врага?

И где я встречу твои глаза?
И все же поднял я руку за.

На хищный запад, гнездовье тьмы,
Не ты пойдешь, а солдаты – мы;

Доверю жизнь я судьбе шальной,
И только имя твое – со мной.

Теперь, быть может, сам Яросвет
Не скажет демону русских «нет»:

-139-


Он вложит волю свою в ножны,
А мы –
      свою –
            вынимать должны.

Ремень ложится мне на плечо,
А в сердце пусто и горячо.

Одно еще остается: верь! –
И вот, закрылась старая дверь.

1941–1958

XX. Без заслуг

Если назначено встретить конец

Скоро, – теперь, – здесь –
Ради чего же этот прибой

Все возрастающих сил?

И почему – в своевольных снах

Золото дум кипит,
Будто в жерло вулкана гляжу,

Блеском лавы слепим?

Кто и зачем громоздит во мне

Глыбами, как циклоп,
Замыслы, для которых тесна

Узкая жизнь певца?

Или тому, кто не довершит

Дело призванья – здесь,
Смерть – как распахнутые врата

К осуществленью там?

1950

XXI

Я не отверг гонца метельного,
Не обогнул духовных круч я,
Глухой водой благополучья
Не разбавлял вина в ковше!
Дыханью шторма запредельного,
Напевам космоса – не ставил

-140-


Плотин запретов, норм и правил
Ни в жизни быстрой, ни в душе.

Узнал я грозные мгновения,
Крутую полночь в жизни сердца,
Когда чуть видимая дверца
Вдруг распахнется как врата,
И мир неслыханного Гения
Ворвется, плача и бушуя,
И станет прежний бог – ошую,
А одесную – полночь та.

Тайник, где бодрствуют праобразы
В глубиннейших слоях монады,
Где блещущие водопады
Кипят, невнятные уму, –
Вдруг разорвет стальные обручи,
Расторгнет древние засовы,
И мир бездонный, странный, новый
Предстанет зренью твоему.

В меня всей мощью многопенною,
Всей широтой бурлящей лúтвы
Он хлынул в ночь последней битвы
На смутном невском берегу.
Но многослойную вселенную,
Разверзшуюся над Россией,
С какой сравню иерархией?
В каких октавах сберегу?

Как рассучу на нити времени
Ткань целокупного виденья?
В многовековом становленьи
Какие отличу дела?
Как покажу средь адской темени
Взлет исполинских коромысел
В руке, не знавшей наших чисел,
Ни нашего добра и зла?

Нет, то – не фраза, не риторика,
Не схоластические догмы;
У неисхоженных дорог мы
Стоим в неповторимый век,
И скрытый труд метаисторика
Язык нащупывает новый,
Принять в русло свое готовый
Живые струи новых рек.

-141-


Рассудка плотного инерция
Еще толкает мысль по тропам,
Где медленно влекутся скопом
Кто лишь для прописей готов.
То, что ловлю в народном сердце я,
Теперь поймут лишь братья в Духе,
Но завтра лязгнет ключ разрухи
В заржавленном замке умов.

Речь нашей эры не изваяна
Для этих темных предварений;
Еще века, покуда гений
Свершит последний взмах резца.
Что ж: ограничиться окраиной?
Словесной зыби остеречься?
В смиренной низости отречься
От долга первого гонца?

Но давит душу тьма подпольная,
Гнетет невысказанный опыт,
В ушах гудит нездешний топот,
Не наш буран, не наша тишь...
Пусть не вмещают ритмы дольние
Тех сфер блистанье и величье:
Прости мое косноязычье
И отзвук правды в нем услышь.

1949–1952
-142-

Глава шестая
Ленинградский апокалипсис
Поэма

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые:
Его призвали всеблагие,
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил.
Ф. Тютчев
1


Ночные ветры! Выси черные
Над снежным гробом Ленинграда!
Вы – испытанье; в вас – награда;
И зорче ордена храню
Ту ночь, когда шаги упорные
Я слил во тьме Ледовой трассы
С угрюмым шагом русской расы,
До глаз закованной в броню.

2


С холмов Москвы, с полей Саратова,
Где волны зыблются ржаные,
С таежных недр, где вековые
Рождают кедры хвойный гул,
Для горестного дела ратного
Закон спаял нас воедино
И сквозь сугробы, судры, льдины
Живою цепью протянул.

3


Дыханье фронта здесь воочию
Ловили мы в чертах природы:
Мы – инженеры, счетоводы,
Юристы, урки, лесники,
Колхозники, врачи, рабочие –

-143-


Мы, злые псы народной псарни,
Курносые мальчишки, парни,
С двужильным нравом старики.

4


Косою сверхгигантов скошенным
Казался лес равнин Петровых,
Где кости пней шестиметровых
Торчали к небу, как стерня,
И чудилась сама пороша нам
Пропахшей отдаленным дымом
Тех битв, что Русь подняли дыбом
И рушат в океан огня.

5


В нас креп утробный ропот голода.
За этот месяц сколько раз мы
Преодолеть пытались спазмы,
Опустошающие мозг!
Но голод пух, мутил нам головы,
И видел каждый: воля, вера,
Рассудок – в этих лапах серых
Податливей, чем нежный воск.

6


Он заволакивал нам зрение,
Затягивал всю душу студнем;
Он только к пище, только к будням
Спешил направить труд ума...
Свои восторги, озарения,
Тоску, наитья, взрывы злобы
Рождает этот дух безлобый,
Бесформенный, как смерть сама.

7


Как страшно чуять эти щупальцы,
Сперва скользящие в желудке,
Потом – в сознанье, в промежутке
Меж двух идей, двух фраз, двух слов!
От паутины липкой щурится

-144-


И слепнет дух, дичает разум,
И мутный медленный маразм
Жизнь превращает в рыск и в лов.

8


Прости, насыть, помилуй. Господи,
Пошли еще один кусок тем,
Кто после пшенной каши ногтем
Скребет по днищу котелка;
Кто, попадая в теплый госпиталь,
Сестер, хирургов молит тупо:
«Товарищ доктор, супа... супа!» –
О да, воистину жалка

9


Судьба того, кто мир наследовал
В его минуты роковые,
Кого призвали Всеблагие
Как собеседника на пир –
И кто лишь с поваром беседовал
Тайком, в походной кухне роты,
Суля ему за все щедроты
Табак – свой лучший сувенир.

10


Так начинался марш. Над Ладогой
Сгущались сумерки. На юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп.

11


И все ж – порою в отдалении
Фонтаны света, то лиловый,
То едко-желтый, то багровый,
То ядовито-голубой
Вдруг вспыхивали на мгновение,

-145-


Как отблески на башнях черных
От пламени в незримых горнах
Над дикой нашею судьбой.

