Собрание сочинений Даниила и Аллы Андреевой   в
Шкатулке Розы Мира

На этой веб-странице представлена гипертекстовая версия «Ранних и незавершенных произведений» Даниила Андреева. Гиперссылки даются на различные статьи «Андреевской энциклопедии», размещенной в этой же электронной библиотке. Текст и пагинация соответствуют полиграфическим изданиям:

Андреев Д.Л. Собрание сочинений. Т. 3, кн. 1. – М.: Присцельс; Моск. рабочий, 1996. – С. 490-608, 638-642;

Андреев Д.Л. Собрание сочинений. Т. 3, кн. 2. – М.: Редакция журн. «Урания», 1997. – С. 329-334, 526 (Стихотворения из черновых тетрадей);

Даниил Андреев в культуре ХХ века. – М.: Мир Урании, 2000. – С. 224-235 (Стихотворения из «Неизданных произведений Даниила Андреева»).

Даниил Андреев
Ранние и незавершенные произведенияР1

Песнь о Монсальвате
Королева Кримгильда. Поэма
Утренняя оратория
Крест поэта
Грибоедов
Гумилев
Хлебников
Могила М. Волошина
Афродита Всенародная
Aphrodite Pandemion
Танцы вверху
Танцы внизу
Шабаш
Шествие
Болото
Вместо эпилога
Еще к «Афродите Всенародной»
Семь стихотворений
Стансы
Так было
«Бурей и свободою шумно маня...»
«Предваряю золотые смолы...»
«Спасибо за игры вам, резвые рыбы...»
«Как чутко ни сосредотачиваю...»
Последнему другу
Стихотворения разных лет
Александру Коваленскому и моей сестре –

Александре Филипповне Добровой-Коваленской
«За днями дни... Дела, заботы, скука...»
«Мой город, мрачный, как власяница...»
«Легким бризом колышимые...»
«Милый друг мой, не жалей о старом...»
«Над талыми кровлями ранней весной...»
«Сколько ты миновал рождений...»
«Ночь горька в уединенном доме...»
«Есть строки Памяти,– не истребить, не сжечь их...»
«Где не мчался ни один наездник...»
«Не помним ни страстей, ни горя, ни обид мы...»
«Вечер над городом снежным...»
Восхождение Москвы
«Я не знаю, какие долины...»
Встреча с Блоком. (Отрывок из неоконченной поэмы)
«...И, расторгнув наши руки...»
Александру Коваленскому
«Медленно зреют образы в сердце...»
Из Гете («Гаснут горные пики...»)
«Когда-то раньше, в расцвете сил...»

Стихотворения из черновых тетрадей
«В кармане бушлата...»
[Ответ Пушкину]
Из первой редакции цикла «Миры Просветления»
13. Уснорм
18. «– Бравый солдат...»
Стихотворения из «Неизданных произведений Даниила Андреева»
«Оттого ль, что в буднях постылых...»
«Ржанье конское! Степь задонская...»
Драматический отрывок
«Пронизан духовною славой...»
Трансмифы
Примечания

Примечания Б.Н. Романова

К «Ранним и незавершенным произведениям»

К «Стихотворениям из черновых тетрадей»

Примечания к «Стихотворениям» из «Неизданных

произведений Даниила Андреева»

Примечания Родона

Примечания М.Б. Белгородского
Книги Д.Л. Андреева


-490-

Песнь о МонсальватеР2

Действующие лица

Титурель, пилигрим.
Амфортас, его сын.
Парсифаль, первосвященник Грааля, король Монсальвата.
Лоэнгрин, сын Парсифаля.
Аммарэт, один из святых рыцарей Монсальвата.
Гурнеманц, перевозчик.
Король Джероним Бургундский.
Королева Агнесса Бургундская
, его жена.
Раймонд Альгвадурский
Роже Каркассонский
Альфред де Труа
    рыцари
Клингзор, владелец бурга в Альпах.
Бар-Самах, первый из двенадцати зодчих Клингзора.
Аль-Мутарраф, военачальник Клингзора.
Кундри.
Рамануджа, брамин.
Миларайба, буддийский монах.
-491-

Пролог

Свершилось!

Гремит по горам ЕлеонскимР3
Хвалебный «Te Deum»Р4 из тысячи уст:
Бегут сарацины.

Под топотом конским –
Вопли раздавленных, скрежет, хруст, –
Бегут сарацины, как листья гонимы.
По узким извивам Иерусалима, –
И ржанье, и храп... и рыданья людей,
И озеро крови до узд лошадей.

Победою франков гремит Сальватэрра!
В далекой Европе молебны поют
О доблестных рыцарях истинной веры
И панихиды – о павших в бою.

У Гроба Господня, где ветер весною
Шелка аравийских одежд развевал, –
Железо кольчуг накалилось от зноя
И блещут глаза из тевтонских забрал.
И – стражники торжествующей веры
У Гроба становятся тамплиеры,
И не колышутся в зное густом
Их черные мантии

с белым крестом.

А в желтой дали

в недоступных барханах песчаных
От дней первозданных

еще продолжается сон,–
О, дева-пустыня!

Благая праматерь молчанья!
Не ты ли ворота

из шумной темницы времен?
У вод Иордановых

зноем библейским палимы,
Расскажут пещеры

и камни в речном камыше,
Как в блеске и громе

сходили с небес серафимы
К боримой соблазнами

испепеленной душе!
Ни ливнем, ни росами,–

только духовною влагой
Создавший вселенную

эти пески оросил...

-492-
Пески розовеют...

закат...

опорожнена фляга...

Дряхлый паломник лишается сил.
Так вот где его наступила кончина!
Уж смертная покрывает роса
И желтые щеки в мелких морщинах,
И жидкие старческие волоса.
Вперенные в пламенный край небосклона,
Тускнеют глаза под холстом капюшона,
И узкие от векового поста
Мольбу Иисусу шепчут уста.

От смутного детства храня предсказанье
Об ангельском хоре в пустынном краю,
Он вышел в дорогу – и отдал скитанью
И юность, и зрелость, и старость свою.

У многих расспрашивал он про дорогу:
Арабов и манихейских жрецовР5,
И бенедиктинцевР6 – искателей Бога,
И знающих жизнь осторожных купцов.
Смеялись купцы, назидали монахи,
Жрецы не открыли ему ничего,
И женщины, как от безумного, в страхе
Домой отсылали детей от него.

И семьдесят лет перед алчущим взором
Сменялись империи, гавани, горы,
И тошен, и страшен был суетный свет,
И небо молчало – семьдесят лет!
Свершилось. Исполнилось.
Подвигом веры
Достигнута невозможная цель, –
Свершилось! В безводных степях Сальватэрры
Упал на колени старик Титурель.
Не тщетно к Христу непреклонной любовью
Ведом он сквозь мусульманскую тьму:
Хрустальную Чашу с пылающей кровью
Небесные сонмы вручают ему.

– О, возрадуйся, жаждою пламенной
Приведенный в обитель Христа!
Восприми же Грааль, что мы приняли
От снимавших Его с креста!
Эта кровь – тайна тайн, основание
И свершение каждой души;
Вознести ее в блеск и сверкание
-493-
Непорочных снегов поспеши! –
Он в ужасе пал, – без дыханья, без крика –
Напрасно! Не скрыться от жгучего лика!
Пронзают, как током, духовные стрелы
Все кости, все мускулы дряхлого тела, –
Светясь, поднимается из разрушенья
Безгрешная плоть, неподвластная тленью,
И сердце, на миг в обиталище старом
Притихшее, – новым могучим ударом
Вступает в поток золотой и живой,
Что льется из сердца любви мировой.

– И дарованной властью верховного
Основателя – благослови
Всех, взыскующих Солнца духовного
И вступающих в братство Любви!

Он слышит все громче ангельский хор,
Он видит все ярче райский простор,
Грядущее царство над ширью земель...
И руки к святыне воздел Титурель.

– В недоступных снегах Монсальвата
Неподкупно храни благодать
Всем, кто Господа ищет, как брата,
Как отца, как младенца, как мать!

И когда в свои кущи благие
Вас, бессмертных, примет Господь, –
У Грааля вас сменят другие,
Прокалившие подвигом плоть.

Все стихло,
только закат над песками,
Пылающий шар в изголовье равнин...
Был путником бедным упавший на камни,
А встал с них – священник, король, паладинР7.
И в сердце Европы, в лесную пустыню,
Чрез хмурые кряжи и синие льды,
По тропам безлюдным несет он святыню –
Духовное семя мирской борозды.
Туда, где одни первозданные горы
Да шум величавый соснового бора,
Куда не доносится голос ничей –
Ни клики турниров, ни скрежет мечей.
Вершины сомкнулись спокойною стражей,
И льды засверкали под солнцем, как мел, –
Чтоб только томимый духовною жаждой
Проникнуть в обитель Господнюю смел.
-494-
По-прежнему горестны судьбы народов:
Еще за работою меч палача,
Бурлящие волны крестовых походов
По-прежнему льются внизу, клокоча, –
Все далее – на мировые окраины,
На блеском сказаний залитый Восток...

И вьюгой альпийской хранимую тайну
      Не знает никто.

Век мчится...
Срывается с гор Елеонских
«Аллах-Эль-Аллах!» из тысячи уст.
Бегут крестоносцы. Под топотом конским –
Вопли раздавленных, скрежет, хруст, –
Победой ислама гремит Сальватэрра!..
В смятенной Европе молебны поют
О гибнущих рыцарях истинной веры
И реквиемы – о павших в бою.

Но чаще и чаще тропою урочной
Спускаются сны от вершин непорочных.
И чудится: ночью над миром безмолвным
С высот, по мерцающим ледникам
Кругами расходятся лунные волны
По воздуху, по ночным облакам;

В долины, в дремоты
аббатств, корпораций, феодов,
В крестьянские норы,
под кружево замковых плит,
Где медленно бьется
глубокое сердце народов,
Где миф нерожденный
под волнами времени спит.
И снится
        таинственный сон трубадурам
В Провансе,
в Тироле,
в Нормандской земле:
На дальней вершине,
неведомой бурям,
Сверкающий купол –
в синей мгле.
Там братство достойных,
кто темные распри желаний
В крови поборол,
чтобы голосу Бога внимать;
-495-
Там в чуткую полночь
низводят из мира Сияний
Бесплотные силы
на Чашу свою благодать.
Над кругом святых,
преклонивших безмолвно колена,
Возносит король
озаренную кровь в хрустале, –
Причастие ЛогосуР8
корню и цвету вселенной,
Сокровище неба на скорбной земле.

И видят безгрешные слуги Грааля
Небес ликование и торжество;
Неведома смерть, незнакомы печали
Подвижникам – рыцарям храма сего...

Поют на придворных пирах менестрели,
И шпильманыР9 вышли из града во град,
Чтоб петь про заоблачный храм Титуреля
На белоснежной горе Монсальват.

Но горе тому, кто захочет однажды
Проникнуть к святыне, смертною жаждой
Страстей самовластных прибой и отлив
В сердце мятущемся не покорив!

Запев

О безумье, о жажде, о вере
Зазвени, моя песнь, зазвени –
Как звенела ты встарь в Сальватэрре,
В дни сражений, в железные дни.

Звал тебя миннезингерР10 на струны,
Я молил тебя вновь, – ты сошла,
Ты слетела ко мне – вечно юной, –
Два певучих белых крыла!

Как в тот огненный век, так и ныне
Не о рыцарской храбрости пой,
Но о вечной, как солнце, святыне,
Там, за горною узкой тропой!

Пусть тебя от свистящей погони
Непорочная скроет мечта
-496-
Крепче франкского шлема и брони,
Неподкупней святого щита!

В час молчанья пред ликом заката
В мглистый мир разрушенья и смут
Братья с белых вершин Монсальвата
Эти вести молящимся шлют:

Что услышало сердце в молитве,
То горит над стихом – и пою –
Помоги же нам в горестной битве
В этом темном, тесном краю!

08.09.1935

Часть первая. Песнь первая.
Ночь в Безансонском замкеР11

Ни о доблести войн с иноверцами,
Ни о суетном блеске турниров
Не расскажут послушному сердцу
Те, кто эти напевы шлет миру.
Но о снящейся духу святыне,
Бестелесной бронею хранимой,
О виденьях, о снах, о гордыне –
О мечте короля Джеронима.

* * *

Турнир отсверкал.
Стихло поле.
Остыли
В ножнах утомленные боем мечи.
Сквозь облако оседающей пыли
Закат простирает, как копья, лучи.
Уже надвигаются сизы и хмуры,
Туманами дышущие поля
На контуры города, на амбразуры,
На шпили аббатств и гербы короля.
Довольны и веселы рыцари сами,
Но сумрачен и задумчив король:
Холодные пальцы играют усами
И бородою, черной, как смоль.
И тихо ему говорит королева:
-497-
– Зачем на лице твоем горькая мгла,
Зачем затаенной печали и гнева
Морщина меж властных бровей залегла?
Иль рыцари в благородной борьбе
Сегодня не угодили тебе? –

Король не взглянул. Изумрудною пряжкой
Играла рука...
Становилось темно.
И пали слова непреклонно и тяжко,
Как мшистые камни на вязкое дно:

– Ни подвиги рыцарей, ни пораженья
Не тронут волнением душу мою.
Мне горько, что тратят они – то в сраженьях,
То в детских забавах доблесть свою.
Мне горько, что снова ведут короли
Для мелочных выгод усобные войны;
Мне горько, что рыцарства дух беспокойный
Терзает, как коршун, тело земли!
Не то совершалось в дни мудрого Рима,
Когда император, единый, как Бог,
Обширной вселенною правя незримо,
Над духом и телом господствовать мог.

Замолк и медлительно взгляд свой орлиный,
Как жезл, поднимает от мглистой долины,
Над шпилями замков и купами крон –
К снегам розовеющим горных корон.

И вот возвратились с турнирной арены
Синьоры, веселые дамы, пажи;
Струится прохлада в могучие стены,
В высокие замковые этажи.
В огромных каминах упорно и ровно
Пылают дубовые круглые бревна,
И красные тени в танцующем скаче
Летят по кольчугам, по шерсти собачьей;
И шумно садятся к огню паладины:
Квадратные лица, широкие спины, –
И плещет беседа – то страстью, то смехом –
Про знамя, про женщин, про пир, про Восток,
Как тысячекратно повторенный эхом
По каменистому руслу поток,
Чей рокот то плавен, то остр и неровен –
Мгновенная пена сверкает над ним...
Но черного взгляда с пылающих бревен
Не сводит король Джероним.
-498-
– А что я не вижу средь нас
ЖонглераР12, что пел нам вчера?
Мне нравится этот рассказ
Про горы белей серебра,
И про молитвенный дым
Над Монсальватом седым.

– Жонглер ушел
еще перед восходом
Петь ту же песню
по другим феодам.

– Жаль... Он не спел нам последнего! Жаль,
Мы не узнали таинственных сил,
Властью которых простец Парсифаль
В страже святынь Титуреля сменил...

Утих разговор. Только пламя гудело,
Да искры трескучие над очагом
Взрывались, крутились, вонзались, как стрелы,
Во мрак бархатистый, дышавший кругом.
Ковши опустели на длинном столе...
И ночь замерцала в Бургундской земле...

Склонился король на суровое ложе.
Душа неотступно скорбью полна...
К опущенным векам все тише, все строже
С осеннего неба никнет луна.
Сердца прикасаются ближе, все ближе...
И вновь королева ему говорит:
– Я знаю, я вижу:
Тоска, как пожар, в твоем сердце горит!
О чем же? Судом справедливым и скорым
Ты добрую славу в народе стяжал;
На пышных пирах внимает жонглерам
Цвет рыцарства в тишине твоих зал...
Одно только горе, одна лишь кручина:
Господь не дарует нам милого сына, –
Но будем молиться! Господь всемогущ:
Пошлет Он дитя нам из ангельских кущ!

– Все это пустые обманы, Агнесса.
Да: жизнь наша в золоте и в серебре;
Да: имя мое на торжественных мессах
Возносит епископ в святом алтаре;
Но что мне молитвы?.. По-прежнему стоны
Несутся сюда из зловонных жилищ...
-499-
Ты видишь: я создал благие законы,
А нищий народ мой по-прежнему нищ!

– Так разве во власти твоей, Джероним,
Закрыть все дороги страданию к ним?

– Молчите! Вы – женщина, вам неизвестно
Проклятье бессилия на короле,
И вам не понять, что мне душно, мне тесно,
Мне тошно на этой кромешной земле!..

– О, нет, мне понятно, мой милый, понятно!.
Вот песню я слушаю ли, облака ль –
Мне кажется – голос на путь невозвратный
Зовет меня в даль, в серебристую даль
Из этого мира юдоли и скорби,
Где чахнут от жажды все стебли, все корни...

Смежаются веки.
Луч ластится лунный
К руке задремавшей и узкой ее
У черных волос Джеронима... Чугунной
Доскою час ночи пробил. В забытье
Спускаются медленно... медленно оба.
Утихло томленье, смиряется злоба, –
Дремота мерцает, как в льдах нерушимых
Бегущая лунная тень по горам, –
И снится Агнессе: на лунной вершине –
Один, как слеза Богоматери, – храм.

И молится спящее сердце о вере,
Все слаще, все горше щемящая боль...