12


А здесь, под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же – к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.

13


Вперед, вперед! Быть может, к полночи
И мы вот так же молча ляжем,
Как эти птицы, фюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был.

14


Мы знали все: вкруг «града Ленина»
Блокада
петлю распростерла.
Как раненный навылет в горло,
Дышать он лишь сквозь трубку мог –
Сквозь трассу Ладоги... В томлении
Хватал он воздух узким входом
И гнал по жаждущим заводам
Свой каждый судорожный вдох.

15


Мы знали все: что гекатомбами
Он платит за свое дыханье;
Что в речи русской нет названья
Безумствам боевой зимы;
Что Эрмитаж звенит под бомбами;

-146-


В домах мороз; мощь льда рвет трубы;
Паек – сто грамм. На Невском трупы...
О людоедстве знали мы.

16


Нас бил озноб. Уж не беседовал
С другим никто. Еще мы знали:
Спасают нас от смертной стали
Ночь, снегопад, полярный шторм...
Враг не встречал нас, не преследовал,
Наш путь не видел с небосвода...
И поглотила непогода
Остатки линий, красок, форм.

17


Зачем мы шли? Во что мы верили?
Один не спрашивал другого.
У всех единственное слово
В душе чеканилось: – Иди! –
...Как яхонты на черном веере,
Навстречу вспыхивали фары,
Неслись, неслись – за парой пара –
Неслись – и гасли позади.

18


И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... А шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного круговорота
Буранов, пург и снежных гроз.

19


Он помогал нам той же мерою
И к тем же страшным гнал победам,
Каким явился нашим дедам
В бессмертный год Бородина...
Кто опровергнет это? Верую,

-147-


Что страстная судьба народа
С безумной музыкой природы
Всечастно переплетена!

20


Когда ширял орел Германии
К кремлевским башням в сорок первом,
Когда сам воздух стал неверным,
От канонад дрожать устав,
Когда, в отчаяньи, заранее
Народ метался по вокзалам –
Не он ли встал морозным валом
У обессилевших застав?

21


Он встал, морозным дымом кутаясь,
Сильней всех ратей, всех оружий,
Дыша неистовою стужей,
Врагу – погибель, нам – покров...
Нефть замерзала. Карты спутались.
Сорвался натиск темных армий...
Над свитками народной кармы
Лишь он маячил – дух снегов!

22


В былые дни над лукоморьями,
По немеречам, рвам, полянам,
Не он ли грезился древлянам
Как хладом свищущий Стрибог?
Он правил ветреными зорями,
Аукал вьюгой у костра нам,
И в чистом поле под бураном
Его любой увидеть мог.

23


Нас, сыновей кочевья вольного,
Он любит странною любовью.
Он наших предков вел к низовью
Размашистых сибирских рек;
В суземах бора многоствольного

-148-


Костры охотников он любит,
Он не заманит, не загубит,
Он охраняет их ночлег.

24


Но если даль вскипает войнами
И в вихревом круговороте
Свободный цвет народной плоти
В бою ложится под палаш –
Ветрами, вьюгами, сувоями,
Встает он русским в оборону;
Его мирам, державе, трону
Есть имя тайное: Ахаш.

25


Он вывел нас. Когда морозные
Открылись утренние дали,
Мы, оглянувшись, увидали
С лесистых круч береговых,
Как ярко-ярко-ярко-розовой
Порфирой озеро сверкало
И мрели льдистые зеркала –
Гробница мертвых, путь живых.

26


В потемках ночи, от дивизии
Мы оторвались. Только трое –
Не командиры, не герои,
Брели мы, злобясь и дрожа.
Где отдохнуть? Достать провизию?
Мороз... бездомье... скудный завтрак.
И мы не думали про  «Завтра»
У фронтового рубежа.

27


Но если ты провидишь в скорости
Блиндаж, стволы  «катюш», окопы,
Геройский марш в полях Европы
До Bradenburger Tor1 – забудь:

____________________________________

1 Бранденбургские ворота (нем.).

-149-


В другом, вам незнакомом хворосте
Уже затлелся угль поэмы,
И губы строф железно немы
Для песен, петых кем-нибудь.

28


За небывалой песней следую
По бранным рытвинам эпохи.
Воронки... Мрак... Вверху – сполохи
Да туч багровых бахрома,
Но вещим ямбом не поведаю
О зримом, ясном, общем, явном,
Лишь о прозреньи своенравном
Превыше сердца и ума.

29


Зачаток правды есть и в надолбах,
Упорным лбом шоссе блюдущих,
В упрямстве танков, в бой бредущих,
В бесстрашной прыти муравья,
Но никогда не мог я надолго
Замкнуться в этой правде дробной:
Манил туман меня загробный
И космос инобытия.

30


Немного тех, кто явь военную
Вот так воспринял, видел, понял;
Как в тучах ржут Петровы кони,
Не слышал, может быть, никто;
Но сладко новую вселенную
Прозреть у фронтового края,
И если был один вчера я, –
Теперь нас десять, завтра – сто.

31


А ночь у входа в город гибели
Нас караулила. Все туже
Январская дымилась стужа
Над Выборгскою стороной...

-150-


Нет никого. Лишь зданья вздыбили
Остатки стен, как сгустки туши –
Свои тоскующие души,
Столетий каменный отстой.

32


Как я любил их! Гений зодчества,
Паривший некогда над Римом,
Дарил штрихом неповторимым,
Необщим – каждое из них;
Лишь дух роднил их всех, как отчество
Объединяет членов рода;
Так пестроту глаголов ода
Объединяет в мерный стих.

33


Все излученья человеческих
Сердец, здесь бившихся когда-то.
Их страсть, борьба, мечты, утраты,
Восторг удач и боль обид
Слились в единый сплав для вечности
С идеей зодчего: с фронтоном,
С резьбой чугунной по балконам,
С величием кариатид.

34


И вот теперь, покрыты струпьями
Неисцелимого распада,
Огнем разверзшегося ада
До самых крыш опалены,
Они казались – нет, не трупами –
Их плоть разбита, лик разрушен –
Развоплощаемые души
На нас взирали с вышины.

35


Как будто горькой, горькой мудростью,
Нам непонятным, страшным знаньем
Обогатила эти зданья
Разрушившая их война,

-151-


И, Господи! какою скудостью
Нам показались беды наши,
Что пили мы из полной чаши
И все ж не выпили до дна!

36


Утих сам голод. Одичание
Усталых воль, сознаний, тела
Забылось. Родина смотрела
На каждого из нас. По льду
Мы шли без слов, без слез, в молчании,
Как входят дети друг за другом
К отцу, что, истомлен недугом,
Встречает смерть в ночном бреду.

37


А там, за выбитыми окнами,
За кусковатою фанерой,
Без дров, без пищи, в стуже серой
Чуть теплились едва-едва
И полумертвыми волокнами
Еще влачились жизни, жизни,
Все до конца отдав отчизне
И не дождавшись торжества.

38


Героика ль? самоотдача ли?
О, нет. Насколько проще, суше
И обыденней гибнут души
В годину русских бед и смут!
Но то, что неприметно начали
Они своею жертвой строгой,
Быть может, смертною дорогой
Они до рая донесут.

39


Вдруг – среди зданий, темных дочерна,
Звено я различил пустое,
Даль, берега, мостов устои
И дремлющие крейсера,

-152-


И под соборным стройным очерком
Неву в покрове смутно-сером, –
Мать стольким грезам и химерам,
Подругу вечную Петра.

40


Подругу, музу, крест и заповедь
Великого державотворца,
Чье богатырское упорство
Гнало Россию в ширь морей,
Спаявшего мечту о Западе
С мечтою о победных рострах,Р75
О сходбищах вселенной, пестрых
От флагов, вымпелов и рей.

41


Столица!.. Ледяной и пламенной,
Туманной, бурной, грозной, шумной,
Ее ковал ковач безумный,
Безжалостный, как острие;
Здесь, во дворцах, в ковчегах каменных
Душа народа пребывала,
Душа страны запировала
В безбрежных празднествах ее.

42


Слились в твореньи императора,
В тяжелом, кованом обличьи
Гордыня, дерзость, гнев, величье,
И жадность к жизни, и мечта,
И, точно лава бьет из кратера,
Она рванулась в путь кровавый,
Новорожденною державой,
Триумфом бранным залита.

43


И был в творце ее – гром чуждого,
К нам низвергавшегося мира,
Как будто эхо битв и пира
Богов на высях бытия...

-153-


Кто безотчетно не предчувствовал
В его шагах, чертах, фигуре
Вместилище нездешней бури,
Нечеловеческого  «я»?

44


Кто б ни был ты, мой спутник временный
По этим грубым, плотным ямбам!
Поверь: непрочным, зыбким дамбам
Подобны глыбы этих строф:
Пять-шесть страниц – и обесцененный
Мир логики и правил мнимых
Затопит шквал непримиримых,
Друг с другом бьющихся миров.

45


Пучина иррационального
Уж бьет в сторожевые камни,
Ночную душу жжет тоска мне
Перед грядущим. Ткань стиха
Дрожит, звенит от шторма дальнего,
Как холст ветрил – от напряженья;
Уста в пыланьи, мысль в круженьи
И как песок гортань суха.

46


Трудам и славе человеческой
Пусть дифирамб творят другие:
Не ту я слышал литургию
В раскатах битвы мировой...
Поэма бури! Стань ответчицей
Всем, кто почуял слухом сердца
Глагол и шаг Народодержца
Сквозь этот хаос, гул и вой!

47


А в час, когда немеешь замертво
У потрясающего спуска,
В закономерностях искусства
Опору мыслям укажи;

-154-


От непроглядных волн беспамятства
Обереги свечу сознанья;
К простым домам, проспектам, зданьям
Повествованье привяжи!

48


Напомни, как шаги усталые
Тонули в пухнувших сугробах;
Как глухо в каменных утробах
Жизнь полумертвая спала;
Как за кромешными кварталами
Мелькнул трамвай – пять слабых точек,
И робкий синий огонечек
Глубь жадных улиц пожрала.

49


И вот, над городскими волнами
Плывя, подобно черным рострам,
Угрюмый замок шпилем острым
Предстал, темнея сквозь сады;
Прямые, жесткие, безмолвные,
На стенах цвета жухлой крови
Чеканились еще суровей
Трофеев черные ряды.

50


Не здесь ли роковое зарево
Для всех веков над Русью встало?
Взмах смертоносного металла
Был точен в пальцах Эвменид,
И в пышной спальне государевой
В ночь на двенадцатое марта
Царю в лицо метнулась карта
Со списком вин, злодейств, обид.

51


В ту полночь, в оттепель, в ненастие,
Кружилось карканье над парком,
И виделось бессонным Паркам
Над неумолчной прялкой: вот

-155-


Ложится древний грех династии
С отца на сына – в роды, роды,
Пока его сам дух народа
В день казни царской не возьмет.

52


В день казни царской?.. Но по-прежнему
У замка, где скончался Павел,
Уздою бронзовою правил
Колосс на пасмурном коне:
Открыт дождям и ветру снежному, –
Не Медный Всадник той поэмы,
Что с детских лет лелеем все мы,
Но тот же царь, с жезлом, в броне.

53


Я помнил надпись – «Правнук – Прадеду»,
И лик, беззвучно говорящий
России прошлой, настоящей
И сонму мчащихся эпох:
«Где новый враг? Его попрать иду
Всей правдой моего Закона.
Мой стольный город – вот икона!
Держава русская – вот бог!»

54


Да: вихрем творческим охваченный,
Он сам не знал, какая сила
В нем безвозвратно угасила
Светильник тусклой старины,
И что за дух, к чему назначенный,
Им движет, как царем, пророком,
Строителем, всевластным роком
И гением его страны.

55


Не тот ли властный дух, что кроется
Чуть слышно в каждом русском сердце,
Кем были тверды староверцы
И славны древние князья, –

-156-


До всех времен рожденный Троицей
Бессмертный Ангел сверхнарода,
Его бессмертная природа,
Его возвышенное Я?

56


Из рода в род в чреде Романовых
Ваял из плоти поколений
Он вестника своих велений,
Орудье верное свое,
Того, Кто призван строить наново
Его вместилище и форму,
Кто бодро, подвигом упорным
Пересоздаст все бытие.

57


Но в волю молодого зодчего
Облекся, как в живое платье,
Носитель древнего проклятья,
Давно клубившийся впотьмах,
Давно искавший трона отчего
Над сукровицей плах стрелецких,
Над кривдой казней москворецких,
В лукавых, душных теремах.

58


Он рос присосками раздутыми
Над Шлиссельбургом, над Азовом,
Над тихим Доном бирюзовым,
У грузных нарвских стен жирел,
Пока над вражьими редутами
Клубился дым, взлетали бревна
И пушки метко, мерно, ровно
Гремели с выгнутых галер.

59


И чем огромней рдело зарево
От всероссийского страданья,
Тем голод адского созданья
Все возрастал, ярился, пух, –

-157-


И, сам не зная, принял царь его
В свое бушующее сердце,
Скрестив в деяньях самодержца
Наитья двух – и волю двух.