И вот раскрываются дальние двери,
Выходит на паперть священник-король.
Светящийся лик...
Золотая корона...
Вокруг него рыцари белых вершин
И тихий наследник священного трона –
Залитый высокой луной Лоэнгрин.

И слышится дальняя речь Лоэнгрина,
Как призрачный звон отдаленной звезды:
– Сойдемте, сойдемте к живущим в долинах,
Поможем пройти им сквозь вечные льды!

И видит душа в вознесении сонном:
За тихой звездой затмевая звезду,
-500-
Народоводители – ангелов сонмы
Нисходят в долины по синему льду.
Но сон Джеронима незряч: в сновиденье
Доходит лишь отзвук церковного бденья,
Он слышит торжественный зов Парсифаля
Пророка, священника и короля:
      – О, кровь Иисуса!
      О, солнце Грааля!
      Тобою да правится мир и земля!

Но сумрак сгущается... Глуше пенье...
И тает мерцающее сновиденье.
Вновь глыбы тяжелые яви печальной
Да своды угрюмые опочивальни.
И прямо во взор, увлажненный от сна, –
Тусклая у горизонта луна.

Песнь вторая.
Чтение судьбы

Вы, звезды в ясном зените!
Вы, звезды в лунном надире!
Лучи-острия скрестите
На королевской порфире:
Сквозь латы – тонким сияньем
Коснитесь души зовущей,
Откройте на миг ей знанье
Дороги ее грядущей.

* * *

Луны уже нет. На угрюмые пашни,
На город, чернеющий в зыбком сне,
Глядит с высоты заклинательной башни
Огонь непогашенный в узком окне.

Бряцанье шагов непреклонных все выше –
И молча переступает порог
Король, где под каменным конусом крыши
Склонился у длинных свечей астролог.

Спадает по черному шелку одежды
Белая, белая борода...
Черные брови, строгие вежды;
Взгляд, как мерцанье серого льда.
-501-
Молчанье. Тени дрожат и трепещут,
Стеклянные сферы сверкают и блещут,
Модель каравеллы, сафьянные книги,
Холодных приборов блестящий металл,
С которым владелец судьбы, как миги,
По книге астральных сплетений читал.

– Мир королю! На земле тишина,
Уносит людей поток сновиденья,
Но ставшее людям временем сна,
Будет для мудрых временем бденья.

– Да, но воистину ль мудры мы оба?
Ты стал еще холоднее, старик...
Видно, соседству хладного гроба
Подобно соседство этих книг!
– Зато эти книги и числа
Расскажут, что мир – только тень
Качающегося коромысла
В руке Сотворившего день!
Взлетают упругие ребра
То белой, то черной бадьи.
И злой обречен, как и добрый,
Творцом на страданья свои.

В скрестившихся блесках свечей благовонных
Меж ними двоими ломается мрак
И перебегает в пергаментах сонных,
Где спит низведенный в чертеж Зодиак.

– Ты знаешь, старик, я смеюсь надо всем
И веры отцов не приемлю,
Но ум мой бессонный пытает: зачем
Я послан на шумную землю?
Куда я свой путь направлять обречен
Сквозь темень кромешную этих времен?
Смотри: недороды, знаменья, разбой,
Усобицы герцогов... Голод!
И только жиреет, как бык на убой,
Монах – меж голодных и голых!
Да праздное рыцарство тешит себя,
В ребяческих играх доспехи дробя!
Но ты ведь слыхал благодатную весть,
Что храм нерушимый во времени есть?
-502-
– Слышал...
– Слышал? Тогда отвечай мне:
В тот день, как скончался король Титурель,
Кто принял корону его?
– Это тайна;
Но раз я в дороге услышал случайно –
Далеко, за морем восточных земель –
О сыне его Амфортасе. – А где же
Теперь он?
 – Он умер... Быть может, убит...
Об этом поется все реже и реже;
Об этом никто уже не говорит. –

– А что за венец на главе Парсифаля?
Венец узурпатора? Лже-короля?
Так вот кто взывает пред ликом Грааля:
"Тобою да правится мир и земля!"

– О Парсифале поется певцами по-разному:
То о правителе благообразном,
То – о воителе, не знавшем урона,
То – о вероломном захватчике трона...
Спутались сказанья о рыцаре том:
Некоторые даже говорят о святом.

Король стиснул пальцы.
– Нет, снисхожденью
Не быть никогда к самозванцу! Обман
Он посылает на нас, как туман
Отравленный... Слушай, что значит виденье,
Сквозь лунные чары представшее мне
Не в яви, не в помыслах и не во сне?
И что мне советуют вечные звезды:
Замкнуться ль покорно в мирскую юдоль,
Иль к цели стремиться – высокой и грозной?

И сон свой рассказывает король.
Но сердце двоится, и повесть двоится,
Двоятся квадраты решетчатых рам,
Застежки на фолиантах, страницы
С изгибами эллипсов и пентаграмм...

Умолк он.
Ночные глаза звездочета,
Мерцая, вникают в душу ему,
Свистящие крылья ночного полета
Возносят спиралью в заветную тьму
Премудрости – вольной дорогой скитальцев,
Откуда чуть видимо зло и добро...
-503-
Он вздрогнул... Взглянул: вот смуглые пальцы
Серебряный циркуль берут и перо.
И чертит волшебник. Сомкнулись созвездья
Мистическим кругом греха и возмездья.

Планеты скрещаются с войском астральным
Аспектом то двойственным, то тригональным,
Аспекты слагают то ромб, то кольцо...
И он, наконец, поднимает лицо.

– Ни интердиктР13, ни франкское войско,
Ни происки пап не страшны тебе:
Беда при дверях – но верь и не бойся,
И завтра же будь готовым к борьбе.
Взгляни на пергамент: четкие знаки
Благовестят победу твою:
Юпитер сверкает в скованном Раке,
Сатурн вероломный гибнет в бою...

– Юпитер – это звезда не моя ли?
Созвездие Рака... Что значит Рак?

– Рак – то с дороги к землям Грааля
Обратно тебя оттесняющий враг.
Рак – это путь по подземным дугам
В хаос, в бездушное вещество,
Вниз, на ступени, пройденные духом
В странствии изначальном его.
Юпитер же – невозмутимый, белый –
Покой совершенства в горной тиши,
Юпитер – стремящееся к пределу
Долженствованье твоей души.
Смотри: вот спешит на помощь Венера,
Враг – Марс – безоружен во власти Псов,
Вот Солнце взлетает – знаменем веры –
Склоняясь на чашу строгих Весов...
Сквозь все пораженья, беды, тревогу
Спешит исполненье давней мечты...
Сбирай паладинов! Выйди в дорогу!
К обители света двинешься ты.

Безмолвствует побледневший король.
Гордыня, как солнце, как сладкая боль
Восходит в душе его, все пронизав:
Он прав – в сокровеннейших чаяньях прав!
Так вот где оно – что извечно влекло:
Короной Грааля украсить чело,
-504-
Страданье и горе изъяв из вселенной,
Одеть ее всю красотою нетленной
И Чашей Завета владеть одному!
В иное не верую и не приму.

И с царской руки с драгоценным сапфиром
Кольцо зазвенело к ногам старика,
Как плата за весть о полете над миром,
О царстве над радугами ледника.
И волей, как броней, сковав ликованье,
Спускается вниз он – алеет заря –
Он будит Агнессу – про сон, про гаданье
Словами скупыми, как милость царя,
Короткими, как непреклонный приказ,
Ведет перед нею холодный рассказ.
Агнесса молчит. Она видела то же
В тот час, как луна покидала зенит...
Глаза голубые становятся строже,
Она опускает глаза, говорит:

– Но вспомни же, друг мой, что пели жонглеры:
Кругом Монсальвата могучие горы,
И горе тому, кто захочет однажды
К святыне проникнуть, прибой и отлив
Страстей самовластных – смертною жаждой
Любовью и подвигом не покорив!

– Не верю! Все это – трусливая ложь
хитрых святош,
Это поют, истомясь от борьбы,
только рабы!
Ищущим правды не страшен бой
с дерзкой судьбой.

Затихла беседа. А утро хрустально:
Темна еще даль черепитчатых крыш,
Но песнь пастухов перекличкою дальней
Врывается в опочивальную тишь.
Как розово-красный павлин, над рассветом
Простерлись за узким окном облака,
И видно, как зажигается светом
Шпиль старого мюнстераР14, крест и река.
Над гребнями кровель легко, без усилий,
Высоко, у самой небесной межи,
Мелькают, сверкая на солнце, стрижи.
И розовым золотом плещет заря
На черную ткань на груди звонаря.
-505-

Песнь третья.
Рыцари

Угрюмо чело государево
Под балдахином трона.
Иная – сквозь сонное марево –
Как солнце, зовет корона.
Бежать ли от скорби? Скрыться ли?
О, если бы ратью Грааля
Вот эти храбрые рыцари
Для блага народов стали.

* * *

Пирует король Джероним в Безансоне,
Как улей огромный, гудят этажи.
Снуют кастеляны. Внизу, на газоне,
Над играми гончих хохочут пажи;

В дыму очагов необъятные груды
Кровавых оленей, фазанов, коров
Преображаются в сочные блюда
Шеренгами крепостных поваров;
Спешат виночерпии в древних подвалах –
И вин многолетних, янтарных и алых,
Целящих забвеньем унынье души,
Упругие струи звенят о ковши.

Свободно и шумно пируют вассалы:
Все жирно, все сдобно, привычен почет
За храбрость и силу... Горячее сало
К широким ладоням по пальцам течет.

Вздымаются горы плодов и орехов,
Дымятся среди лебедей кабаны
И гулкие своды раскатами смеха
И звоном и хохотом потрясены.
В тени балдахина горит на престоле,
Как кровь, королевства бургундского герб:
Олень золотой на пурпуровом поле
И волк – поднимают серебряный серп.
На ручку расшитого трона, налево,
Склонилась задумчивая королева:
Светла синева ее детского взора,
Тонка ее соболиная бровь...
-506-
Пирующих увеселяют жонглеры
Рассказами про войну и любовь.
И взором обводит – серьезен и тих –
Король – неподкупных вассалов своих.

– За радости жизни! – Кубок тяжелый
Вздымает кузен короля Оливер,
Любитель искусств, насмешник веселый,
Хулитель всех суеверий и вер.
Крылом лебединым с подливкою бурой
Забыв и плоды, и вино, увлечен
Раймонд Беспощадный, синьор Альгвадурры,
Крестивший неверных огнем и мечом;
Лицо его делит, как бич, пополам
Глубокий и рыжий, как ржавчина, шрам.

С усмешкою глаз, то холодных и серых,
То грустных и строгих, молчит, как всегда,
Рожэ Каркассонский, герой Сальватэрры,
В пустынях Востока проведший года.
В усах его проседь, что иней белесый...
Он прям, он надежен, как лезвие:
Пять лет протекло, как вассалом Агнессы
Возглавил он брачную свиту ее
В Провансе родном для пути в Безансон,
Во дни, золотые, как сон.

Но пир на исходе. Все пламенней речи;
Уж начали спор о достоинствах ран
Противники в чувствах, соперники в сече,
Изящный Альфред и бесстрашный Бертран.
По кованым кубкам пурпурная влага
Мерцает, как уголь... Пылающий хмель,
Как вихрь, разжигает задор и отвагу
В крови властелинов ленных земель.
Им тесно, им душно, их тянет на волю,
Где конскою скачкой потоптано поле,
Где луч полуденный скользит по копью,
Где мощь своих мускулов слышишь в бою.

Один Джероним все суровей:
Вот – дрогнули пальцы и брови,
Вот – властным, холодным движеньем
Он вдруг водворяет смущенье,
Тревогу вокруг...
Тишина
Над пиром идет, как волна.
Слова, точно блики пожара
-507-
Средь ночи, но искрою ярой
В сердца западают они,
В сердцах зажигают огни.

– Синьоры! Скажите: средь этого ль пира,
В часы ль ратоборства щита и клинка,
Во дни ли охот, иль на славных турнирах,
Не гложет ли дерзкую душу тоска?
Как если бы сон о вершине блаженной,
Откуда растет в тишине снеговой
Владычество над распростертой вселенной,
Правленье гармонией мировой?
Синьоры! Средь обольщающей славы,
Средь распрь и усобиц, и мелких побед
В крови нашей бродит мечта, как отрава,
О том, что высоко, о том, чего нет.
Но нет ли? Синьоры, не надо печали!
Порукой моя королевская честь:
Тот храм, что поется в стихах о Граале,
Тот трон мирового владычества – есть!
Он есть – отчего же болезни и войны,
И муки – по-прежнему общий удел?
Они оттого, что пришлец недостойный
Короной Грааля, как вор, завладел!
Вассалы! Наденьте же брони и латы,
Готовьтесь в поход на твердыню его:
Кто б ни был надменный король Монсальвата
Не сердце, но камень в груди у него!

Король замолчал. Молчанье с минуту
Стояло незыблемым валом – и вдруг
Он пал так внезапно, так грозно, так круто,
Что крики, призывы, гнев поднятых рук
Слились в несмолкаемый рокот единый:
– Вперед, паладины!
– К мечам, паладины!

– Вперед! – В алтаре Титурелева храма,
Невзгоды победой и властью целя,
Заблещет высокая их орифламма!

Так поняли рыцари речь короля.
Так рушат стихии плотину морскую,
И дамбами сдерживающийся океан
Бросается зверем на сушу, ликуя,
Виденьем просторов открывшихся пьян.
На это кипенье слившихся воль
Взирал испытующим оком король.
-508-

* * *

И ночью наставшей, беззвездной и хмурой,
Незыблемый замок в гранитном венце
Затеплил без счета огни в амбразурах,
Как желтые очи на черном лице.
Ни к связкам соломы, ни к пышному ложу
Никто до зари головы не склонял,
И гул, на отзвучья сражений похожий,
Гудел в полусумраке сводчатых зал.

– Опять не поладили графы друг с другом!
– Опять поспешает король на врагов! –
Шептали ткачи по холодным лачугам
И бюргеры у родовых очагов.

И день молодой, поднимаясь к зениту,
Уже не напомнил минувшего дня:
Монарх улыбался: надежная свита
Спешила к открытым вратам. На коня
Всходила по плечам пажей королева,
А юные рыцари справа и слева
Гарцуя, иных не желали наград,
Как пир и турнир на горе Монсальват.
Влекущая вдаль боевая отвага
Плескала над ними, как стяг в мятеже...
Смиряя порывистость конского шага,
Один только верный гофмаршал Рожэ,
Без страха бросавший в пустынях Востока
В бою с мусульманами жизнь на весы,
Теперь он молчал и ладонью широкой
Гладил усы.

Но солнце играло в щитах и эмблемах,
Кругом развевались султаны на шлемах,
И вот уже гулкий отряд миновал
И щели извилистых улиц и вал.

И каждый назад оглянулся невольно,
Дюбис перейдя по понтонным мостам:
Уж город во мгле, лишь видна колокольня –
Узорчатый мюнстер вздымается там,
Напутственный благовест бьется ударами,
Как вещее сердце родимой страны, –
О, голос задумчивый города старого!
О ком твоя грусть?
О чем твои сны?
-509-

Часть вторая. Песнь первая.
У речного перевоза

О, расселины, пропасти, кряжи,
О, холодные, горные реки,
Вы – стихии, вы мощные стражи,
Оцепившие тайну навеки!
Услыхать ли сквозь ваши твердыни
Медный колокол – голос собора?
Обрести ли дорогу к святыне
Через душу свою – через горы?

* * *

По ложу осенних долин кавалькада
Серебряной лентою вьется в лесу.
В лицо – золотая метель листопада,
Подковы ступают в траву и росу;
Все реже надменные замки на склонах:
Их башни в зазубренных серых коронах
Все реже вдали разрывают покров
Пурпуровых и златотканых лесов.

Все реже ночлеги у пышных каминов;
Все чаще на хвойных лужайках, в бору,
У сосен мачтовых палатки раскинув,
Пажи и синьоры садятся к костру.
Земля отсыревшая устлана мехом...
Сменяются шутки, рассказ, и порой
Король одобряет то взглядом, то смехом
Рассказы про удаль судьбы боевой.
И речь чередуется в долгих беседах
О славных охотах, походах, победах,
О чести Готфрида, ГвидоР15, Монферрата
Воителей, там – у границ Калифата
Чьи кости покоятся в знойной пыли
Под огненным небом Сирийской земли.

К полудню двадцатого дня кавалькада
Над шумной остановилась рекой.
Безвестных хребтов снеговая ограда
Вздымалась за ней, как рубеж вековой...

Над мощной вершиной вершина вставала
В алмазах, в величественном серебре.
-510-
Над льдом перелогов вились покрывала
И таяли, как фимиам в алтаре;
Дремали в скалах сокровенные руды,
И веяла свежим дыханьем оттуда,
Безмолвием незнакомым полна,
Миров первозданная тишина.

В сосновой, темневшей над берегом роще –
Невзрачная хижина, огород.
Здесь, верно, ютится рыбак-перевозчик:
Вон – грубая лодка, вон – невод и плот.
Вдали – несмолкающий шум водопада...
Как сумрачно, как пустынно кругом!
В окошке как будто мерцает лампада...
Выходит старик, горбатый, с шестом
В руке исхудавшей, с маленьким личиком,
В истлевшем плаще серовато-коричневом.
Проходит он медленно вдоль камыша
И кланяется королю не спеша.