60


И в эту ночь пустынно-синюю
По снеговому бездорожью
Я приближался с тайной дрожью
К подножью медного царя.
Но странно: где ж он?.. Четкой линией
Спрямлен на месте монумента
Трамвайный путь – стальная лента
В стесненном круге фонаря.

61


Куда ж он взят?.. К каким ристаниям
Скакун готовится чугунный?
Где, об какой утес бурунный
Теперь дробится цок копыт?..
Все тихо. В снежном одеянии
Настороженное безлюдье.
Столица, с обнаженной грудью,
Полураздавленная, спит.

62


Тумм... Тишина. Тум-тумм... – В предместий
Как будто стук тамтама смутный,
Из капищ ночи стон минутный,
Темп убыстрен – тум-тум! тум-тум! –
И, будто грозное известие
В созвучии тупом читая,
Трескучих, острых звуков стая
На миг взвивается. Самум

63


Взревел и смолк. Но тихой рамою
Теперь вся ночь – для звуков новых,
Весь утлый мир в его основах
Колеблющих до самых недр:

-158-


То хроматическою гаммою
Незримые взвывают груди:
Не гул моторов, не орудья,
Не плеск толпы, не гром, не ветр.

64


Нечеловеческою жалобой,
Тревогой, алчною тоскою
Над паутиной городскою
Ревут, стенают, плачут с крыш:
От этих воплей задрожали бы,
Как лани, чудища Триаса,
Недотерзав живого мяса
И кроясь с ужасом в камыш.

65


Что за творенья – над столицею,
Но в мире смежном, странном, голом
Доселе скрытые, свой голос
В ночных сиренах обрели?
Зачем телами, взором, лицами
Их не облек владыка ада?
Что им грозит? и что им надо
В раздорах горестной земли?

66


В мозгу неслась, мелькая клочьями,
Тень незапамятных поверий,
Другая быль других империй
И по старинным городам
Угаданные смутно зодчими
Созданья странной, скорбной веры:
Взирающие вниз химеры
На серых глыбах Нотр-Дам.

67


Из ниш Бастилии и Тауэра,
Из Моабита, в тьму взлетая,
Не их ли сестры хищной стаей
Вились у плах, как воронье?

-159-


То ль звук, то ль слово: ...уицраора!
Я слышу явственно в их реве.
Биенье ли нездешней крови
В стальных сосудах?.. имя?.. чье?

68


Кто их защитник?.. – Правосудия
Не ждать от ночи вероломной:
Сегодня – сроки битве темной,
Власть – экразиту, мощь – свинцу.
И слышно: ухают орудия
За выщербленным горизонтом,
Где Ленинград рассечен фронтом,
Как шрамом свежим по лицу.

69


И будто от стальной хроматики
Очнулись демоны чистилищ.
Владыка медлит – он в пути лишь –
Но слуги верные уже
С размеренностью математики
И с фантастичностью миража
Прядут светящуюся пряжу
Там, на небесном рубеже.

70


Перебегающая аура
Над городом, мерцая, встала.
Уж зданья – только пьедесталы
Для строя призрачных колонн.
Все зыблется... Обрывки траура
Мнут световые пальцы, когти,
Протягиваясь в Гавань, к Охте,
И обнажая небосклон.

71


Там, в облачных, косматых, взринутых,
Из мрака выхваченных волнах,
Где сквозь воронки смотрит полночь,
Как сатана через плечо –

-160-


Оттуда, с быстротою кинутых
Камней, как тень, ныряет, мчится,
Летит рокочущая птица –
Еще! еще! еще! еще!

72


На этот город, не сдающийся
Пред неизбежною минутой,
Кого спасти от смерти лютой
Не снидет правый серафим;
На люд, в убежищах мятущийся;
На улицы, где каждый камень
Истерт священными веками
И русским гением творим;

73


На все, что в сонных залах заперто
Под хрупкой кровлею дворцовой;
На гордый храм златовенцовый,
Граниты, бронзу, мрамор, туф...
И на несчастных, спящих замертво
В сырых постелях, мерзлых норах,
Старья и рвани пестрый ворох
До глаз в ознобе натянув.

74


О, знаю: зрению телесному
Ты не предстанешь в плотной яви:
Она тесна; Твоей ли славе
Замкнуться в сеть координат?
Но Ты могуч! дорогу крестную
Ты облегчить нам можешь! можешь!
Страна горит; пора, о, боже,
Забыть, кто прав, кто виноват.

75


Нет, не Творца Триипостасного
Я именую этим словом
Теперь, вот здесь, когда громовым
Раскатом град наш потрясен:

-161-


Тебя! нас слышащего! страстного,
Живого Ангела Народа,
Творца страны – с минут восхода
И до конца ее времен!..

76


Но не другой ли – тот, чьей помощи
Молили в ужасе химеры,
Кто медлит в мраке дальней сферы,
Тысячеглаз, тысячерук,
Шлет слуг, все видящих, все помнящих,
Все слышащих в трехмерном мире,
Рождающих в пустом эфире
Подобный звону лиры звук?

77


Звучаньем струнным истребителей
Насквозь пронизано пространство.
И, множа звездное убранство
Тысячекрат, тысячекрат,
То ль – негодующих гонителей
В зените вспыхивают очи,
То ль искрятся в высотах ночи
Сердца борцов за Ленинград.

78


Но нет: ни бранный труд их, сверенный
С приказами, с расчетом, с планом,
Ни бьющий снизу вверх фонтаном
Поток трассирующих звезд
Не отвратят полет размеренный,
Не сберегут столицу славы
От превращенья в прах безглавый,
В золу, в пожарище, в погост,

79


Уже и здесь, где тьмы покров еще
Не совлечен горящим громом,
Кварталы сжались робким комом,
В ознобе числя бег минут:

-162-


Так ждут безвредные чудовища,
Пока промчатся с воем волки;
Здесь лишь свистящие осколки
Небесной битвы камень бьют.

80


Вперед! вдоль темных стен! И далее –
В туннель ворот... Оттуда вижу:
В горящем небе, ниже, ниже
Поблескивающий дюраль, –
Слились в бурлящей вакханалии
Треск пулеметов, голк зениток,
И, разворачивая свиток
Живых письмен, зардела даль.

81


Так что же: войско уицраора
Бессильно перед мощью вражьей?
Россия гибнет – кто же страж ей?
Где Демиург, где кормчий – где?!
Ответа нет. Глухим брандмауэром
Лишь замок, горестный, покорный,
Как черный контур глыбы горной,
Как остров в пламенной воде.

82


Внезапно, с яркостью слепительной,
Я различил портал... карнизы,
Фронтон... всю каменную ризу,
Тьмой скрытую лишь миг назад,
И низкий свод ворот – хранитель мой –
Вдруг залило потоком света,
Как если б жгучая комета
Бичом ударила в глаза.

83


Видением апокалиптики
Изжелта-ржавое светило,
Слегка покачиваясь, плыло
На фиолетовый зенит,

-163-


А в плоскости его эклиптики
Незримый враг спешил подвесить
Другие – восемь, девять, десять
Пульсирующих цефеид.

84


Как будто глубь загробных стран живым
На миг свое отверзла небо:
Железно-ржавое от гнева,
Все в ядовитой желтизне...
На мостовой снег стал оранжевым.
Все маски сорваны. Напрасно
Метаться и молиться: ясны
Все пятна на любой стене.

85


Как пазорь, полыхнула аура,
И, оглушенный лязгом брани,
Я слышал на прозрачной грани
Метафизических пустынь,
Как выли своры  «уицраора»,
Химеры лаяли по-волчьи,
И кто-то лютый, неумолчный,
Расстреливал звезду-полынь.

86


Проклятым светом одурманенный,
Чуть различал, весь съежась, разум,
Что небо виснет желтым газом,
Светящеюся бахромой,
Что из звезды, смертельно раненной,
Поникшей, но еще крылатой,
Течет расплавленное злато
И – падает на город мой...

87


...Родиться в век духовных оползней,
В век колебанья всех устоев,
Когда, смятенье душ утроив,
Сквозь жизнь зияет новый смысл;

-164-


До боли вглядываться в пропасти,
В кипящие извивы бури,
В круги, что чертят по культуре
Концы гигантских коромысл;

88


Годами созерцать воочию
Бой древней сути – с новой сутью,
Лишь для того, чтоб на распутьи,
Когда день гнева наступил,
Стоять, как мальчик, в средоточии
Бушующего мирозданья,
Не разгадав – ни содержанья,
Ни направленья буйных сил...

89


Не причастившись, не покаявшись,
Не умягчась святой обедней,
Вступить на этот край последний,
В его свинцовую пургу,
И этот новый Апокалипсис
Читая полночью бессонной,
Лишь понимать, что смысл бездонный
Расшифровать я не могу.

90


Отец! Господь! Прерви блуждания
Смертельно жаждущего духа!
Коснись, Верховный Лирник, слуха
Своею дивною игрой!
Пусть сквозь утраты, боль, страдания
К Твоим мирам ведет дорога;
Раздвинь мой разум! Хоть немного
Дверь заповедную открой!

91


Дай разуметь, какими безднами
Окружены со всех сторон мы;
Какие бдят над Русью сонмы
-165-


Зачем кровавыми, железными
Они ведут ее тропами –
Они, то чистые, как пламя,
То леденящие, как Вий!

92


И если ясных вод познания
Я зачерпну в духовном море,
Где над Кремлем Небесным зори
Едва мерцают в мир греха,
Ты помоги гранить в молчании
Сосуд, их ясности достойный:
Чеканный, звучный, строгий, стройный
Сосуд прозрачного стиха.

93


Горька, бесцельна ноша мудрости,
Невоплощенной в знаке внятном,
Когда лишь зыбким, беглым пятнам
Подобны смутные слова;
Чем дух зрелей, тем горше труд расти
Над словом должен – верю, знаю,
Но скорбный искус принимаю
И возвращаю все права.

94


...И в этот миг на небосводе я
Заслышал ноту: через хаос
Она, планируя, спускалась
Как шелест струн, как звоны льда:
Певуче – хрупкая мелодия
Переломилась вдруг, и квинта
В глубь городского лабиринта,
Завыв, обрушилась: сюда!

95


Сквозь воздух, онемевший замертво,
На старый замок тонна тола
Низверглась – кровлю, толщу пола,
Стропил, покрытий пронизав...

-166-


Все замолчало. Время замерло.
Я ждал секунду, двадцать, тридцать,
Минуту, что воспламенится,
Бушуя, дьявольский состав.

96


Казалось, небо, мироздание,
Сам Бог молчат, склонясь над раной...
И вдруг – разгульный, дикий, пьяный
Ему дозволенной борьбой,
Метнулся вверх из центра здания
Протуберанц огня и света,
Весь голубой, как полдень лета,
Да! золотисто-голубой.

97


За расколовшимися стенами,
Сквозь вылетающие рамы,
Открылась вдруг, как сердце храма,
Лазурным светом залита,
Глубь старой залы с гобеленами,
Хрустальных люстр огонь холодный,
Полотен сумрак благородный –
Культура, – мудрость, – красота.

98


Утробное, слепое, душное,
Дрожанье зримого пространства
Нас сотрясло. Казалось, трансом
Вещественный охвачен слой.
И раньше, чем волна воздушная
Хлестнула в грудь, – блик озаренья
Сверкнул во внутреннее зренье,
Досель окутанное мглой.

99


Там, где враждебное созвездие
Сгорало медленно в зените,
Струя оранжевые нити
И золотые капли слез,

-167-


Лик венценосного Наездника
Средь рыжих туч на небе черном
Мелькнул, как выхваченный в горном
Хребте, немыслимый утес.

100


Но Боже! не верховным воином
Он бушевал в бою всемирном:
Кто искус длит в краю эфирном,
Тот не вершитель наших сеч;
Нет: он удвоенным, утроенным
Был грузом призрачным придавлен,
Громадой царства был оставлен
Ее держать, хранить, стеречь.

101


Она дрожала, гулко лязгая,
В кромешной ярости зверея,
А он, бессмертный, не старея,
Не мог, не смел разбить оков:
Немыслимая тяжесть адская
Ему давила плечи, выю,
Гнела на мышцы вековые
Кариатиде трех веков.

102


Я видел снизу угол челюсти,
Ноздрей раздувшиеся крылья,
Печать безумного усилья
На искажающемся лбу,
И взор: такого взора вынести
Душа не в силах: слепо-черный,
Сосущий, пристальный, упорный –
Взор упыря сквозь сон в гробу.

103


В нем было все, чем зачарована
России страшная дорога;
Гордыня Человекобога
И каменная слепота

-168-


Могучих воль, навек прикованных
К громаде мировой державы,
Весь рок кощунств ее и славы,
Ее меча, – венца, – щита.

104


То был конец: волна весомая
Настигла, ухнула, швырнула,
Как длань чудовища... От гула
Слух лопнул. – Сплю? упал? стою?..
И ночь беспамятства в лицо мое
Пахнула ширью вод холодных,
Чтоб свиток бед и грез народных
Я дочитал – в ином краю.

105


Но где же?.. гроб?.. Сон, смерть?.. Лишь тусклое
Лицо Петра в зените плотном
Светясь сюда, в угрюмый гроб нам,
Маячило, – а наверху –
Над ним – напруженными мускулами
Не знаю что росло, металось,
Самодержавное как фаллос,
Но зрячее... Вразрез стиху

106


Расторгнув строфы благостройные,
Оно в мой сказ вошло, как демон,
Теперь я знаю, кто он, с кем он,
Откуда он, с какого тла:
Он зрим сквозь битвы многослойные,
Но очертить его невластны
Ни наших знаний кодекс ясный,
Ни рубрики добра и зла.