Холодным и наблюдательным взором
Король Джероним отвечает ему.

– Как имя горам?
– Это горы Клингзора.
– Клингзора?.. Я что-то тебя не пойму:
Что значит «Клингзор»?
– Клингзор – это имя
Правителя нового замка в горах, –
– Как? Замка? Над пропастями такими
Решился б ютиться отшельник, монах,
Но рыцарь?.. –
И на перевозчике строго
Король задержал проницательный взгляд:

– Мне нужно не то. Расскажи нам дорогу
К вершине по прозвищу – Монсальват.

Напрасный вопрос. Перед ним не мужчина, –
Старик одряхлевший, – он жалок, туп,
На темном лице бороздятся морщины
И слышится шелест иссохших губ:

– Сорок зим я живу здесь, и лето...
Летом – ловлей, зимой – подаяньем,
Но тропа к обиталищу Света
Не открыта рабу покаянья.
-511-
– Хитришь ты! Как может не ведать дороги
Живущий у гор снеговых на пороге!
Других, восходящих к обители льда,
Ведь ты перевозишь на лодке! Куда?

– Господин! Мне ответствовать трудно:
Правда, многих вожу через реку,
Но куда он, зачем и откуда,
Никогда не спрошу человека!
Лишь для каждого, помня о Боге,
Я молю благодатной дороги.

Махнувши рукой, в сдержанном гневе
Король обращается к королеве:

– От дряхлости выжил старик из ума:
Безумные речи, лицо, словно мощи...
Но солнце – к закату, и близится тьма.
Вы сядете в лодку. Эй, перевозчик!
Храни госпожу! Осторожнее правь!
Причалишь налево, где отмель и лозы...
Пусть где-нибудь брода поищут обозы,
А мы на конях переправимся вплавь.

Ладья отошла.
Королева взирает
На плеск и дробленье разорванных струй:
Струя приникает к дощатому краю,
Под днищем играет и бьется о руль.
И слышит Агнесса, как фыркают кони,
Вступая в теченье наперерез,
Как здесь, под водою, струит благовонье
Сосновый, в реке отражаемый лес.

Достигла средины русла переправа.
Форели застыли в струе на весу...
Шестом управляясь то влево, то вправо,
Горбун-перевозчик стоит на носу.
И оборачивается.
Спокойные
Два чистых, далеких луча синевы:

– Путь, великого страха достойный,
Госпожа моя, начали вы!

Вздрогнула королева. Глаза,
Как в темном песчанике бирюза,
-512-
Спокойно взирали ей в душу, – все шире,
Все глубже... И детство в Провансе родном,
И песня жонглера на рыцарском пире
Вдруг вспомнились слитно – в мечте об одном.
Как видят безгрешные слуги Грааля
Небес ликование и торжество;
Неведома смерть, незнакомы печали
Подвижникам – рыцарям храма сего...
О нет, ни органы, ни ладан, ни месса
Не властны унять эту боль и тоску!..
И прошептала чуть слышно Агнесса,
Не в силах лица приподнять, старику:

– Да, хочет супруг мой достичь Монсальвата,
Не веруя, не молясь, не любя,
Но путь наш – один, ведь и я виновата,
Люблю и отдам – свою жизнь и себя.

– Но известно ли вам, госпожа моя,
Что дорогу на гору спасения
Истомившимся духом желаемую,
Каждый узрит лишь в миг воскресения,
Только сердцем, рождаемым дважды
В муках огненной веры и жажды?

– Все равно. Мы избрали, как брачный венец,
Согласную жизнь и согласный конец.
Быть может, склонясь перед солнцем Грааля,
Дотоле ни веры не знав, ни любви,
Огонь покаянья и жгучей печали
Зажжется в его обновленной крови!
А если возмездье ему неизбежно
И смертное ложе готово на льду –
Я буду женой ему в гибели снежной,
В чистилище, в небесах и в аду.

Скользила ладья, перевозчик молчал,
И близился каменистый причал.

И скоро продолжила путь кавалькада;
Все круче тропа, за изгибом изгиб;
В немолчном гуденье струи водопада
Терялся обозов пронзительный скрип,
Да серые клочья клубящихся туч
Спешили навстречу по выступам круч.
-513-

ПЕСНЬ ВТОРАЯ.

Горный страж

Вы, звезды мантии черной!
Закона строгого знаки!
Горят среди ночи горной
Весы в многозвездном мраке.
Но властью молитв – обитель
Смягчает дальнейшие судьбы.
И выйдет только водитель
На суд невидимых судей.

* * *

Канули в прошлое, вьюгой звеня,
Тридцать четыре блуждающих дня.
Всюду – лишь тихие толпы камней.
Храбрые рыцари – снега бледней.
Первою жертвой погибели жадной
В бездну сорвался Раймонд Беспощадный.

Голод стучит неотступной погоней,
Пали в пути истощенные кони,
Смерть, как орлица, летит по пятам –
Кончено!
Оборвались дороги!
Где Монсальват?
Нагие отроги,
Пропасти нелюдимые там...

Злое ущелье смертного края
Снег вечереющий запорошил...
Понял ли хоть один, умирая,
Что их вожатый – король – совершил?

Поздний разведчик пришел назад.
Кричали долго. Теперь молчат.
Только теснее жмутся, теснее
К тощим кострам из горного мха...
Ночь надвигается, ночь синеет,
Необорима, как меч, и тиха.

Звезды слагают все те же напевы...
Цокнул копытом горный олень...
У потухающих глаз королевы
Мягко ложится черная тень.
-514-
Только – откуда?
На Севере дальнем
Небо дрожит багрянцем печальным;
Только – откуда?
По белым хребтам
Смутное зарево плещется там...

И острие невозможной надежды
Вдруг прикоснулось к душе короля.
Сверху кольчуги бархат одежды
Сдвинув плотней и ни с кем не деля
Мысли сверкнувшей, в гулкую ночь
Выше и выше торопится прочь.
Ноги скользят по крутым уступам;
Глыбы, едва пробудясь, сквозь сон
Ухают в пропасти глухо и тупо...
– Выше... Боже! Кто ж это – вон
Сходит с утеса – в плаще, как снег, –
Призрак ли?
Ангел ли?
Человек?

Сердце упало. Вперед, вперед!
Щебень царапает, режет лед,
Но вестник идет – от севера к югу
Оборотясь и подняв ладонь,
Запорошен утихнувшей вьюгой,
Быстр и бесшумен, как белый огонь.

– Склонился к призывам твоим и мольбе
Владычествующий на вершине:
Я послан на помощь – поведать тебе
Дорогу из льдов нерушимых. –

Светла его речь, а медлительный голос,
Протяжный и твердый, спокоен и тих:
Так ветер свистящий в расщелине голой
На миг притихает меж сучьев нагих.

– Но кто ж ты, в горах стерегущий ночами?
На горного духа похож ты очами!..

– Про имя не дам я ответа:
Не принц я, не герцог, не граф,
Но в городе вечного света
Зовут меня Аль-Мутарраф.

Доверься ж охране дозора,
Не трать драгоценных минут:
-515-
Пред лик государя Клингзора
Наш путь еще долог и крут.

Как странно: откуда? – арабское имя...
В альпийскую ночь, среди льдов и камней?..
Что судеб избранника неисповедимей?

Теперь отдохнуть у нежданных друзей,
Оттуда проникнуть в край Монсальвата,
Неутолимый призыв утоля...

И, крыльями новой надежды подъята,
Затрепетала душа короля.

– Я бургундский король: по этим вершинам
Блуждая, мы кружим множество дней...
Спасибо тебе! Я велю паладинам
И Агнессе, супруге моей...
Нет!
    Властно и дерзко над хаосом горным
Рука поднялась, заграждая путь
Перчаткой серебряной с кружевом черным
На звездных туманов искристую муть.

– Не мнишь ли ты, что слабым детям Бога,
Лишь для забав проникнувшим сюда,
Сердцам младенческим я покажу дорогу
Из снежных уст сторожевого льда?
Со мной пройдешь в столицу только ты –
Избранник ослепительной мечты!

Как! Лишь он не погибнет во мраке и вьюге?.
В сердце зажглась смертная боль:
А королева? Верные слуги?
Вздрогнул от гордого гнева король:

– Нет! Лучше узы снежного плена,
Ночь... Вечная тьма!

– Ты предлагать мне смеешь измену?
Дерзкий бродяга! Меч вынимай! –

И, отступив, он выхватил меч –
Но враг недвижим был, и речь
Прозвучала еще раз:
– Узнай:
В этот час уже смерть каменит их черты,
-516-
Их гробницей стал этот край,
Можешь смерти бежать один только ты.
Выбирай!

Но король не сдвигал воспаленного взора.
Ветер выл, леденящ и свистящ,
И лицо становилось бледнее, чем горы,
Чем блестевший под вьюгою плащ.

– Защищайся!
Иль я вонжу острие
В низкое сердце твое! –

И тогда только меч свой, упругий и длинный,
Вынул медленно Аль-Мутарраф:
Будто лунным лучом озарились долины
И остывшие конусы лав,
И грозные срывы природной твердыни,
Подобные замковым рвам...
И рыцари сшиблись в бесплодной пустыне
Подобно разгневанным львам.
Араб налетел, беспощадный и вольный,
Как горный раскованный дух,
На узкой площадке, где места довольно
Для боя смертельного двух;
Со складок плаща за спиной, облетая,
Осыпался снежный налет,
Плащ вьется, крутясь, как орлиная стая,
Спешащая в дикий полет.
Напрасно заносит удары, удары
Над чудным врагом Джероним:
Ответный удар неизбежен, как кара,
Как молния, неотразим.
И смертная жажда свободы и власти
В крови закипает, как стон:
За что ему гибнуть? Чью жизнь или счастье
Окупит погибелью он?..
А там, впереди, после бед и усилий,
Как солнце, влекущая цель:
Престол под охраною ангельских крылий
Над ширью покорных земель!
И, будто услышав в молчанье смятенном
Души раздвоенную речь,
Кладет Мутарраф, точно луч охлажденный,
В ножны остывающий меч.

– Не смею убить тебя, рыцарь! Высоко
Ты правишь дорогу свою:
-517-
Венчанного свыше, ведомого роком
В ударе твоем узнаю!

– Ведомого роком... Пустые слова!..
Глянет утро в провалы долин –
Паладины мертвы, королева мертва,
Я один!..

– Так зачем же ты хочешь судьбу разделить
С судьбой недоносков земли?
Кто провидит корону за мглой перемен, –
Не боится темных измен!

О, горечь забвенья любимых, далеких,
Всех, брошенных в жертву холодной мечте!
Душа разрывалась в боренье...
И щеки
Закрыл рукавицей король в темноте.

– Ты прям, ты отважен, ты горд, Джероним,
Назови ж меня братом своим!

– ...Да, ты многое понял, ты прав,
Мудрый Аль-Мутарраф.

– Так в путь же. Спускаясь за мною,
Где тают последние льды,
Взгляни на того, кто земную
Пустыню оденет в сады.

Король отступил. И слова упали,
Жестокие, мертвые, как свинец:

– Не о захватчике ли Парсифале
Ты говоришь, странный гонец?

– О, нет! Ты узришь небывалый простор,
Край орлов над вершинами гор,
Воскресающий Рим, – безудержной волной
К нему роды и роды текут...
Ты забыл обреченных – так следуй за мной
В залу тронную, а не на суд.

И с тлеющим сердцем, томимый, как раной,
Надеждой и смутною болью стыда,
Последовал молча за вестником странным
Король по извилинам хрупкого льда.
И милю за милей, безмолвные двое
-518-
Шли мимо потухших костров и костей,
И дикие своры, то лаем, то воем
Их путь провожали по дну пропастей.
Все выше, все уже по кручам неверным
Чуть видимая извивалась тропа,
Где днем пробегают лишь быстрые серны
И еле становится с дрожью стопа.
Все сумрачней делались горные пики, –
Подземною судорогой выгнутый грунт:
То ль ангельские, то ль звериные лики –
Природы окаменевающий бунт.

И близкое зарево, как покрывало,
Уже колыхалось над их головой,
Когда к оголенным камням перевала
Они поднялись в тишине гробовой.
Огромный, базальтом очерченный кратер
За ними угадывал ищущий взор;
Здесь город воздвигнуть один император
Посмел бы стихиям наперекор...
Но что это? Тысячеустое ль пенье,
Играя, теплеющий ветер донес?..

– Посмотри, каким блеском и славой объят
Этот истинный Монсальват!
Нет другого прекрасней под кровом небес,
Его прозвище – Город чудес.

Что это?
        Не доходя перевала,
Остановился король, не дыша:
Свет поднимается: белый, то алый
С каменной пропасти, как из ковша;
Ветер навстречу летит и поет,
Влажный, горячий, душистый, как мед;
Озеро света бушует внизу
Под облаками, как солнце в грозу, –
Да: это брызжут лучи, как снопы,
Да: это праздничный рокот толпы.

– Где мы? Чье это пенье?
Чьи это голоса? –

– Это народное восхваленье
  Воплощающему чудеса,
Это – к светочу света
зов;
Вслушайся ж в гул
слов!

-519-
Но вострубившие медные трубы
Даль в величавое пенье влила,
Переплелись с ним протяжные струны,
Странно-пронзительные колокола...
Волей стальной обуздав тревогу,
Двинулся снова король в дорогу:
Ноги подкашивались, немели, –
– Может ли быть, что напрасен путь,
Может ли быть, что у чудной цели
Опередил меня кто-нибудь?.. –
И, безотчетным страхом томим,
К пенью прислушался Джероним:

– Воссиявший выше гор
радугой,
Радость мира, Клингзор,
радуйся!
Покоривший океан
пламенный,
Обуздавший уздой
каменной,
Единящий валы
розные,
Кто подобен тебе,
грозному?
Под землей ли, с земной
лавою,
На земле ли, с людской
славою;
В небесах ли, где днесь
клирами
Серафимы звенят
лирами?

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ.

Святое вино

Вы, хранящие Чашу Завета
На блаженной вершине заката,
Вы, служители вечного света
В недоступных снегах Монсальвата!
Не увидит живущий в неволе
Мира дольнего сумрачный пленник
Как вино на алтарном престоле
Освящает король-священник.
-520-
Освященные в час литургии
Перед Чашей с божественной кровью,
Да падут его капли благие
В пашни мира и выльются новью!

* * *

Звезды слагают все те же напевы;
Цокнул копытом горный олень...

У потухающих глаз королевы
Тихо ложится черная тень.

В смерти таинственного венчанья
С мужем своим не дождется она:
Крепнет мороз, неподвижно молчанье
Узких ущелий и снежного дна.
Холод прозрачен, как нежная льдина,
Тонок и медленен, как лезвие...
В белых палатках ко сну паладинов
Клонит предсмертное забытье.
Только над серой золою, налево,
Верный и добрый гофмаршал Рожэ,
Здесь, перед входом в шатер королевы
Спит ли? Молчит?.. Или умер уже?
Тишь нарастает в расщелине голой.
Тело немеет. Томительный голод
Стих. Перед взором – одна синева...
Кружится, кружится голова.
Час приближается.
Боже! Боже!
Час наступает, – где Джероним?
Как я молила, чтоб смертное ложе
Ты разделить мне позволил с ним!
Если ж останется жить он, и гнева
Кубок не выпьет, – Дева, прости:
Нашей Бургундии мирное небо
Другу несчастному возврати!
Верно, по-прежнему там на закате
Кружат над старым собором стрижи,
Прялки поют... На солнечном скате
В мяч и турниры играют пажи...
Там, по уставу заветов старинных,
Кротким правленьем, смиренным трудом
Пусть он искупит смерть неповинных,
Скованных этим сверкающим льдом!
Если б мне видеть – из рая, из ада –
-521-
Путь его, вьющийся по земле,
Быть ему кормчим, защитой, отрадой,
Тихой звездой в бушующей мгле...
Меркнет... Все меркнет... Прости же сомненье,
Это метанье...
Это томленье...
Тело немеет. Ни мук, ни боли.
Стужа крепчает.
На небосклон
Шагом героя на бранном поле
Из-за вершины встал Орион.
В брани духовной встал он над миром!
Латы мерцают под синью плаща,
Ясный Ригель непорочным сапфиром
Искрится на рукояти меча...
Поздно!
Не различает знаменья
Взор потухающий; стихло томленье,
И, незнакомою жизнью жива,
Перед глазами растет синева.
Синь, синева, синева небосвода,
Тысячи искр, – и туда, к вышине,
Смерти прозрачной хрустальные воды
Душу возносят на синей волне.

Еле доносится – там, у костра –
Легкая поступь – хруст тонкого снега,
И пропадает звездное небо:
В прорези треугольной шатра
Трое. Коричневые капюшоны
Низко опущены. Рясы. Мех.
Кубок, метелью запорошенный
В пальцах идущего впереди всех,
Голос – живой, молодой, как весна:

– Мир вам!
 Испейте святого вина!

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Спуск

О, серая ширь кругозора!
О, горький ветер равнинный!
Лети во дворец Клингзора,
Ты, горестный, ты, пустынный,

-522-
Утишь колдовскую вьюгу,
Охрану гор разорви,
Пропой изменившему другу
О верности и любви!