107


Он был свиреп и горд. Змеиная
Взвивалась шея к тучам бурым,
И там, в подобных амбразурам
Прорывах мчащихся, на миг

-169-


Глаз сумрачного исполина я
Узрел, как с низменных подножий
Зрят пики гор, и непохожий
Ни на кого из смертных лик.

108


В зрачке, сурово перерезанном,
Как у орла, тяжелым веком,
Тлел невместимый человеком
Огонь, как в черном хрустале...
Какая сталь, чугун, железо нам
Передадут хоть отголосок
От шороха его присосок
И ног, бредущих по земле?

109


Дрожа, я прянул в щель. – В нем чудилось
Шуршанье миллионов жизней,
Как черви в рыбьей головизне
Кишевших меж волокон тьмы...
Господь! неужто это чудище
С врагом боролось нашей ратью,
А вождь был только рукоятью
Его меча, слепой как мы?..

110


Так кто же враг?.. И на мгновение
Я различил, что запад чадный
Весь заслонен другой громадой
Пульсирующей... что она
В перистальтическом движении
Еще грозней, лютей, звериней,
Чем тот, кто русскою твердыней
Одетый, борется без сна.

111


А здесь, внизу, туманным мороком
Переливались тени жизней –
Те, кто погиб. В загробной тризне
Их клочья вихрились кругом,

-170-


Как вьюга серая над городом:
Не знаю, что они творили –
Без лиц, без образа, без крылий –
Быть может, длили бой с врагом, –

112


Язвящее, простое горе я
Изведаю в тот день далекий,
Когда прочтут вот эти строки
Глаза потомков, и – не весть,
Но мертвенную аллегорию
Усмотрят в образе гиганта.
Он есть! Он тверже адаманта,
Реальней нас! Он был! он есть!

113


...Как мышь в нору, вдавиться пробуя
В щель среди глыб, я знал, что тело
Затиснуто, но не сумела
Обресть защиту голова.
Нет, не в могилу, не ко гробу я
Сорвался спуском инозначным:
К непостижимым, смежным, мрачным
Мирам – исподу вещества.

114


Молитва, точно вопль о помощи,
Рванулась вверх. Но нет, не Бога
Сюда, в мир Гога и Магога
Смел звать изнемогавший дух:
Хоть нить во мраке гробовом ища,
Он рвался в пристани другие –
В присноблагой Синклит России
Превыше войн, побед, разрух.

115


Пусть демон великодержавия
Чудовищен, безмерен, грозен;
Пусть миллионы русских оземь
Швырнуть ему не жаль. Но Ты, –

-171-


Ты, от разгрома, от бесславия
Ужель не дашь благословенья
На горестное принесенье
Тех жертв – для русской правоты?

116


Пусть луч руки благословляющей
Над уицраором России
Давно потух; пусть оросили
Стремнины крови трон ему;
Но неужели ж – укрепляющий
Огонь Твоей верховной воли
В час битв за Русь не вспыхнет боле
Над ним – в пороховом дыму?

117


И вдруг я понял: око чудища,
С неутолимой злобой шаря
Из слоя в слой, от твари к твари,
Скользит по ближним граням льда,
Вонзается, меж черных груд ища
Мою судьбу, в руины замка
И, не найдя, петлей, как лямка,
Ширяет по снегу сюда.

118


Быть может, в старину раскольникам
Знаком был тот нездешний ужас,
В виденьях ада обнаружась
И жизнь пожаром осветя.
Блажен, кто не бывал невольником
Метафизического страха!
Он может мнить, что пытка, плаха –
Предел всех мук. Дитя, дитя!

119


Чем угрожал он? Чем он властвовал?
Какою пыткой, смертью?.. Полно:
Откуда знать?.. Послушны волны
Ему железных магм в аду,

-172-


И каждый гребень, каждый пласт и вал
Дрожал пред ним мельчайшей дрожью,
Не смея вспомнить Матерь Божью
И тьме покорный, как суду.

120


Не сразу понял я, кто с нежностью
Замглил голубоватой дымкой
Мне дух и тело, невидимкой
Творя от цепких глаз врага.
Другой, наивысшей неизбежностью
Сместились цифры измерений,
И дал на миг защитник-гений
Прозреть другие берега.

121


Метавшееся, опаленное,
Сознанье с воплем устремилось
В проем миров. Оттуда милость
Текла, и свет крепчал и рос,
И Тот, кого неутоленная
Душа звала, молила с детства,
Дал ощутить свое соседство
С мирами наших бурь и гроз.

122


О, как незрело, тускло, иначе
Ум представлял нетерпеливый
Вот этих радуг переливы,
Смерчи лучей... совсем не так!
О, свышеангельный светильниче!
Вождю прекрасный, Яросвете!
В чьем откровеньи, в чьем завете
Хоть раз начертан был Твой знак?

123


Тебя Архангелом Отечества
Назвал я в отроческой вере,
Когда ты мне сквозь сон в преддверьи
Кремля Небесного предстал.

-173-


Огни легенд, лампады жречества,
Пожар столиц, костры восстаний
Мне стали искрами блистаний,
Окутавших Твой пьедестал.

124


Превыше царственной чугунности
Твердынь, казарм, дворцов и тюрем,
Я слышал неподвластный бурям
Твой голос с мирной вышины,
И в годы те, на грани юности,
Душа зажглась мечтой о Храме,
О литургийном фимиаме
Тебе – в столице всей страны.

125


Теперь... Теперь я знал! Я чувствовал!
Не слухом, не трехмерным зреньем,
Но целокупным предвареньем
И всем составом всей души;
Рок Века сам меня напутствовал,
Годами скорбными готовя,
И вот теперь шептал с любовью:
Взирай. Не бойся. Запиши.

126


Быть может, нынче, невской полночью,
Дух из своей ограды вышел:
В Тебе, в Тебе я странно слышал
Покой, огромный как чертог,
И там, в тумане лунно-солнечном,
Не знаю, что и чем творили
Те, кто столетьями усилий
К Тебе взойти сквозь гибель смог.

127


Там души гор вздымали, шествуя,
Хорал ко Храму Солнца Мира;
Там многоцветные эфиры
Простерлись, как слои морей...

-174-


Там клиры стихиалей, пестуя
Цветы лугов песнопоющих,
Смеясь, звенели в дивных кущах
Непредставимых алтарей.

128


И, точно в беззакатных праздниках
Незримый град России строя,
Там родомыслы и герои
Уже творили купола,
А души гениев – и праведных –
Друг другу вниз передавали
Сосуды света – дале, дале,
Все ниже, ниже – к лону зла.

129


О, не могу ни в тесном разуме,
Ни в чаше чувств земных вместить я,
Что сверх ума и сверх наитья
Ты дал теперь мне, как царю;
Что не словами, но алмазами
Ты начертал в кровавом небе;
О чем, как о насущном хлебе,
Теперь стихом я говорю.

130


Нездешней сладостью и горечью
Познанья жгучего отравлен,
Кому Российский космос явлен
Сквозь щель обрушившихся плит;
Он будет нем на шумном сборище
И полн надежд в годину страха,
Он, поднятый из тьмы и праха,
Как собеседник, в Твой Синклит.

131


Там, в осиянном средоточии,
Неразрушимом, недоступном,
И по блистающим уступам
Миров, готовятся пути

-175-


И строят праведные зодчие
Духовный спуск к народам мира –
Вино небесного потира
Эпохам будущим нести.

132


...Так душу бил озноб познания,
Слепя глаза лиловым, чермным,
И сквозь разъявшийся Infernum
Уже мерцал мне новый слой –
Похожий на воспоминание
О старой жизни с прежним телом,
Как будто кто-то в белом-белом
К лицу склонялся надо мной.

133


Та белизна была бездушною,
Сухой, слепой, небогомольной,
И странно: стало больно-больно,
Что кончен вещий лабиринт,
Что врач склонился над подушкою,
Что всюду – белизна палаты,
А грудь сдавил, гнетя как латы,
Кровавый, плотный, душный бинт.

1949–1953
Владимир

Примечания к главам 4-6 книги «Русские боги»

-450-

Примечания Б.Н. Романова

Зеленым цветом выделен текст, добавленный М.Н. Белгородским.

Глава четвертая
Миры просветления

I. Шаданакар. Шаданакар – в РМ одно из главных положений системы мироздания Д. Андреева, многослойность Вселенной (неточность комментатора: Шаданакар является не самим положением системы, а иллюстрацией этого положения. – М.Б.). Средний слой Энроф – наша Земля. Ввысь от нее идут миры Просветления, вниз – миры Возмездия. Эта система «разноматериальных слоев» вокруг каждой из планет называется брамфатура. Шаданакар – брамфатура Земли.

II. Ирольн. Ирольн – в РМ один из миров Посветления (грубая ошибка комментатора: Ирольн находится значительно выше миров Просветления и функционально отличен от них. – М.Б,) .

Денебзвезда в созвездии Лебедя.

Арктурзвезда в созвездии Волопаса.

III. «Может быть, тихою раковиной...»

Девончетвертая снизу система (период) палеозоя продолжительностью 60 млн лет.

Триаспервая система (период) мезозоя продолжительностью 45 млн лет.

IV. «Я умирал травой и птицей...»

Маорикоренное население Новой Зеландии.

Дравидынароды, населяющие главным образом Южную Индию и говорящие на дравидийских языках.

Галлык/A>ельт<ские племена, заселившие в VI–V вв. до н.э.) территорию к северо-западу от Альп, бассейны Рейна, Сены, Луары и верховья Дуная.

Гондванагипотетический материк, который, по мнению многих ученых, существовал в палеозойской и частично мезозойской эрах в Южном полушарии. (Грубейшая оплошность комментатора. Он дает правильное, общепринятое определение термина Гондвана, но нельзя было «умереть человеком» в палеозойской или мезозойской эрах. Комментатор упустил из виду, что Д. Андреев употребляет термин Гондвана в ином, только у него встречающемся значении, о чем в «Розе Мира» сделана специальная оговорка. –- М.Б.).

Траванкор (Траванкур) – местность в Южной Индии.

Атманв индуизме и в индийской философии обозначение субъективного психического начала, индивидуального бытия и души, понимаемых и в личном, и в универсальном планах.

V. Даймоны. Даймон – в РМ высшее, крылатое человечество многослойной Вселенной, многообразно связанное с человечеством Земли. (Неточность комментатора: вместо «многослойной Вселенной» следует читать: Шаданакара. – М.Б.).

Пазориздесь: сияния.

Лазарьв Евангелии человек, бывший мертвым четыре дня и воскрешенный Христом.

Сократ (470–399 до н.э.) – греческий философ, чье учение дошло до нас в пересказах Платона и Ксенофонта.

VI. Олирна. Олирна – в РМ один из миров Просветления.

VII. Файр. Файр – в РМ один из миров Просветления.

VIII. Нэртис. Нэртис – в РМ один из миров Просветления. В первом варианте стихотворения была заключительная строфа:

-451-

Про солнце умéрших,
Про новый подвиг,
В рассветных сумерках
Так пела Сольвейг
Испепелившейся
В пожарах бунта
Богородившейся
Душе Пер Гюнта.

Сольвейг – героиня пьесы Г. Ибсена «Пер Гюнт».

IX. Готимна.Готимна – в РМ один из миров Просветления.

Рухобщая тревога; набат, сполох, подъем.

X. Метакультуры.

Эаннав РМ затомис древней Вавилоно-ассиро-ханаанской метакультуры.

Затомисывысшие слои всех метакультур человечества, их небесные страны, опора народоводительствующих сил.

Нергалв шумеро-аккадской мифологии владыка подземного царства.

Аураздесь: светящееся излучение, окружающее данный источник.

Эдемрай; здесь: условное наименование затомиса романо-католической метакультуры (РМ). Монсальватзатомис метакультуры европейского северо-запада, американского севера, а также Австралии и некоторых частей Африки.

Олимпв греческой мифологии гора в Фессалии, на которой обитают боги.

«Мэру (Сумэра) – согласно индийской мифологии, гора, увенчанная городом Брахмы и украшенная по склонам городами Индры и других высших иерархий индуистского пантеона» (примеч. автора); здесь: затомис индийской метакультуры (РМ).

Кремльздесь: Небесный Кремль, надстояший над Москвою и соответствующий величайшему средоточию затомиса Небесная Россия (РМ).

XI. Затомисы.

Фирнзернистый лед, образующийся в горных областях выше снеговой границы.

Самадхипонятие в индуистской религии, обозначающее достижение высшей собранности и гармонии; созерцание высшей реальности.

XII. Святая Россия.

Стихалив РМ категория богосозданных монад, проходящих свой путь становления в Шаданакаре преимущественно сквозь царства природы, но в большинстве случаев не имеющих физического воплощения. Так как аспектом своеобразного природного царства обладает и человечество, то имеются разнообразные виды стихиалей, связанные не со стихиями природы в широком смысле, а с природным стихийным аспектом человечества.