* * *

Еще до рассвета их вывели трое
Из каменного лабиринта дорог:
Потока бурлящего ложе сырое
Открылось в глубокой лощине у ног,
Уже, будто сон, погрузилось в забвенье
Ушедших водителей благословенье,
И ширится только, звуча, как струна,
По мускулам радостным жар от вина.

Но радости нет в этом каменном спуске!
В одеждах изорванных все, как один,
Тропой пешеходов, кремнистой и узкой,
За паладином бредет паладин.
Голод вернулся. Хоть черствого хлеба!..
В холодном предрассветном луче
Идет впереди, как вождь, королева
В серебряной робеР16 и синем плаще.
С ней рядом спешит, невзирая на рану,
Телохранитель, друг и охрана,
Опора на жизненном рубеже –
Высокий и молчаливый Рожэ.

Немало изведали эти седины:
Когда-то у Тирских разрушенных врат
Он дрался без страха с самим Саладином
Под знаменем Конрада Монферрат;
Он помнит, как рухнул под шквалом неверных
Твердыня храмовников – замок Сафэд...
Он видел – в чередовании мерном
Дни смерти и громоносных побед;
Он слышал морей многошумную синь,
Он видел руины под солнцем пустынь.
И с именем Агнессы Прованской –
Далекой, прекраснейшей из принцесс –
Летел он на штурм твердынь мусульманских
С копьем, пламенеющим наперевес.

Но годы промчались – и, с узкой короной,
Сквозь волны органные и фимиам,
-523-
Взошла по ступеням Бургундского трона
Агнесса, прекраснейшая из дам.
И нежная, как голубиные крылья,
Скрестилась под брачною епитрахилью,
Ненарушимую верность суля,
Рука королевы с рукой короля.

Но рыцарю оставался неведом
Зов сердца к измене и к праздным победам;
И вновь, выходя на сраженье с другими,
Опять, как и в годы крылатые те –
Агнессы Бургундской высокое имя
Он нес, как мечту, на бесстрастном щите.
Спокойствием прямодушного взора, –
В нем ясность светилась и простота,
Смягчалась отрывистость разговора
И твердые складки сурового рта.
Сорвавшийся камень сквозь хлопья бурана
Разбил ему руку. Но жгучую рану
Забыв, он торопится, воска бледней,
За бедною госпожою своей.

Уже им становится видно, как тучи,
Скрывая сырые, лесные холмы,
По голым полям, по изгибам и кручам
Растягиваются обрывками тьмы.
И там, где их полог ветрами распорот,
Чуть брезжут в неразличимой дали
Церковные шпили, аббатство и город –
Урочища старой Бургундской земли.
А прямо внизу, между пятнами снега,
Покачивает у знакомого брега
Седая стремительная река
Ладью перевозчика-старика.

О влажный, о сумрачный ветер равнины!
Как странно, как горестно слушать тебя!
Невольно замедлили шаг паладины,
Рукой исхудавшей усы теребя.
Насыщенный запахом пашен и моря,
Широкий, как небо, сырой, как земля,
Он пел им про яд пораженья и горя,
Про возвращенье – без короля.
И здесь, над равнинами голого леса,
Над горными пастбищами, Агнесса
Чуть слышно коснулась пальцев Рожэ,
Как колоса колос на узкой меже.
-524-
– Слушай, вассал! Никому в нашей свите
Слышать нельзя этих горестных слов:
Их мне поведал наш избавитель,
Путь указавши из вечных льдов...
Жаждою жизни и власти томим,
В замок Клингзора ушел Джероним.

Дрогнули тонкие губы Рожэ...
Но королева шептала уже:

– Ныне он спит во дворце у Клингзора,
Страшная участь готова ему:
Видишь, как эти волшебные горы
Стражами оцепили тюрьму?
И возбранил безымянный инок
Войско на помощь вести сквозь леса:
Чары окутают путь, чудеса!
Гибелью кончится поединок!
Только весной, под глубокою тайной,
Чтоб я могла на супруга взглянуть
Дан будет знак мне готовиться в путь
Сонным виденьем иль встречей случайной.
В это таинственное жилище –
(Но не в доспехах и не на коне, –
Странствующим певцом или нищим)
Будешь ты снова сопутствовать мне...
Если захочешь, Рожэ. Но про то,
Ведать не должен больше никто.

Рыцарь взглянул благодарно и строго, –
Солнцем светила любовь ему.

– Что же, моя госпожа, в дорогу,
Как не мой добрый меч я возьму? –

– Нет! Бесполезно и праздно оружье!
Но охранят и выведут нас
Те, без кого под смертною стужей
Мы не увидели б этот час.

Больше ни слова не молвил Рожэ
      Своей госпоже.

Долины яснели. Ночь гасла. Туманы
Лиловый рассвет над рекою будил,
Они поднимались, и топкой поляной
К причалу уже перевозчик сходил.
-525-

Часть третья. ПЕСНЬ ПЕРВАЯ.

Лилия Богоматери

Ты, чьим легким стопам пьедесталами
Служат узкие шпили соборов,
Над зубцами дворцов, над кварталами
Осенившие каменный город!
Охрани под свистящими вьюгами,
Защити, как детей, Мадонна,
Выходящих без лат, без кольчуги
На дорогу печали бездонной!

* * *

Апрельские сумерки. Стихли капели;
Над плавным Дюбисом лиловая мгла
Туманом клубится...
Трижды пропели
Над сумрачным мюнстером колокола.
В сыреющих нишах мерцают из мрака
То свечи, то блики на каменных раках,
И вянущий запах весенних венков
У статуй пророков и учеников.

В высоких пролетах спокойно и гордо
Умолкло дыханье органных аккордов
И древней латыни размеренный стих
Последним отзвучьем мистерии стих.

Поблекли глаза от бесслезного плача,
От серых бессонниц и черного сна:
Глаза под ресницами строгими пряча,
С колен поднимается молча она.
Стан тонок. Потрепан от бдений бесплодных
Сафьянный молитвенник в пальцах холодных,
Но светлые косы блестят, как лучи,
На траурной робе из черной парчи.

Выходит с придворными.
И под порталом
Встречает, как ласкою, взглядом усталым
Мольбы, причитанья, ладони калек:
На паперти этой – их дом и ночлег.
Здесь только тупая кромешная мука,
Здесь только страданье: ни зло, ни добро...
-526-
И вот опускается в каждую руку
Чеканное золото и серебро.
И каждому в горести неутолимой
Ответную просьбу шепчет свою:

– Молись о Господнем рабе Джерониме,
Изведавшем плен в недоступном краю!

И снова, и снова с губ тонких, с губ бледных
Слетает одно, все одно, как свозь сон...
Вдруг стихла –
плечи в рубище бедном,
Ряса, опущенный капюшон.
Стихла... И затрепетала всем телом,
Всем сердцем, всем чувством, как птица, как лань,
Метнулась вперед, снизу хотела
Взглянуть в глаза под грубую ткань –
Нет! Не проникнуть к очам озаренным
Под запыленным в миру капюшоном, –
Только – как вздох из впалой груди:
Слово чуть слышное:
«Иди».

В тот вечер, ни часа не медля боле,
Как узник, услышавший весть о воле,
К ветру прислушивающийся настороже,
Она призвала
   вассала Рожэ.

– Рожэ! Долгожданный час настал!
Друг наш явился, как обещал! –

Невольно Рожэ стиснул эфес.
– Да охранит нас покров чудес! –

За храбрость в грядущем бескровном бою
Она протянула руку свою:
Рука была белая, точно пена,
Юная, гибкая, как лоза...
Он взял эту руку, встав на колено,
Не смея, не смея взглянуть в глаза!

Назначен был выход из Безансона
На полночь следующую. Никто:
Ни духовник, ни наследник трона,
Ни брат – не должны были знать про то.
Но кто же останется править? Кому же
-527-
На время вручит она власть королей?..
Она оставит письмо! Брат мужа
Прочтет его пусть через десять дней.
Рожэ удалился.
И ночь прошла,
Свежа по-весеннему и светла.
Едва рассвело, в конюшне темной
Стремянный ему коня оседлал.
Сзади остался и мост подъемный,
И зеленеющий старый вал.
По росам апрельским он выехал в поле,
В широкие пашни, навстречу дню:
Лучи его, пламенные до боли,
Ударили прямо в глаза коню –
И заиграли на остром копье,
На лужах, алеющих в колее.

Все тише стлалась тропа, безмолвней,
И на дубовой опушке, в тени
Листвы молодой открылась часовня:
Он знал ее в юности. В старые дни,
Перед походом в пески Сальватэрры,
Под меч настигающих магометан,
Он здесь преклонялся с незыблемой верой,
И вера хранила от смертных ран.
Здесь, переборами лат звеня,
     Сошел он с коня.

Две стертых ступени. Сумрак. Прохлада.
Усталое благоуханье, покой...
Пред изваяньем Мадонны – лампада,
Затепленная благочестивой рукой.
Привыкший к крикам, к воплям, к крови,
Смотрел он, остановясь вдалеке,
На пряди волос, на печальные брови,
На мрамор цветов в благосклонной руке.

А там, позади, над дорогой, над лугом
Ликующий жаворонок звенел,
Он с солнцем небесным встречался, как с другом,
Он пел, замирая от счастья, – все пел.

И пали колени на светлую паперть,
Склонилось чело на холодный порог...

– Помоги мне, Заступница-Матерь,
Ты прибежище всех одиноких!
Но достигну ли речью простою,
-528-
Долетит ли к Тебе мой зов,
Ты, вершина под белой фатою
Непорочных, чистых снегов!
Дева! Радость моя! Вечно – Дева!
Ясный свет чистоты голубиной!..
Ты стояла у крестного древа,
Ты взирала на мертвого Сына.
Ты, хранящая темную сушу,
Океан и звездную твердь,
Оружье прошло Твою душу,
Ибо Сын Твой – изведал смерть. –

Он поднял лицо. В усах его сизых
Слеза заблестела, как капля росы,
И чудилось: верой одет, будто ризой,
Он жизнь перед Девой кладет на весы.

– Вот я здесь, пред Тобой, без покрова!
Мое сердце Ты ведаешь, Дева,
Как жестоко оно, как сурово
В мраке ревности, гордости, гнева!
Только помыслы кружат пустые,
Как ветер в сухом камыше...
Опусти ж Свои очи благие
К этой черствой, мертвой душе!
Вот он, меч мой, что в год посвященья,
В Благовещенье, перед Тобою
Окропил водою священник
Для победы, для правого боя...
И, неся в отдаленные страны
Непорочное имя Твое
Я прекраснейшей из христианок
Посвятил его острие!..

Он смолк. Тишина становилась суровой,
Но там, в глубине алтаря, вдалеке,
Чуть дрогнули тихо печальные брови
И лилия в благосклонной руке.

– Госпожа моя! Щит мой! Ограда!
Здесь, в душе, как в поруганном храме,
Лишь одна не погасла лампада,
Луч один: любовь к моей даме.
Без нее мне – все слепо, все глухо!
Без нее мне – кромешная ночь!..
Разреши же мне в подвиге духа
Ей, чистейшей из чистых, помочь!
Вот духовной, невидимой брани
-529-
Приближается срок молимый,
И Тебе я смиренной данью
Возвращаю меч мой любимый!
Охрани ж нас двоих, безоружных,
С вышины Твоих алтарей,
О, надежда средь гибели вьюжной,
Голубая Звезда Морей!

Все стихло кругом. В полусумраке храма
Замедлило время ток вечной реки...

И с призрачным шелестом плавно на мрамор
Упал благосклонный цветок из руки.
Он взял его.
   Белый и благоуханный,
Гость дальних миров на стебле золотом,
На сердце он лег под кольчугою бранной,
Сплетясь лепестками с нательным крестом.

И встав,
        Рожэ положил перед Девой,
Меж трех, пастухами затепленных свеч,
Оружие благочестивого гнева,
Свой добрый, в сраженьях зазубренный меч.

И вновь за холодным гранитом порога
Пустынно по-прежнему стлалась дорога,
И вновь, поднимаясь в небесный предел,
Ликующий жаворонок звенел.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ.

Горы в цвету

Не к народным забавам и праздникам,
Не в кишащие людом предместья,
Лишь к пустынным лугам, к виноградникам
Поведет эта грустная песня.

Не пройдет в ее тихих излучинах
Ни купец, ни маркграф, ни крестьянин,
Только весла застонут в уключинах,
Только шмель прогудит на поляне.
-530-

* * *

По синим отрогам – спокойно, упорно
Шагают вдвоем – человек и осел...
Сыра еще глина на выгибах горных;
Боярышник белый на гребнях зацвел;
Все глубже и глубже, сквозь иглы и кроны
В долинах синеет весенняя мгла...

На ослике – женщина; ткань шаперона
Сливается с серою шерстью осла.

А там, впереди, уже близко за бором,
Алмазной преградой вздымаются горы;
Уже различимы на блещущих кручах
Воронки скользящие вьюг неминучих.
И близко уже, как угроза врага,
Жестоким дыханием дышут снега.

– Как странно, Рожэ, с той минуты, как ночью
Мы оглянулись на Безансон,
Как будто впервые мой путь воочью
Смыслом и светом стал озарен!
Тогда поняла я, мой друг, навеки
От нашего замка я ухожу
Куда-то за горы, за льды, за реки,
К непонимаемому рубежу!
И вот – девятнадцать дней идем мы,
И все мне отрадно, все легко:
У этих костров спокойная дрема,
В охотничьих хижинах – молоко.
А этот ослик – какой он милый,
Я никогда не видала смешней,
И разве прежде я так любила
Хоть одного из своих коней?

– Должно быть, от этих лесов, госпожа,
Покой нас объемлет священный:
Взгляните, как зелень ясна и свежа,
Как чист этот купол нетленный!..

– Да, милый Рожэ... Но вчера, у привала,
Чуть сон прикоснулся к глазам моим,
Как тяжко, трудно, как больно стало!
Да: это меня призывал Джероним.
Он звал, будто в смертном томлении духа,
Мольбой, замирающей, как струна,
Заклятьем, едва достигающим слуха,
-531-
Как стон из глубин подземного сна!..
Туда не сойдут ни лучи, ни виденья,
Там давит бездумная, тяжкая твердь,
Оттуда ведут только два пробужденья:
В вечную жизнь
И в вечную смерть.

– Не должно скорбеть, государыня, путь
И жизнь его небом хранимы:
Не мы, так другие сумеют вернуть
Из тьмы короля Джеронима.

– Ты прав. И я верю, Рожэ, это братья
Для помощи каждому в муках его
От вечного солнца на Монсальвате
Сошедшие в сумрак мира сего.

– Госпожа! Как радуюсь я!
Ваша вера – вера моя!
Но гляньте: уже прохлада
Встает от сырой земли,
И, кажется, шум водопада
Я различаю вдали.

Миг – и пред ними открылось ущелье:
Плавно-стремительная река
И вдалеке – невзрачная келья,
Кров перевозчика-старика.
Вдруг – за скалою раздался топ,
Грубый, дикий, грузный галоп:
Точно раскатистый низкий гром,
Через кусты,
   сквозь бурелом...

– Стойте, моя госпожа! Тише!
Это кабан матерый идет.
Он полуслеп, но чутко слышит...
Эх! Рогатину бы! –
И вот,
Черен, как уголь, быстр, как ветр,
Вырвался на дорогу вепрь.
Птица шарахнулась. Взмыл орел.
Стиснул поводья Рожэ.
Осел
Рвался – не вырвался –
заревел –
Зверь обернулся:
остр и бел
-532-
На солнце сверкнул трехгранный клык,
Вепрь
     бросился.
Сдавленный крик
Вырвался у Агнессы...
Рожэ
Палку схватил
и настороже
Молниеносный нанес удар
В длинную морду.
Свиреп и стар,
Не испугался зверь:
Миг –
Рожэ к траве опускался, ник,
Хлынула кровь...
Загнутый клык –
Дальше спуталось все:
не крик,
Но чей-то спокойный и властный голос,
Вдруг –
Тишина.
И в облачных полосах –
Старец, склоняющийся к нему
Через сгущающуюся тьму.
То перевозчик вышел навстречу,
Снова, как в дни незабвенные те,
Только теперь сутулые плечи
В белом, домотканом холсте.

– Оставь, старик! Дай умереть,
Агнессу благослови.

– Путник, мужайся! Не смерть, но жизнь
Твердым духом зови!

И, сморщенная от холода,
Лишений и горьких зол,
Рука старика распорола
Залитый кровью камзол.
Кровоточащая рана,
Как омутом, взгляд маня,
Казалась грешной и странной
Под солнцем юного дня.
Казалось, что кровь струится
Не раной, не плотью, нет-
Из древней общей криницы
Под зыбью пространств и лет;
Криницы, открытой Богом
На самом дне бытия,
-533-
В молчанье, во мраке строгом
Истоки жизни тая.

Туда, где лилия Девы
Цвела под ударами жил,
Руку своей королевы
Тогда Рожэ положил.

И вздрогнула дрожью невольной
Неведающая рука,
Как будто коснувшись больно
Невидимого клинка.
А взгляд становился серым,
Уже догорал и ник...

– Молись, госпожа! Веруй!
Твердо молвил старик.
О, нет, это был не слабый,
Не прежний рыбак долин:
Нечеловеческой славой
Светился венец седин;
И поднял он к бездне синей
Пророческие глаза.
Блестящие, как в пустыне
Затерянная бирюза;
И складками древней муки
Изрезанное чело,
И над умирающим руки
Простер, как щит и крыло.

Иисусе Христе! Твоим именем,
Побеждающим смерть человека;
Моим правом, свыше дарованным,
Отменить начертания рока:
Вашей помощью, дважды рожденные
В недоступных снегах Монсальвата,
Да удержится жизнь отходящая
В плоти сей – до грядущего срока!

...Смеркалось...
У ветхого, тесного дома
Закат наклонил свои копья уже,
Когда на истлевшие клочья соломы
В полузабытьи опустился Рожэ.
И ночь, отходя, унесла, как юдоль,
      Затихшую боль.

И странные дни над бревенчатой кельей
Для трех единенных сердец потекли
-534-
В безмолвном согласье, в духовном веселье,
Под плеск и журчанье весенней земли.
Уже не томим исцеленною раной,
Но слабый, недвижный, думал Рожэ
О солнечных бликах над топкой поляной,
О вдруг промелькнувшем вдоль окон стриже,
О ней, неотступно склоненной над другом;
То взглядом, то речью, то пищей простой
Она, как весна над воскреснувшим лугом,
В невянущей юности шла над душой.
Старинную ревность и темное горе
Изгнал чудотворный цветок на груди,
И радостно слушало сердце, как море
Глухих испытаний шумит впереди.

Порою шаги старика Гурнеманца
Впускала в чарующий круг тишина.
Он молча склонялся к лицу чужестранца,
Как светлый водитель целебного сна...
И вновь уходил к своим мрежам и пчелам
Иль к широкодонной дощатой ладье,
Где плавно танцуя в мельканье веселом,
Играли форели в прозрачной воде.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Кровь Мира

Только тем, кто, забыв правосудие,
Всех простив, все впитав, все приемля,
Целовал, припадая на грудь ее,
Влажно-мягкую, теплую землю;
Только щедрым сердцам, сквозь которые
Льется мир все полней, все чудесней –
Только им утоление скорое,
Только им эта легкая песня.

* * *

Тот день был одним из даров совершенных,
Которые миру дарит только май,
Когда вспоминаем мы рощи блаженных,
Грядущий или утраченный рай.
-535-
Луга рододендронов белых и дрока
Дрожали от бабочек белых и пчел,
Как будто насыщенный духом и соком,
Трепещущий воздух запел и зацвел.
Обвитые горным плющом исполины
Безмолвно прислушивались, как внизу
От птичьего хора гремели долины
И струи журчали сквозь мох и лозу.
Все пело – и дух миллионов растений
До щедрых небес поднимала Земля,
Сливая мельканье цветных оперений
С качаньем шиповника и кизиля.
И солнце, как Ангел, тропой небосклона
Всходило над миром, забывшим о зле,
Для всех, кто припал к материнскому лону,
Для радости всех, кто живет на земле.

Уж день истекал, когда вышла Агнесса,
И свет предвечерья сквозь кружево леса
Упал на задумчивое лицо,
На грубое, скошенное крыльцо.

Призывом на подвиг высокий тревожа,
Ей голос судьбы не давал отдохнуть:
Рожэ поправлялся – вставал уже с ложа –
На утро назначен был выход в путь.

Усталая от нескончаемой муки,
В своем запыленном сером плаще,
Сложила благоговейные руки,
Помедлила в розоватом луче.
И вдруг, – точно девочка, быстрая, гибкая,
По теплым ступенькам сбежала с улыбкой
Туда, к побережью, в зеленую вязь,
Где в папоротнике тропинка вилась.

Спускался таинственный час на природу:
И пчелы, и птицы, и ветер утих,
Как будто сомкнулись прохладные воды
И низкое солнце алеет сквозь них.

– Как торжественно все, как таинственно!..
Все молчит, все склонилось друг к другу...
Ах, пройти бы с тобой, мой единственный,
По такому вот мирному лугу!
Сердце в сердце, дыханье в дыханье,
Взгляд во взгляд, неотрывно, бездонно,
-536-
Сквозь цветенье, сквозь колыханье
Этих Божьих садов благовонных!..

Дорога исчезла. Но всюду, как вести
Младенческих лет непорочной земли,
Сплетались у ног мириады созвездий,
Качаясь и мрея, вблизи и вдали, –
То желтых, как солнце, то белых, как пена,
То нежно подобных морской синеве...
И сами собой преклонились колена,
И губы припали к мягкой траве.

– И не плоть ли Твоя это, Господи,
Эти листья, и камни, и реки,
Ты, сошедший бесшумною поступью
Тканью мира облечься навеки?..
Ведь назвал Ты росу виноградную
Своей кровью, а хлеб – Своим телом, –

И, навзничь склонясь в глубокие травы,
Темнеющий взгляд подняла в вышину,
Где чудно пронзенные светом и славой,
Текли облака к беспечальному сну.
Как будто из смертных одежд воскресая,
Весь мир притекал к золотому концу,
К живым берегам беззакатного рая,
К простершему кроткие руки Отцу.

– Дивно, странно мне... Реки ль вечерние
Изменили теченье прохладное,
Через сердце мое текут, – мерные,
Точно сок – сквозь лозу виноградную...
Вот и соки – зеленые, сонные...
Смолы желтые, благоухающие...
Через сердце текут – умиленное...
Умоляющее...
Воздыхающее...
То ль растворяясь в желаемом лоне
      Стала душа
Смолами сосен на дремлющем склоне
      И камыша...
. . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . .

Или сердце ударами плавными?..
Или колокол – шире, все шире, –
Будто благовест!., благовест!., благовест!..
Будто Сердце, Единое в мире!..
-537-
И просияло на тверди безбурной
      Сердце одно,
Бегом стремительным сферы лазурной
     Окружено.

Слова отлетели, растаяли,
Исчезли блеклыми стаями,

И близкое солнце, клонясь к изголовью,
Простерло благословляющий луч, –
Бессмертная Чаша с пылающей Кровью
Над крутизной фиолетовых туч.
Сознанье погасло...
И мерно, и плавно,
Гармонией неизреченной светла,
Природа течением миродержавным
Через пронзенную душу текла.
Пока на Бургундской волнистой равнине
Туман перепутал леса и сады;
Пока не зажглось в вечереющей сини
Мерцание древней пастушьей звезды.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Гурнеманц

Кряжи косные, грозные, мощные –
А в ложбине – распятье и хижина;
Одиночество; бденье всенощное;
Время долгое, неподвижное.
Только звезды взойдут и закатятся
За волнами предгорий зеленых;
Только в чуткую полночь прокатится
Смутный грохот лавин отдаленных.

* * *

Вспыхнули серые скалы багрянцем,
Воздух над быстрой рекой посвежел.
Долго на теплой скамье с Гурнеманцем
Слушал, молчал и дивился Рожэ.

К синему краю старинных поверий
Вел его тихою речью старик:
Люди – не люди там, звери – не звери;
-538-
Каждый живущий – глубок и велик.
Званные к новому существованью
Вещею верой в то, чего нет,
Странные образы смутных преданий
Встали со дна незапамятных лет;
То, что давно утеряли народы
В бурных волнах несмолкающих смут;
То, что таинственно в роды и роды
Иноки избранные передают.

... – В полночь ушел от Пилата
В горестный путь свой Иосиф,
Под безутешною тьмою
К Лобному месту спеша;
Вынул он жгучие гвозди,
В чашу хрустальную бросив...
Чашу держал он у раны,
Плача, молясь, не дыша.
Капля за каплей стекала...
Капля за каплей горела...
Тишь гробовая настала
В мире, в саду и в раю...
Чаша наполнилась кровью,
Тихо тяжелое тело
С помощью жен опустил он
На плащаницу свою.

И в недоступной пустыне,
Жаром Египта сожженной,
Долго берег он святыню –
Кровь и святое копье.
Смерть не коснулась... И первым
В плоти своей просветленной
Был он восхищен на небо,
В вечное всебытие.
Чашу на пламенных крыльях
Подняли ввысь серафимы –
Выше великого солнца,
В первые небеса;
В строгом священнослуженье
Пали пред ней херувимы...
Неисчислимые хоры
Слили свои голоса!

Верь, что вселенная – тело
Перворожденного Сына,
Распятого в страданье,
В множественности воль;
-539-
Вот отчего кровь Грааля –
Корень и цвет мирозданья,
Жизни предвечной основа,
Духа блаженная боль.

– Прости, прости, отец святой...
Мой ум – ленивый и простой,
Он не готов еще принять
Сказаний древних благодать...

– Не бойся! Вести о Боге
Последним приемлет ум.
Падут они семенем строгим
На самое дно твоих дум.
Еще не расцветшие злаки
Созреют в прахе души,
В Богохранимом мраке,
В благоговейной тиши.

Рожэ обернулся
и взглядом слегка
Коснулся лучистых очей старика;
В стоянье в часы многотрудного бденья,
Что видели эти глаза наяву,
Какие светила, какие виденья
Наполнили светом их синеву?..
И понял Рожэ: до последнего дна
Душа его вещему взору видна.

– Но, отец... гордыню, страсть, бессилье
Мне ли духом слабым побороть?..
Гурнеманц, ведь только эта лилия
Озаряет душу мне и плоть!
Тает все: страданье, вожделенье,
Кровь утихла, сердце в чистоте,
В ликовании, в благоговении
Перед той, чье имя на щите!
Не средь мира, мареву подобного,
Не на узком жизненном мосту,
В полноте свершения загробного
Я улыбку Дамы обрету! –

– Но скажешь ли, сын мой, в раю:
«Вот она, это – я, это – он?»
Только в нашем ущербном краю
Так душа именует сквозь сон.
Дух дробится, как капли дождя,
В этот мир разделенный сходя,
-540-
Как единая влага – в росе...
Но сольемся мы в Господе – все!

За ясные дни, проведенные в келье,
Рожэ наблюдал, что приходят сюда,
Оставив соху, и топор, и стада,
Крестьянин, пастух, дровосек из ущелья;
А раз, на закате, в бревенчатый дом
Поспешно проехал по светлой поляне
С бровями орлиными, в черной сутане
Угрюмый аббат на коне вороном.
И все уходили в селенья по склонам,
Как будто им чудо узреть довелось:
С прекрасной улыбкой, с лицом просветленным
С сияющим взглядом, блестящим от слез.

– Кто же ты, мне Господом указанный?..
Верно, вправду жизнь твоя тиха!
Верно, путь, тобою не рассказанный
Никому, и правда, без греха?

О, какая печаль замерцала во взоре!
Как странно от этой печальной тоски!
Иль память о юности, память о горе,
О страстных падениях сжала виски?..

– Пойми благодать благодати:
Когда я тебе иль народу
Молитвой, советом, словами
Дарю чуть брезжущий свет, –
То – льются духовные воды
С источника на Монсальвате,
Поток изливается свыше;
Моей же заслуги – нет.
Вот слушай: уже миновало
Четыре десятилетья,
Когда от распутья усталый
Вот в этот заброшенный дом
Забрел я, охотясь... Синий
Простор и рыбацкую сеть я
Увидел, как видишь ты ныне.
Быть может, все было кругом
Живее и радостней: ельник,
Овечий – вон там – водопой...
А жил здесь дряхлый отшельник,
Молчальник... полуслепой...

Он замолк. Увлажнила роса
Мох и доску ветхой скамьи;
-541-
С каждым мигом полней небеса
Письмена чертили свои;
Неотрывно смотрел Гурнеманц
В их темнеющую бирюзу...
Ночь вступала в права –
и туман
Целый мир окутал внизу, –

– Аммарэт – было имя отшельника.
Уже многие, многие годы
Дальше этих утесов и пчельника
Не ступал он. И смертные воды
Уже пели псалом, призывающий
Прочь от суши, к свободе безбрежной,
Как прибой, ввечеру прибывающий,
Заливающий камень прибрежный...
А в долинах садами, деревьями
Расцветало счастье в народе:
Дни безбурные... Лица безгневные,
Жизнь, забывшая о непогоде.

Но не мнили, не знали, не ведали,
Что живет здесь бедно и глухо,
Ослепительными победами
Прославленный в царстве духа;
Что имеющий невод да пасеку,
Богоданною властью молитвы
Отвращает усобицы, засуху,
Гнев бургграфов... грозные битвы...
Друг мой! Друг мой! Одно лицезренье
Вот такого, как он, человека,
Тьме кромешной дает озарение,
Незакатывающееся до века!
Если ты над душой моей черною
Видишь всходы, горящие светом, –
Не моя в них заслуга: то зерна,
Посеянные
Аммарэтом.

– Сорок лет назад... Теперь святится
Он, наверное, по всей стране...
Где ж могила чудная таится?
Дай над нею помолиться мне.

– У него могилы нет.
– Как, нет могилы?
Ни креста, ни склепа – ничего?
-542-
Иль, быть может, ангельские силы
Смерть не допускают до него?

– Друг! На это не будет ответа:
На ответ мне власть не дана:
Пусть вокруг судьбы Аммарэта
Будут сумерки и тишина.
Да и что расскажут слова?..
Попрощаемся. Но сперва
Дай мне крест твой нательный на память,
А себе этот, медный, возьми:
Знай, что полными терний тропами
Поведет он тебя меж людьми.

Но креста драгоценнее нет.
Его раньше носил Аммарэт.

ПЕСНЬ ПЯТАЯ

Рождение

Скоро ль? Скоро ль, чудные вестники?
Все спокойней душа, все покорней.
Им, премудрым, дарующим песню
И очам открывающим – горнее.
Им, одетым нетленными тканями,
Им, рожденным от Духа и пламени, –
Эти свечи в унылом жилище,
Эта горькая трапеза нищая!

* * *

До ночи глаза поднимали в мольбе
В Распятью – Рожэ, королева – к звездам,
В последнюю ночь перед страшным отъездом
Навстречу неисповедимой судьбе.
Созвездье Орла поднялось над отрогом,
С вершин потянул холодный дух,
Когда, наконец, за усталым порогом
Оранжевый отблеск лучины потух.

Но слабым, усталым, уснувшим – на смену,
В сарайчике тесном, где сено в углу,
Седой Гурнеманц преклоняет колена,
Больные колена – на жестком полу.
-543-
Лицо опустилось в простертые руки,
Молитвенной формулы краткие звуки
В послушное сердце низведены;
Дыхание мерно, глаза смежены.
И слово за словом, проникновенно,
Смиренно выстукивает оно,
Как колокол, погруженный на дно
В сияющем озере спящей вселенной
И тихо, кругами, молитва – любовь
Исходит из сердца лучисто и ровно...
Безгласна спокойно текущая кровь.
Отогнаны мысли. Сознанье безмолвно.
Глубокая тьма. За дверями, в ущелье
Ни шага, ни звука... Поляна – как сад.

– Мир твоей келье
И душе твоей, брат! –

Он вздрогнул. Нежданный
Вздох сорвался – и стих.
В дверь поляны туманной
Входят тени троих:
В пальцах каждого – посох
С крестом наверху,
В голубеющих росах
От тропинок во мху...

И шепчет он слово,
Трепет, радость и ужас тая:

– Ведаю, кто вы...
Верую, кто вы,
Но за что мне милость сия?!

– За смиренье без страха,
За невидимый подвиг в тиши,
За созданье из праха
Богоносной души.
И капюшон –
откинулся...
Ни – облика, ни – зениц, –
Лишь луч ослепительный хлынул,
Бросающий в страхе ниц:
Старик отшатнулся.
Руку
Подняв щитом у лица,
Как сноп подкошенный рухнул
К стопам святого гонца;
-544-
Но свет – через пальцы – в очи
Лился, как белая дрожь,
Как волны по воздуху ночи,
С дыханьем лилии схож.

– Радуйся, брат наш, полно!
Взгляни на нас, – не страшись!
Близится вечный полдень
Ставшей твоей души!

Был голос теплее привета –
Так смертные не говорят, –
И поднял к источнику света
Старик прозревающий взгляд...
Он видел – сквозь струи сиянья –
Отеческий взор и уста,
Улыбкой прощенья и знанья
Подобные лику Христа.
Черты проступали сквозь свет
– Аммарэт!..

Не знал он, что светом обратным
Лицо его блещет; что он
Уж избран на путь невозвратный
Из плещущих волн времен.

– Тебя ожидают, как брата,
Святые в саду Монсальвата. –
– Учитель!.. Учитель!.. Брачных одежд
Нет у меня! Нет!
Как же взойду я на пир? Где ж
Вынести мне этот свет?!

Но встали, склонив колена,
Младшие из троих,
Касаясь – справа и слева –
Тканью одежд своих;
И – как священник во храме,
Пред тем, как Чашу поднять,
Руки воздев над Дарами,
Испрашивает благодать, –
Так Аммарэт у порога
Руки возвел и лик,
И звуку молитвы строгой
Внимал, рыдая, старик:

– Искупитель невольных и вольных,
Воплощенный Завет!
-545-
Солнце горних и дольних!
Всепрощающий Свет!
Милосердьем ведом,
Ты открыл Никодиму
О рожденье втором.

Душу нового брата
Мощь и право нам дай провести
До ворот Монсальвата,
Защищая в пути,
К совершенному строю
В осиянном краю,
Сквозь рожденье второе
В Дух и Волю твою!

И легла, как бесплотный огонь,
На главу Гурнеманца ладонь.