XIII. Гридруттва. Гридруттва – в РМ один из миров Высокого Долженствования, парящий над метакультурами, где создается великий творческий план человечества.

XIV. Уснорм. Уснорм – в РМ первый из миров Высокого Долженствования, являющий собою как бы храм, предназначенный для вечного богослужения людей, ангелов, даймонов и даже просветленных животных.

Мелос (греч.) – песнь.

Логосздесь: Иисус Христос.

Теургчеловек, рассматривающий жизнь как непрерывное божественное чудо.

Иерейсвященник.

Прокименкраткий стих из псалмов, который читают перед, Апостолом или Евангелием.

Клиросвозвышение перед иконостасом в русской православной церкви, на котором находятся певчие и чтецы.

Орионэкваториальное созвездие.

Игемон (греч.) – властелин.

Эмпирейпо космогоническим представлениям древних греков наиболее высокая часть неба, наполненная огнем и светом.

Орарьузкая длинная лента, которую носит на левом плече диакон.

Глава пятая
Из маленькой комнаты

I. «Враг за врагом...» Входило в несохранившуюся поэму «Германцы».

Демонздесь: демон государственности Германии.

Корансвященная книга мусульман; сложилась в основном в VII в.

-452-

V. Дома. Посвящено Алле Александровне Андреевой, жене поэта. К ней же обращены все остальные посвящения, обозначенные инициалами А.А.

Басманные, Хамовники, Грузиныобиходные названия районов Москвы.

VI. «Другу ли скажешь – нахмурится, вздрогнет...»

Саламандрапо древним представлениям животное, способное жить в огне, не сгорая, своего рода субстанция огня; в средневековой иконографии символизировала праведника, хранящего покой души и веру среди превратностей и ужасов мира.

Кассандрав греческой мифологии дочь Приама и Гекубы; даром провидения наделил Кассандру домогавшийся ее любви Аполлон, но, когда она отказалась ответить ему взаимностью, он сделал так, что ее вещим словам не верили.

XI. «Утро. Изморось. Горечь сырая» Есть вариант первой строчки последней строфы: «Захлебнувшись фальшивым гимном».

ХIII. Шквал. Входило в несохранившуюся поэму «Германцы».

Валгаллав древнегерманской и скандинавской мифологии обитель душ воинов, павших в бою; дворец верховного бога Одина, где идет непрерывное пиршество.

Тауэрстаринная крепость на берегу Темзы в Лондоне; в древности была королевской резиденцией.

Гаарлемгород в Нидерландах.

Харрар (Харар) – город в Эфиопии.

XVI. «Не блещут кремлевские звезды».

Мрежа (мережа) – рыболовная снасть.

XVII. «Ты еще драгоценней...»

Авиценналатинизированное имя среднеазиатского ученого, философа и врача Ибн Сины (980–1037); с его повестью «Живой, сын Бодрствующего» связывают сюжет «Божественной комедии» Данте.

Иштарвариант имени богини Астарты.

Скарабейжук, почитаемый священным в Древнем Египте.

XIX. «И вот закрывается теплый дом...»

Яросветбогосотворенная монада, один из великих демиургов человечества, предводитель Российской метакультуры (грубейшая ошибка комментатора: Яросвет, как и все демиурги, является не богосотворенной, а богорожденной монадой – М.Б.).

Глава шестая
Ленинградский апокалипсис

Эпиграф из стихотворения Ф.И. Тютчева (1803–1873) «Цицерон» (1829; начало 1830-х).

Судраметель, вьюга, буран.

Немеречанепролазная болотистая чаща.

Древлянеплеменное объединение восточных славян.

Стрибогв славянской мифологии бог ветра.

Суземчернозем с примесью песка.

Сувойсугроб с застругами.

Ахашв РМ связанный с полярными областями нашей планеты трансфизический слой арктических и антарктических стихиалей.

Порфирадлинная, обычно пурпурного цвета мантия; один из символов монаршей власти.

75 ...С мечтою о победных рострах... – в Древнем Риме трибуна украшалась рострами, носами кораблей. захваченных в бою; в Петербурге колонны перед зданием Биржи украшены скульптурными рострами, отсюда их название – ростральные колонны.

Народодержецв РМ Яросвет.

Трофейздесь: орнаментальное лепное архитектурное украшение в виде военных доспехов.

Эвменидыздесь: богини мщения и кары.

...В ночь на двенадцатое марта...в ночь с 11-го на 12-е марта 1801 г. был убит заговорщиками в Михайловском замке император Павел I.

Паркив греческой мифологии три богини судьбы.

...Колосс на пасмурном коне...Петр I.

...Бессмертный Ангел сверхнарода...в РМ Яросвет.

Носитель древнего проклятия...в РМ Жругр.

Химерав греческой мифологии чудовище с тремя головами: льва, козы и змеи: позднее изображение фантастического существа, представляющее собой невозможное сочетание частей тела разных животных.

Моабиттюрьма в Германии.

Экразитвзрывчатое вещество большой силы.

Гавань, Охтаназвания районов Ленинграда.

Серафимвысший из чинов ангельской иерархии. Согласно учению Псевдо-Дионисия Ареопагита, ангелы делятся на девять типов. Сверху вниз идут серафимы, херувимы, престолы, господства, силы, власти, начала, архангелы, ангелы.

Брандмауэрпротивопожарная смена (опечатка: вместо смена следует читать стена. – М.Б.).

Эклиптикабольшой круг небесной сферы, по которому перемещается центр Солнца в его видимом годичном движении, отражающем движение Земли по ее орбите.

Звезда-полынь в Откровении Иоанна Богослова звезда, которая в конце мира упадет на землю и отравит третью часть рек и источников.

Квинтамузыкальный интервал, пятая ступень гаммы.

Венценосный Наездникздесь: Петр I.

Фаллосмужской половой орган, а также его изображение, обоготворявшееся

-453-

некоторыми народами.

Тлодно, испод, основание.

Перистальтическое движениеволнообразное сокращение стенок полых трубчатых внутренних органов, способствующее продвижению их содержимого к выходным отверстиям.

Гог и Магогв Ветхом Завете воинствующие антагонисты народа божьего.

Синклит Россиив РМ сонм просветленных душ Небесной России.

Родомыслыв РМ исторические деятели, оказавшие могучее и благотворное влияние на судьбы народа и государства и руководимые в своей деятельности вдохновляющим влиянием народоводительствующих иерархий.


Предыдущая:
(1) Оглавление, вступление, главы 1-3
Далее:
(3) Главы 7-10
(4) Главы 11-14
(5) Главы 15-16
(6) Главы 17-20, послесловие


Веб-страница создана М.Н. Белгородским в 2005 г.
и последний раз обновлена 1 декабря 2014 г.