– В Богоносное
Тело
Облекись, – и в Нетленную ткань;
Под творящие
   Стрелы
Духа Божьего –
Встань! –

Пламя ли ринулось с неба, как дар?
Сердце ли оборвало свой удар?
Вихрь ли смятенную кровь закружил
Вспять по руслу пламенеющих жил?
Это, как молния, Божья милоть
Падала – на расщепленную плоть.
Сил земнородных бессильная муть
Голову покидала и грудь,
Через стопы, торопясь, как струя,
В землю, под землю, на дно бытия;
Жадно впитывала их толща пород,
Всасывая в круговорот,
В сумрачный круговорот вещества,
В битву без торжества.

И просиял ослепительный лик,
Выстраданный
   и раскованный,
Долго томившийся в узах Двойник,
Царствию
        приуготованный,
Странно подобен был кроткий взор
-546-
Распятому,
 Сострадающему,
Как уподобилась лилия гор
Крину
     неувядающему.

А над ущельем делался серым
Воздух, и над колыбелью дня
Матерью нежной никла Венера,
К сыну лицо золотое клоня.
Медных бубенчиков тонкие трели
Пели в долинах, и пастухи
У побледневших костров смотрели
На розовеющие верхи.

Там, по ступеням алого снега
Выше, все выше текли облака,
Ибо в морях лучезарного неба
Смерть, как и жизнь, – свята и легка.

1934–1938
-547-

Королева Кримгильда
ПоэмаР17

1

В былые дни бургундской славы
В старинном Вормсе я жила,Р18
И у окна подобный травам
Зеленоватый плащ ткала.
И белый парус дней девичьих,
И весен пар, и лета зной
Сменялись в дальнем плеске птичьем
Над долами страны родной.

О Нибелунгах царстве тайном
Пел миннезингер часто мне,
О рыцаре необычайном
На белом солнечном коне;
Чья мощь и слава обагрила
Стезю вдоль городов и чащ...
Певцу я молча подарила
В награду златотканый плащ.

И волновали тайной строгой
Мне душу, точно легкий хмель,
За Рейном пыльная дорога
И глушь незнаемых земель...
– Ты обошел моря и сушу,
Грусть обо мне тебя влекла –
Приди ж, – я здесь, я плоть и душу
Тебе, как чашу, сберегла.

2
ЗИГФРИД

В глубоких низинах гнездится туман,
   Потоки гремят в лесу...
Свободно ступает меж диких полян
   Мой конь в траву и росу.
-548-
. . . . . . . . . . . .

О гордом Вормсе песнь высока,
   Его короли – орлы,
О нем мою душу томит тоска
   Острей клинка и стрелы.

Зачем мне пропел захожий певец
   Про лилию в замке том,
О сердце, как драгоценный ларец,
   О взоре ее голубом?

И реки, и тучи, и снег, и лед
   Теперь о нем говорят,
И <...> в крови звенит и поет
   Его невидимый яд.

Да будет же неуклонен и прост
   Итог моей славы там:
Как перед гостем опустят мост,
   И выйдет король к вратам.

Солнце, отец мой! благослови
   Этот голос в крови,
АсовР19 и ангелов призови
   В день тот на пир любви.

3

Тот,
    о ком миннезингер пел,
Въезжает под трубный клик;
Плащ его бел, конь его бел,
Слепящ
      рыцарский лик.

В светлице своей у окна
      Встала в огне:
      То ль – в глубине
      Вещего сна
Сокол заклеван орлом?
      Нет! Этот могуч,
      Тополя он стройней

. . . . . . . . . . . .

Взор – луч...

Выпустила завесу окна.
В смятенье стою одна.
-549-
Вносит корону мать:
– Выйди гостя встречать! –

Приветственной чаши вино
     Искрится светом.
     Выхожу... тесно в груди...
     Это он! Там впереди,
     Точно в лучи одетый!
     Вот взглянул на меня,
     Входит в заклятый круг.
     Тихо Зигфрид берет
     Чашу из моих рук,
     К краю губами приник,
     В душу мою глядит,
     Над вещим вином его лик
     Жжет, блещет, горит –
     Точно кругом – гроза,
     Молний живых кольцо –
     Зигфрид! Твои глаза
     Крыльями бьют в лицо...

4

В день обручения грянули трубы,
В утро венчания – колокола.
Жизнь, напоенную светом, как кубок,
Лилия неба на нас пролила.

Зори сменяли крылатые зори,
Неугасающие, как в раю;
Яблоней вешних цветущее море
Утром встречало улыбку твою.

И зацветали холмы и овраги,
Друга приветствуя своего;
Чистых лучей золотую влагу
Лил голубой небосклон на него.

Сил и блаженств золотое обилье
Ночью слетало на ложе мое:
Ночь проносилась на огненных крыльях,
Оба мы – крыльями были ее.

Только все чаще мне снился, высоко
Поднятой на полуночном крыле:
Жгучей стрелою подстреленный сокол
Падает, чтоб умереть на земле.
-550-

5

Замок в закате усталом
Факелом тухнет седым.
Солнце склонилось за валом
В мутно-лиловый дым.

Вот уж над Вормсскою башней
Трубит охотничий рог...

– Зигфрид! любимый! мне страшно:
Брат мой гневен и строг...

– ГагенР20, ГунтерР21 уж пошли...
Друг мой, что ты?
Разве страшное сулит
Рог охоты?
Завтра грянет он в лесу
Звонкой медью.
И тебе я принесу
Мех медведя...

– Зачем же Гагена взор упорный
Бедой грозил?
Вчера мне снилось: вепрь черный
Тебя сразил...

– Полно, Кримгильда.
Боятся ли стужи
На перекличке добрых рогов?
У твоего веселого мужа
      Нет врагов.

– Но смертный страх, как уголь, тлеет
В моей груди.
Я вся дрожу, вся леденею, –
Не уходи.

– До свиданья, любимая. Жди меня
Завтра к ночи домой.
Твоего благодатного имени
Каждый звук – вечно со мной,
Поведет он меня в ловитву,
И в сраженьях укажет путь...
Ты ж, ко сну отходя, молитву
Сотвори – и спокойна будь.
-551-

6

Холодно в замке. По переходам
Долго брожу одна,
Долго спасительного восхода
      Жду у окна.
Но на дороге – размытые тропы
      К замку ведут с реки,
Но не рассвет, а черная пропасть
      Смотрит в мои зрачки.

Холодно. Вдруг – как опаленный,
      Огненный, как вино,
Лист багрово-кровавого клена
      Впархивает в окно.

Полночь. Уснули верные слуги.
      Но без конца – часы –
Воют на псарне под мокрой вьюгой
      Сторожевые псы.
Кто-нибудь умер?.. Или – не сыты?..
      (Дремлет усталый мозг.)

...Кто-то у врат, стучат копыта,
Бьют о подъемный мост.

Медленно, медленно едут в гору.
Тени от факелов пляшут вокруг.
Шепчущие клочки разговора
Вьюга подхватывает в игру.
Плотно облеплены грязью дорожной
Панцири, брови, усы.
Белую лошадь порожнюю
Егерь ведет под уздцы.
Замок обходят крадучись, с тыла,
Низко склонив лицо.
Плотно у грубого гроба застыло
Грузных фигур кольцо.
Молча над гробом зажглись канделябры,
Воздух – чаден и сперт...
– Горе, принцесса! Наш Зигфрид храбрый
Мертв.
-552-

7

Исходит ночь заупокойной мессой
В безмолвие, как друг, погружена.
Исходит ночь, но черною завесой
Укрыт витраж алтарного окна.

– Изменой подлой, а не мощью львиной
Тронье убил супруга моего.
Король мой! брат мой! Гунтер справедливый!
Законом чести покарай его!
Король, король, прошу и умоляю.
Отмщенью помоги!

– Его вина – моя вина.
Не выдам я слуги.

– Мой ГизельхерР22, мой младший... знаю,
С ТроньеР23 – друзья вы, не враги,
Но он – убийца!.. Заклинаю.
      Возмездью помоги!

      – Его вина – моя вина.
      Не выдам я слуги.

– О, ФолькерР24! миннезингер верный!
Тебя, как брата, я люблю
. . . . . . . . . . . .
      Помочь молю...Рд

      – Его вина – моя вина.
      Я верен королю.

Исходит ночь заупокойной мессой,
В безмолвие, как враг, погружена,
И еле-еле узкий луч белесый
В собор скользит сквозь черный креп окна.

– Мое сердце с любимым рождалось
И с любимым погасло оно.
С этих дней – недоступна жалость
      И простить не дано.
Пусть мой жребий пройдет, не оплакан,
Все развеивая,
все губя,
Но куда б ты ни скрылся, Гаген,
Моя месть настигнет тебя.
-553-
Зигфрид! Зигфрид! Вражеской кровью
Я клянусь – у страшных годин:
Ты один осенен беззакатной моей любовью,
Жених! супруг! господин.

8

Полынный ветер в узкое окно
Поет о каре – все одно и то же,
      Всегда одно.

Несносен гул веретена земного,
Ночь непроглядная – рассвета нет, –
Мечта о каре – снова, снова, снова
      Тринадцать лет.

Летят года в беспламенные дали,
Но красоты не скроет вдовий плат.
Лучами кос на черном покрывале
      Горит, как клад.
Горит, как клад, но сердце недвижимо
Мертво, как лед...

Владыка ЭтцельР25, гунн непобедимый,
      Гонца мне шлет.
И в древнем склепе над родной могилой
      Твержу гонцу.
Твой царь – могуч, моя ж душа остыла,
      И мертвую он поведет к венцу.

      – Кримгильда! Грозное имя!
      Достоин тебя король:
      Его степями нагими
      Лишь смерть правит да боль.
      Счет потеряв походам,
      Неотвратим как вал,
      Он сам себя пред народом
      Бичом Божьим назвал. –

– Нет, храбрый рыцарь: не война,
Не шрамы буйных лет –
Иная верность мне нужна,
Другой он даст обет.

И клятву должен он хранить
И в мире, и в бою:
Святое мщенье разделить
И ненависть мою. –
-554-
– Кримгильда! Грозное имя!
Он дать
клятву
готов.
Сочтет врагами своими
Твоих смертных врагов.
От его гуннского гнева
Трепещут воды и твердь,
И обидчик его королевы
Найдет страшную смерть.

9

В горном лесу тропинка,
Ручей подо льдом бежит...
Убийства, а не поединка
Земля здесь память хранит.

Покров разорву я снежный,
Земную персть оголя –
Земля Бургундии нежная,
Родная моя земля.

Спит он, неотомщенный,
В мягкой ее груди.
Мой вечный! Мой обрученный!
Спи, мой любимый, жди!

Меч несвершенной мести
Между тобой и мной.
Жди меня, будем вместе
В земле родной.

Станем, чистые, оба
Перед судом Отца
И жизни счастливой за гробом
Не будет конца.

1942 (?)
-555-

Утренняя ораторияP26

Ряд светящихся предгорий на подступах к Мировой Сальватэрре.
Хор демиургов-народоводителей
Ты, правящий с солнцем полет
 в край
млечный,
Ты, ширящий к Богу богов
взмах крыл!
Стихий, человечеств, культур
 дух
вечный
Ты, собезначальный Творцу
всех сил!
О, Логос Земли! в мировой
путь
званны,
Творим сверхнароды, вершим
  твой храм, –
Тебе – наших ясных вершин
фирн
тронный
Тебе – совершеннейший строй
   всех стран!
Демиург Древнего Двуречья
Отец наш! Ты видел, на синем престоле,
Как мой сверхнарод завершал
   путь
бед,
Не чая бессмертья,
плача в неволе,
И вот погрузился
в Твой сад,
   Твой свет.
Веками он грезил
Небесной Эанной,
Где сонмы бессмертных
длят
бытие,
-556-
И был зиккурат мой –
знак
несказанный
Из глины и камня
символ ее!
Демиург эллино-римского сверхнарода
Дары и награды
явив и утроив,
Всю радость творчества
ты мне дал;
Деяньями мудрых,
славой героев
Олимп богоносный
я созидал.
И вот, завершенный
из плит
нетленных,
Сияет у ног Твоих
он
во мгле –
Эфирно-мраморный
град совершенных,
Со мною трудившихся
на земле.
Демиург земли Индийской
Бесплотной лестницей,
трудом,
 экстазами,
Упорным деланьем
из рода в род,
Незримым подвигом
в душе и разуме
К Тебе вздымаю
мой сверхнарод.
КайласуР27 вечную – Твое подножие –
Творят и гении
и вся страна,
Насквозь согретая
гостями Божьими
И аватарами
озарена.
Демиург Дальнего Востока
Миру солнцем просвечивая,
Зрея зернами в жатвах,
В мудром вочеловечиваясь,
Воплотясь в бодисатвах,
-557-
Брезжу дальними зорями
На земную межу,
Ледяными нагорьями
В муть долин нисхожу.
Я склоняюсь пред страждущими,
И страна СукхаватиР28
Раскрывается каждому,
Как врата на закате,
Где слоят свои полосы
Дали сверхбытия,
Где раскроются лотосы –
Звезды каждого «я».
Юный демиург стран Запада
Время не ждет!
Стигматами веры
Метя народы,
   я взмел их
в бой.
Жажду, огонь, мечту Сальватэрры
Воспламеняя
в крови грозовой.
Панцирных бурговР29
грубые гребни
Буйною волей подняв в небосклон,
Преоборол их
   в строгом молебне,
В снах трубадуров,
в скорби Мадонн.
И, на алмазный фирн Монсальвата
Чашу с пречистой Кровью подняв,
Я указую к ней путь без возврата
Выше всех гроз,
всех битв,
всех прав!
Все вместе
Но там, в нисходящих мирах,
   где в кручи
Бьет море чугунное – бдит
наш враг,
Дух черных зеркал,Р30
как и встарь
   могучий,
Взметающий к Богу богов
свой мрак.
Эфирных колоссов
мглистые клочья
Расслаиваются,
как дым в камыше,
-558-
И луч, преломленный зеркалом ночи,
Раздваивается
в народной душе.
Соблазны все горше,
борьба – все шире,
Все жарче рыданья миров
Творцу,
И близится день, величайший
   в мире, –
День неба и ада
лицом
к лицу.
Ваятель человечества
Так примите в согласный круг
Брата младшего! Он – дитя;
Он мужает в моем саду,
     Солнце радуя;
Но сужден ему страстный дух
Незнакомых вам зол и мук,
И сумеет ему лишь Бог
     Стать оградою.
Не взметал еще против вас
Всерушитель такую рать,
Как поднимет он – смерч миров –
     В бой на младшего!
Вóльте ж вóвремя, в строгий час,
Брату новому передать
Свет и силу моих даров
     Против Падшего,
Вот, ему нарекаю днесь
Имя, кличущее как рог,
Имя ясное – Яросвет, –
     Имя грозное.
Встань, дитя! И да будет здесь
Ждать тебя у конца дорог
С нами вместе единый путь
     В небо звездное!
Демиург Яросвет
Пора! пора! Давно тоскую,
Давно сквозь даль провижу даль,
Мой ум слепящую, – такую,
Что детства дивного не жаль!
Бездумность первую утратив,
О, сколько раз сквозь шум игры,
Мой взор ласкал творенья братьев –
Их нимб, их грады, их миры!
-559-
Но мир другой в себе ношу я:
Он волит, нудит, жжет меня,
В нем хоры лун поют ошую,
А одесную – солнце дня!
Небесный Кремль, играя, строим
Мы здесь, в недвижной вышине,
Его творим с крылатым роем
Друзей, тобою данных мне.
Прообраз! тень!.. Я в мире дольнем
Ей плоть желанную создам,
Чтоб грянул ирмос колокольный
По святолюдным городам!
Благослови ж на радость спуска,
На труд, на поиск, на грозу,
К лесам и льдам равнины русской,
Еще безлюдней – там, внизу!
Ваятель человечества
Отпускаю тебя, мой сын,
Плоть от плоти мой луч! мой свет!
Спит невеста твоя в бору
      В диком тереме:
Слышат дебрь да сосновый тын,
Как смеется она в листве,
В росах, блещущих поутру,
      В каждом дереве;
Как томится в глубинах сна
Под дрожащим огнем Стожар,
Как сникает по злым ночам
      В вихрь и смерч она, –
Вся текучая, как волна,
Как струящийся фимиам,
Ни народом, ни гранью царств
      Не очерчена.
Ее пестует мать Земля;
Ей волхвуют цари стихий;
Но лишь ты – ее брат и друг,
      Сердцем призванный:
Только с нею судьбу деля,
Ты стратигом иерархий
Завершишь свой громовый путь,
      Ныне избранный!
Яросвет
Так вот, отец, к чему готовил,
Мне солнцем детство убеля,
Ты смутный дух мой у верховий
Трех рек Небесного Кремля!
-560-
Ваятель человечества
Брака вашего смысл и цель
Ты не скоро постигнешь там,
Но не знает другой – светлей –
     Человечество:
Это – белая цитадель,
Это – солнечный город-храм,
В чьем строительстве примет плоть
     Дочерь Вечности.
Женственный голос
с бесконечной высоты
Осеню вашу тварную,
Многобурную Русь,
В вашу Дочь лучезарную
Над землей облекусь.
Тишина.
Звуки труб.
Гении будущих героев
Рокот с серебряных башен
Ринулся, нас призывая
     К юному духу-творцу
Братья! Мечи препояшем
Верностью русскому раю,
     Сыну его и отцу
Кончены детские игры
В солнечном сердце планеты,
     В ласковом небе земном.
Все мы отныне – лишь искры
Огненного Яросвета,
     Лук его, стрелы и гром.
Благовест.
Гении будущих праведников
Вы, наимладшие ангелы!
     Умножатели силы,
     Необорной греху!
Затеплите факелы
     И паникадила
     Здесь наверху!
Нам будет завещано –
     В дремучих пещерах,
     В глуши немереч,
В расселинах, в трещинах
     Светильники веры
     Блюсти и разжечь.
-561-
Гении будущих творцов
Каждая славит струна
 Миг
 Спуска в огне и в грозе;
Девочкой тихой страна
 Ждет
 На предреченной стезе.
Песенники и творцы!
 Рать
 Истинного Кремля!
Вы, кто построит дворцы
 Из
 Звуков, лучей, хрусталя!
Вы, кто еще не рожден
 Был
 Древней землей никогда!
В недра народа! во плоть,
 Вниз,
 В пашни, в леса, в города!
Хор Демиургов-народоводителей
Видим вдали – вихревой
взрыв
   молний
В сумраке, ждущем тебя,
наш брат,
Слышим, как там, под землей
   бьют
волны,
Землетрясеньем дробя
твой град,
Знаем, о, знаем взойдет
он
в небе,
Садом цветущим укрыв
путь
бед, –
И непостижен для нас
твой
жребий,
Темный, как пропасть,
благой,
 как свет.

Апрель 1951
................1

_______________________

1 Здесь в рукописи недостает четырех страниц, видимо,
изъятых самим автором. – (Ред.).

-562-
Голоса птиц
    – Я в тростниках
Вью-вью!
    – Я в родниках
Пью-пью!
    – Я в лозняках
Лью трель
    Мою;
    – Сев на корчу,
Дом свив
    Прощебечу:
– Жив-жив!
    Пою, свищу,
– Чив-чив,
    Чи-ю!..
Предутреннее дуновение.
Голос Стрибога
Вскиньте луки на весенние
крылья,
Хлыньте, внуки мои, с песней
 над прелью,
Над снежницею бурлящею,
над талью
По раздолью!
Мягкие порывы ветра налетают с реки и уносятся дальше
по хвойному морю.
Хор воздушных стихиалей
Скользите! рейте!..
Луга некошеные
Дыханье поймы
Шлют на холм, –
Испейте, чащи,
Тайга нехоженая,
Благоухание
Наших волн!
Стихий целебных
Шелка трепещущие
 Струясь, колеблются,
Шуршат вкруг нас,
Всегда вздыхающие,
Всегда щебечущие,
 Неумолкающие
Ни на час!
-563-
Протяжные медные аккорды – один, другой, третий... За ними – высокие
стремительные звуки, похожие на золотые и оранжевые копья.
Крики
– Свет!
Светлый свет!
      – Жар!
      Добрый жар!
– Благ
Щедр и свят
      Ваш
      Страстный дар!
– Жизнь
Нам подаждь!
      – Сил
      Нам подаждь!
Даждь –
Бог! ПерунР31!
      Жар!
      Буйный вождь!.. –
Голос ЯрилыР32
Пейте ж огненную брагу
   По лесам!
   Небесам!
По низинам! по оврагам!
   По горам!
   Всем мирам!
Вон спешит за мною следом
   Вглубь и вширь
   Богатырь,
К ослепительным победам
   В даль времен
   Устремлен, –
Где невеста?.. Разомкни же
   Ей, весна,
   Ковы сна,
Облака пусть ей унижут
   Грудь, персты,
   Все листы, –
Стан увьют тимьян и хмель ей,
   Убеля
   На лету,
Звезды станут ожерельем,
   Вся земля –
   Во цвету!
-564-
Стихиали
Озер мерцающих
и рек разливистых
  Мы ткань журчащую
ей прядем,
    Прядем из зарослей,
        из круч обрывистых,
      Из зацветающих
        густых урем.

Фатой черемухи,
калиной снежною
  И сербаринником
увита вся,
    Расстанься с дремою,
        Засмейся, нежная,
      Навстречь избранника
дары неся!
Голос ГоиР33
Вижу качанье зеленых теней,
  Смех в барбариснике,
в тальнике,
Вашу заботу, друзья моих дней,
  Милые
соигральники!
Только опять закручинилось мне,
  Как непроглядными зимами,
Дума томит – и сейчас, по весне, –
  Снами
неотразимыми.
Стихиали
Так поведай нам
 Боль заветную:
     Мы поймем,
     Мы поймем,
Пряжу горя в дальне-море
     Унесем,
     Распрядем.
Гоя
Вот, на певучие ль реки взгляну,
   На голубые ль разводины –
Словно опять различу глубину
   Звездных садов моей родины.
-565-
Блики... обман... никогда до конца!
   Миг – и туман уж укрыл его...
Уж не оттуда ли ждать нам гонца,
   Гостя сереброкрылого?
Удары литавр.
Перун
Сдвину, грохну глыбы-тучи
С топотом!
Стукотом!
Брошу ток на ток кипучий
С шорохом!
С рокотом!
Тучи! Трубные сувои
В золоте!
В золоте!
Гостя песней круговою
Жалуйте!
Жалуйте!
Он, как бог, грядет за мною
К юности!
К младости!
К власти славою земною,
В радости!
В радости!
Он взовьет судьбу над нами
Буйную!
Смелую!
Он, бушующий, как пламя
Белое!
Белое!..
Гоя
Кто это? кто это?
Сердце колотится,
Сердце заходится,
Дух занимается.
Раскаты грома, ветер, шум лесов.
Голос Гамаюна
Стихии веющие,
Кружитесь в танце:
Спешит ликующий
Любимец Солнца!
Голос Сирина
Душа младенческая
   Святого края!
-566-
Встречай, увенчивай
   Творца-героя!
Голос Алконоста
   Пастыря горнего
   Тихая дочерь!
Открой свою горницу
Для трапез и вечерь!
Гоя – в смятении
Горница настежь открыта,
Полная блеска и света...
Отче! слепят твои вести!..
Кто же вы, дивные гости?
Гении будущих героев
Ты видела нас! Ты вспомнишь!
Ты подружишься с нами
   В темной своей судьбе.
   Ратниками и властями
   Будем строить хоромы
        Одной тебе.
Гоя – трепеща
Не помню я вас... не ведаю...
Невнятна мне ваша речь!
Я только с листвой беседовала,
Ручьи любила беречь;
Кудесников, птиц, юродивых
Упестую и накормлю,
Да о лазурной Родине
Снобденье мое люблю.
Гении будущих праведников
Мудрость благополезную
Низольем в твою землю,
В твой нерощенный сад,
О вселенной болезнуя,
Состраданьем объемля
Судьбы всех мириад!
Гении будущих гениев
Разве наш сладостный гром
Чужд
Рокоту вешних долин?
Разве тебе незнаком
Смех
Наших веселых дружин?
-567-
Ангела юного мощь
Хор
Славить грядет на луга,
В глубь расступившихся рощ
В бор,
В поле и на берега!
Это – торопится сонм,
Чья
Участь на Русской земле –
Цветом и звуком ваять
Сказ –
Быль о Небесном Кремле!
Голос Яросвета раскатывается от края до края неба; хоры стихий и сонмов
кажутся зыблющимися и кипящими у его ног.
Внезапная тишина.
Протяжное, высокое, скрипичное звучание.
Яросвет – тихо, тихо
Я различил, дитя, твой голос,
Твой лепет ласковый, но здесь –
Лишь струи бледных, нежных полос,
Туман, лучом пронзенный весь!..
Гоя
Желанный мой!
 Жданный мой!
  Туманна душа моя,
      Еще не приняв
Лиц;
Здесь – тишь первозданная,
  Едва оглашаемая
  Лишь трелью моих
Птиц.
Их стаей аукаемая,
Их пеньем встречаемая,
  Над мирной рекой
Сплю,
Ветрами баюкаемая,
Лесами качаемая,
  Исконный покой
Длю!
Никем не лелеяными
Полями непахаными
  Да крепью, где спит
Мох,
Лугами несеяными
Медвяными запахами
  Мой терем хранит
Бог.
-568-
Яросвет
Ты видишь меня?
Гоя
   Но жар и озноб
  Бьют меня, хлещут, крýжат...
Вижу: в руке твоей блещет сноп,
В правой руке – оружье.
Яросвет
Теперь я различаю тут
Твою мерцающую плоть:
Ей стихиали вяжут, ткут
Лесную, дикую милоть...
Гоя
О, узнаю тебя!.. узнаю!
   В давности
незапамятной –
Мальчик веселый в Отчем краю,
   Солнечный!
Пламенный!
Как я ждала! Беседой благой
   Думу развей туманную,
Благослови мой цветущий покой
   Трапезой
долгомечтанною!
Яросвет
Вхожу, любимая сестра моя,
Цветок нездешних стран несу...
Какая тишь неповторимая
     В твоем лесу!
Гоя
Так мыслит приученный
к хорам высот
Слух твой высоко реющий...
Сядь, – и припомним родимый сад
  С радостью несгорающей.
Яросвет
Теперь я понял, чье томление
Меня тревожило в раю,
Чьих хороводов плеск и пение
Влекло с крутизн судьбу мою.
-569-
Бездонно-древней пряжей связаны
Мы в чьей-то дивной ворожбе,
И я создам, что мне предсказано,
Лишь из тебя, – с тобой, – в тебе!
Гоя
Но что тебе в девочке, самой меньшой,
От мудрых сестер удаляющейся,
С лесною, дремучею, смутной душой,
Едва еще раскрывающейся?..
Голос Гамаюна
Пробил час клятвам!
Уж в отдаленье
Старший несет вам
Благословенье!
Голос Сирина
Плещут в эфире
Крылья и ткани,
Блещет трикирийР34
В поднятой длани.
Голос Алконоста
Тайна и Истина
Замкнуты в чаше –
Дар ЕвхаристииР35, Рд
К трапезе вашей, –
Узкие кольца
Светят на блюде,
Вот уже клонятся
Духи и люди.
Нарастающие отзвуки древнего напева.
Голос Ангела ВизантииРд
Приобщитесь к познавшим
Безначального Бога,
    К возревновавшим
Храма-Чертога!
    Свяжитесь причастием
    На крест и утраты,
    На скитанье и счастие,
    На путь без возврата!
-570-
Клир
Готов ли ты стать ее суженым,
Хранящим сокровище Божье –
В просторе, снегами завьюженном,
В блужданьях, в бою, в бездорожье?
Яросвет
Навеки.
Клир
Готова ли стать ты Невестою –
Блюдущей невидимый клад
В плену, под бедой неизвестною,
В пустыне разлук и утрат?
Гоя
Навеки.
Ангел Византии
На úскус предбрачный
  Любви и печали –
Друг другу назначенных
  Вас обручаю.
Клир
Укрепитесь на пост многотрудный,
На творенье души всенародной,
     Этой трапезой чудной –
     Жертвою Единородной.
Ангел Византии

Прийдите!
Ядите!
Сие есть Тело Мое Нового Завета,
Иже за вы и за многих ломимое
Во оставление
Грехов!Р36
Тишина.
Яросвет
В мирах довреме́нно
Распятый страданьем,
Логос Вселенной –
Один  и  Одно!
-571-
Тебе приобщаемся,
Вкушая плоть мира
И кровь мирозданья –
     Хлеб и вино.
Ангел Византии

Сия есть Кровь Моя Нового Завета,
Иже за вы и за многих изливаемая
Во оставление
Грехов!Р37
Тишина.
За всех – и за вся!

Гоя
Хлеб божественный преломив,
Принимаем на веки веков.
Яросвет
Кровь божественную испив,
Облекаемся в новый покров.
Ангел Византии
Прими же подарок
от сурового брата,
Тропу завершающего
по земле.
Золотые оплечья и упругие латы
Против демонов бурных
в грядущей мгле.
Не сумел завершить я
исполинскую думу
И загадки загаданной
не разгадал;
Будет день – и ты примешь
бремя грозного Рума,
Все наследье, пред коим
град и мир
трепетал.
Не осмелюсь постигнуть я,
какую стихиру
Ты воздвигнешь из звуков
отдаленнейших дней,
Что за солнце зажжется
обновленному миру
В грозовом откровенье
души
твоей.
-572-
Но верую,
что величайший возложен
На рамена тебе
крест Отца,
И что ты не напрасно
вырвешь меч свой
из ножен
В преддверии
   мирового Конца.
Заглушенные Голоса Стихиалей
Мы – ткань венечная
  Твоей невесте
  И с вами вечно
  Пребудем вместе.
Пауза.
Яросвет к одному из гениев-героев
Спеши же в дебри снеговые,
В тайгу и в степи, в крепь и сон,
Как власть имеющий – впервые
Сводя мой свет в сердца племен.
Уж там, на утреннем престоле,
Вождь многострастный ждет тебя,
О мощной, гордой, высшей воле
Глухим предчувствием скорбя.
Моим познаньем, волей, смыслом
Войди в него, как сталь в ножны,
Ты будешь первым родомыслом
Моей страны.
Гений князя Владимира
Нисхожу,
        посланник твой отныне,
Чуя крепость, жар и мощь твою, –
Вижу край – разливы рек, пустыни,
И утес
      зеленый
в том краю.
Над Днепром,
   над шумной степью вольной,
Камни стен
 крестами окрыля,
Да святится первый город стольный,
Первый отблеск
Горнего
Кремля.

Январь – сентябрь 1951
-573-

Крест поэтаР38

Темен жребий русского поэта:
Неисповедимый рок ведет
Пушкина под дуло пистолета,
Достоевского – на эшафот.

М. ВолошинР39

ГрибоедовР40

Бряцающий напев железных строф Корана
Он слышал над собой сквозь топот тысяч ног...
Толпа влачила труп по рынкам Тегерана,
И щебень мостовых лицо язвил и жег.

Трещало полотно, сукно рвалось и мокло,
Влачилось хлопьями, тащилось бахромой...
Давно уж по глазам очков разбитых стекла
Скользнули, полоснув сознанье вечной тьмой.

– Алла! О, энталь-хакк! – раскатами гремели
Хвалы, глумленье, вой – Алла! Алла! Алла!..
...Он брошенный лежал во рву у цитадели,
Он слушал тихий свист вороньего крыла.

О, если б этот звук, воззвав к последним силам,
Равнину снежную напомнил бы ему,
Усадьбу, старый дом, беседу с другом милым
И парка белого мохнатую кайму.

Но если шелест крыл, щемящей каплей яда
Сознанье отравив, напомнил о другом:
Крик воронья на льду, гранит Петрова града,
В морозном воздухе – салютов праздный гром, –

Быть может, в этот час он понял – слишком поздно
Что семя гибели он сам в себе растил,
Что сам он принял рок империи морозной:
Настиг его он здесь, но там – поработил:

Его, избранника надежды и свободы,
Чей пламень рос и креп над всероссийским сном,
Его, зажженного самой Душой Народа,
Как горькая свеча на клиросе земном.
-574-
Смерть утолила все. За раной гаснет рана,
Чуть грезятся еще снега родных равнин...
Закат воспламенил мечети Тегерана
И в вышине запел о Боге муэдзин.

1936

Гумилев

...Ах, зачем эти старые сны:
Бури, плаванья, пальмы, надежды,
Львиный голос далекой страны,
Люди черные в белых одеждах...
Там со мною, как с другом, в шатре
Говорил про убитого сына,
Полулежа на старом ковре,
Император с лицом бедуина...

Позабыть. Отогнать. У ручья
Все равно никогда не склониться,
Не почувствовать, как горяча
Плоть песка, и воды не напиться...
Слышу подвига тяжкую власть
И душа тяжелеет, как колос:
За Тебя – моя ревность и страсть.
За Тебя – моя кровь и мой голос.

Разве душу не Ты опалил
Жгучим ветром страны полуденной,
Мое сердце не Ты ль закалил
На дороге, никем не пройденной?

Смертной болью томлюсь и грущу,
Вижу свет на бесплотном Фаворе,
Но не смею простить, не прощу
Моей Родины грешное горе.
Да, одно лишь сокровище есть
У поэта и у человека
Белой шпагой скрестить свою честь
С черным дулом бесчестного века.

Лишь последняя ночь тяжела:
Слишком грузно течение крови,
Слишком помнится дальняя мгла
Над кострами свободных становий...
Будь спокоен, мой вождь, господин,
-575-
Ангел, друг моих дум, будь спокоен:
Я сумею скончаться один,
Как поэт, как мужчина и воин.Р41

1935

ХлебниковР42

Как будто музыкант крылатый –
Невидимый владыка бури –
Мчит олимпийские раскаты
По сломанной клавиатуре.
Аккорды... лязг... И звездный гений,
Вширь распластав крыла видений,
Вторгается, как смерть сама,
В надтреснутый сосуд ума.

Быт скуден: койка, стол со стулом.
Но все равно: он витязь, воин;
Ведь через сердце мчатся с гулом
Орудия грядущих боен.
Галлюцинант... глаза – как дети...
Он не жилец на этом свете,
Но он открыл возврат времен,
Он вычислил рычаг племен.

Тавриз, Баку, Москва, Царицын
Выплевывают оборванца
В бездомье, в путь, в вагон, к станицам,
Где ветр дикарский кружит в танце,
Где расы крепли на просторе:
Там, от азийских плоскогорий,
Снегов колебля бахрому,
Несутся демоны к нему.

Сквозь гик шаманов, бубны, кольца,
Все перепугав, ловит око
Тропу бредущих богомольцев
К святыням вечного Востока.
Как феникс русского пожара
ПРАВИТЕЛЕМ ЗЕМНОГО ШАРАР43
Он призван стать – по воле «ка»Р44!
И в этом – Вышнего рука.

А мир-то пуст... А жизнь морозна...
А голод точит, нудит, ноет.
-576-
О голод, смерть, защитник грозный
От рож и плясок паранойи!
Исправить замысел безумный
Лишь ты могла б рукой бесшумной.
Избавь от будущих скорбей:
Сосуд надтреснутый разбей.

1940

Могила М. ВолошинаР45

Прибрежный холм – его надгробный храм:

Простой, несокрушимый, строгий.
Он спит, как жил: открытый всем ветрам

И видимый с любой дороги.Р46

Ограды нет. И нет ненужных плит.

Земли наперсник неподкупный,
Как жил он здесь, так ныне чутко спит,

Всем голосам ее доступный.

Свисти же, ветер. Пой, свободный вал,

В просторах синих песнью строгой:
Он в ваших хорах мощных узнавал

Открытые реченья Бога.

Своею жизнью он учил – не чтить

Преград, нагроможденных веком,
В дни мятежей не гражданином быть,Р47

Не воином, но человеком.

С душою страстной, как степной костер,

И с сердцем, плачущим от боли,
Он песню слил с полынным духом гор,

С запевом вьюги в Диком поле.

И судьбы правы, что одна полынь

Сны гробовые осенила,
Что лишь ветрам, гудящим из пустынь,

Внимает вольная могила.

1935 (?)Р48

-577-

Афродита ВсенароднаяР49

Aphrodite Pandemion

Для народов первозданных
Слит был в радостном согласье
Со стихиями – туманный

Мир идей.
Выходила к ним из пены
Матерь радости и страсти,
Дева АнадиоменаР50,

Свет людей.

Но на Кипре крутогорном
Раздвоилось это имя,Р51, Рд
И Урания над миром

Вознеслась,
Небом звездным величанна,
Олимпийцами хвалима,
Духу бодрому – охрана,

Щит и связь.

С этих пор, рука Прекрасной –
Тем героям, кто в исканьях,
В муках битв изнемогая

Духом креп...
Но в угрюмых мутно-красных
Развевающихся тканях,
В свите гроз сошла другая

В свой ЭребР52.

Всякий – раб или свободный –
В жертву дух за наслажденье
Афродите Всенародной

Приготовь!
И запенились амфоры,
Задымились всесожженья,
И спешили славить хоры

Хмель и кровь.

-578-
Над столицей мировою
Слышишь гул страстей народных?
Так звучал «эван-эвое»

В древний век.
Хмель и кровь потоком алым
Бьют из капищ темносводных,
Льют по руслам небывалым

Новых рек.

И, деяньем сверхразумным
Волю кормчих исполняя,
Благоденственна, кровава

И тепла,
Есть над каждым многошумным
Ульем наций, каждым краем
И над каждою державой

Эта мгла.

Пряди похоти и страсти
Из эфирной плоти нашей –
Это ты! Твое участье

Каждый пил,
О, блюстительница рода!
О, зиждительница чаши –
Бурной плоти сверхнарода,

Полной сил!

Пред тобой – в своем бессмертье
Града стольного богиня
Только первая из первых

Дочерей...
И на каменных твердынях
Не твое ли имя чертят
Переливчатые перлы

Фонарей?

1950

Танцы вверху

А прожекторы – тускло-розовый и багровый –
То выхватывают,
то комкают
облака,
Будто плещутся пламенеющие покровы
-579-
Сатурналии, –
вакханалии, –
  гопака.
Развиваются и свиваются покрывала,
То отпрядывают,
то вспыхивают
 шары –
То ль невидимые знамения, то ль обвалы
В ино-значные,
ино-ритменные
   миры.

Будто ухающею поступью сверх-колоссов
Над столицею
   сотрясается
алый нимб,
Будто топотами
и громом
многоголосым
Содрогается
воздвигающийся
Олимп.

И приплясывающей
неистовствующей
грудой
Чуть просвечивают двоящиеся черты
Многоногой,
тысячерукой,
тысячегрудой,
Но такою же обезумевшей, как и ты:

Всероссийские завихряющиеся пурги
Поднимающей, улюлюкая, в трепаке –
Не Венеры,
 не Афродиты,
не Кали-Дурги, –
Той, которой
   еще нет имени
в языке.

1951
-580-

Танцы внизу

А в кварталах, клубах,
по вокзалам,
Залам –
Шепот и объятия:
– Со мной
Давай!.. –
В бульканьях и треньканьях
  гитары
Пары
Впитывают жадно
зной
Гавай.
Цокают оркестры,
и от звона
  Сонно
Звякают все люстры,
дрожит
Фестон...
Медленно и томно,
монотонно,
   Тонны
Сала колыхает
и томит
Бостон.
Только бы отделаться
от дум бы...
...Румбы
Плотная мелодия бубнит
В мозгу,
Зудом растекается
по тяжким
  Ляжкам,
Мысль осоловелую
кривит
В дугу.
Ножницами лязгает ли
Мойра?..
 – ...Ой-ра,
Ой, развесели меня, –
зачем
  Молчишь?
Терпкою оскоминой
нас давит,
   Правит
Нами, барабанящий
в ключе
Матчиш.

-581-
Приторною патокою
льется,
Вьется,
В ринги, в рестораны,
в салон,
В буфет –
Кто-то неотвязный,
беспощадный,
   Чадный,
Кто-то неотступный,
как сон,
   Как бред.
Чем он, непонятный,
озабочен?
 Хочет
Наших ли он пыток?
жизней?
Чувств?
Требует он ночи!
ночи!
Ночи!
Вот зачем напиток
в чашах
Густ.

1950

Шабаш

Вот,

Сплошь
Полная древними призраками,

Бьет

Счет
Полночь над башенным рвом.

Блеск

Рамп
Сразу сменяется сумерками...

Стих

Треск
Джазов, юркнув,

как

гном.

Груз

Тумб
В поступи люда развинчивающейся,

-582-

Ритм

Румб
В памяти бьется, звеня...

Так

Прочь
Бросив запреты развенчивающиеся,

Мглит

Ночь
БроккенаР53 – злой

свет

дня.

Шарф

Мглы
Вьется за каждою женщиною –

Знак

Лярв,
Мечущихся до зари,

Чтоб

К нам
Жался квартал поножовщиною,

Чтоб

Мрак
Царствовал час,

два,

три.

Лов

Рыск
В парках, бульварах, на набережной:

Там

Туп
Говор упрямой любви,

Там

Скрип
Пьяной гармоники судорожный:

Всхлип

Губ
Пряный: – Целуй,

– Мни,

– Рви.

Вон

Клумб
Нежные поросли вытоптаны;

Гной

Чувств
Приторен, как хлороформ...

-583-

Так

Рвет
Похоть – столетьями выкованный

С душ

Гнет
Будничных уз,

пут,

норм.

Вот

Тишь
Сходит на слизь человеческую,

В сон

Плит,
В чадную муть вещества...

Лишь

Здесь
Древняя правда фаллическая

Все

Длит
Час своего торжества.

1950

Шествие

Белеса ночь. Над сном гудрона голого
Погасли краски: только цвет золы,
Лишь жестяной, промозглый отсвет олова
Да проползающие пряди мглы.

В открытый рот, в утробу града снулого
Свисает облачная бахрома,
И видит дух: белеющее тулово,
Огромней домн, проходит сквозь дома.

Бежать? куда?.. Все члены тела страшного
Эфирным салом плотно налиты,
И тусклый взор, как циферблат над башнею,
Меж грузных век чуть тлеет с высоты.

Стихийной мощи ль будущего Рубенса
Запечатлеть богиню на холсте...
В уступы гор грядущий скульптор врубится,
Чтоб изваять из камня мышцы те,
-584-
Чтоб намекнуть на эти глыбы лобные,
На скаты плеч, на душный аромат,
На эти груди, куполам подобные,
На эти бедра городских громад.
. . . . . . . . . . . . . .

1951

Болото

В сотах огромного улья
кроет
Темень
      остатки утлых пиров.
Перемещенные стулья
строем
Странно подобны
сбоям
строф.

Муть предрассвета в щель неподвижную
   Вязко просачивается со двора...
И вспоминаются склоки с ближними –
   Смысл всех  «завтра» и всех  «вчера».

Спят по цехам еще скрежет и лязги,
   А уже вкрадчиво, как вампир,
Мучат хозяев нежить и дрязги
   В омутах коммунальных квартир.

Где-то в остывшем запахе кухни,
   Медленно капает водопровод...
Скапливайся же,
разбухни,
пухни
В вязком рассудке
ком
забот!

И совмещаются контрапунктом
Мысли, как струи
сточных канав:
Службу и быт
   вспоминать по пунктам
И не забыть
супружеских прав.
-585-
И, приступая к обычному делу,
Простыни отстраняя швырком,
Нет больше тайн привычному телу:
В жилах – огонь,
в голове – партком.

Так,
    этажами высотных зданий
Переползая, никем не видна,
За рубежами плотных сознаний
К душам присасывается
она.

Чтоб наслаждался
по стойлам рая
Скот, позабывший все мятежи,
Тканью эфирной своей ублажая
Алчность невидимой госпожи:
Той,
    что за Афродитой Народной
Прячется в гробовой тишине;
Чья цитадель за рекой темноводной
В душу, как дьявол,
взглянула мне.

Вместо эпилога

Так, в садах, квартирах, клубах,
В небоскребах, тесных хатах,
По лесам – в сосновых срубах
        И в росе,
И в великом стольном граде
На восходах и закатах
Облик твой из дымных прядей
        Ткем мы все.

Пряди похоти и страсти
Из эфирной плоти нашей,
Это – ты! Твое причастье
        Каждый пил, –
Ты, слепая как природа!
Ты, блюстительница чаши –
Бурной плоти сверхнарода,
        Полной сил!

Без тебя – для духов наций
Только путь развоплощенья:
-586-
Дух бессилен в мир рождаться
        Без тебя,
Эту двойственную тайну
Сатаны и Провиденья
Понял, кто твоей окраиной
        Шел скорбя.

Знает он, что громовою
Ночью судной, ночью гневной
Не раздастся над тобою
        Приговор.
Но того, кто свыше позван,
Да хранит покров вседневный
На пути от срывов грозных
        В твой притвор!

Чтоб в стихийный шум прибоя,
В этот гул страстей народных,
В мощный клич  «эван-эвое"
        Он не влил
Голос, призванный к созвучью
С клиром гениев свободных,
С хором ангелов певучих
        И светил.

Для кромешных спусков – робок,
Для полетов горних – слаб,
Здесь продлит всю жизнь до гроба
        Только раб.

1950

Еще к «Афродите Всенародной»

Так вот царица человечества,
Зиждительница бытия!
Быть может, в древних храмах жречество
О ней шептало, смысл тая.

И не ее ль дыханье буйное
Поныне разум наш палит,
Когда в легенды тихоструйные
Вплетется прозвище ЛилитР54?

Адама темная возлюбленная,
Полуэфир, полумечта,
Амфора сумрака, пригубленная
И изъязвившая уста.
-587-
Она из края сине-серого
Несет в отравленной крови
Проклятье – семя Люциферово,
Двойник добра, двойник любви.

Оно в эфирном лоне плавало,
Его и в помыслах не тронь
То – эйцехореР55, искра дьявола,
Пожаров будущих огонь.

А если тлеющая кровь ее
Воспримет кровь иерархий,
Чья нам очертит теософия
Лик сына, лютого как змий?Рд

1955
-588-

Семь стихотворенийР56

Стансы

А. А.Р57

Порой мне брезжила отрада
В простом, – совсем, совсем простом:
Подкрасться полночью из сада
И заглянуть в мой сонный дом.

Окно распахнуто. Гардины
Чуть зыблются... Весна легка,
И отсвет, тонкий, как седины,
Скользит на сумрак потолка.

Над абажуром старой лампы
Так тих светящийся венец,
Так мирны темные эстампы,
Ковров тяжелый багрянец...

Так странно нов, манящ и светел
Знакомых книг над рядом ряд:
Ночь окунула в мягкий пепел
Их слишком праздничный наряд.

Как вы пленительны, как святы,
Друзья, взлелеянные мной –
Пенаты, добрые пенаты
Родимой комнаты ночной!

Чуть внятный шелест... Шаг... И светом
Вдруг сердце сладко залило:
Как будто в сонной синеве там
Взметнулось белое крыло.

Хрупка, светла, нежна, как иней,
Прошла по комнате она
И стихла в старом кресле синем
С шуршащей книгой у окна.

-589-
Вся жизнь полна блаженным ядом,
И изменяет стих певцу,
Чуть подойду с певучим ладом
К твоим глазам, – душе, – лицу.

А счастье – в чем? Под этим кровом
Из-под руки твой взгляд следить
И зовом беглым, легким словом
Твой отклик сразу пробудить.

1950

Так было

А. А.

...Все безвыходней, все многотрудней
Длились годы железные те,
Отягчая оковами будней
Каждый шаг в роковой нищете.

Но прошла ты по темному горю,
Легкой поступью прах золотя,
Лишь с бушующим демоном споря,
Ангел Божий, невеста, дитя.

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной,
И казалось, что южное море
Заиграло сверкавшей волной.

С недоверием робким скитальца,
Как святынь я касался тайком
Этих радостных девичьих пальцев,
Озаренных моим очагом.

Гром ударил. В какой же ты ныне
Беспросветной томишься глуши, –
Луч мой, радость, подруга, – богиня
Очага моей темной души?

Оглянись: уже полночь разлуки
За плечами, и мрак поредел, –
Слышу издали милые руки
И наш общий грядущий удел.
-590-
И по-прежнему вишней цветущей
Шелестишь ты во сне для меня
О весенней, всемирной, грядущей
Полноте подошедшего дня.

1950

* * *

Бурей и свободою шумно маня
      В пенное море,
С юности порочной бороли меня
      Страсти и горе.

Ношу прегрешений, свершенных в пути,
      Снять помогая,
Волю закали мою, ум просвети,
      Мать всеблагая.

Приуготовить научи естество
      К радости цельной,
Ныне отпуская слугу своего
      В путь запредельный.

1950

* * *

Предваряю золотые смолы,
Чащу сада в мой последний год.
Утром – липы, радостные пчелы,
    Пасека, мед.

Обойду ряды гудящих ульев,
Опущусь на теплую скамью,
Вспомнить город, блеск забытых улиц,
    Юность мою.

Как далеко!.. Вот, скамья нагрета
Хлопотливым утренним лучом,
И двоится зыбь теней и света
    Звонким ручьем.

-591-
Кто-то добрый ходит в краснолесье,
Ходит утром близ меня в бору...
Жду тебя, неотвратимый вестник!
    Я – не умру.

1933

* * *

Спасибо за игры вам, резвые рыбы,
У тихих днепровских круч!
Тебе,
     отец наш Солнце,
спасибо
За каждый горячий луч;

Тебе, моя землюшка, теплая матерь,
   Целовавшая пальцы ног,
Протягивавшая золотистую скатерть
   Мягких своих дорог;

Вам, неустанно текшие воды,
   За каждый всплеск и причал...
Тебе, Всеблагой, Кто руками природы
   Творил меня,
нежил,
качал.

1955

* * *



А. А.

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души –
Опять все то же: вот, покачивая
Султаном, веют камыши,

И снова белый флигель – келейка
Сентябрьским солнцем залита,
Крыльцо, от смол пахучих клейкое,
И ты: такая ж – и не та.

Такими хрупко-невесомыми
Цветы становятся к зиме;
-592-
Так лес предсмертною истомою
Горит в червонной бахроме.

Пока не хлынет море вечности,
Пока над нами – бирюза,
Смотреть, смотреть до бесконечности
В еще лазурные глаза.

Еще раз нежностью чуть слышною
Склонись, согрей, благослови,
Неувядающею вишнею
Расцветшая в стране любви.

1950

Последнему другу

Не омрачай же крепом
Солнечной радости дня,
Плитою, давящим склепом
Не отягчай меня.

В бору, где по листьям прелым
Журчит и плещет ручей,
Пусть чует сквозь землю тело
Игру листвы и лучей.

С привольной пернатой тварью
Спой песню и погрусти,
Ромашку, иван-да-марью
Над прахом моим расти.

И в зелени благоуханной
Родимых таежных мест
Поставь простой, деревянный,
Осьмиконечный крест.

1936–1950
-593-

Стихотворения разных лет

А. Коваленскому
и моей сестре –
Александре Филипповне
Добровой-Коваленской
Отрывок из юношеской поэмы

...Но папоротник абажура
Сквозит цветком нездешних стран...
Бывало, ночью сядет Шура
У тихой лампы на диван.
Чуть слышен дождь по ближним крышам.
Да свет каминный на полу
Светлеет, тлеет – тише, тише,
Улыбкой дружеской – во мглу.

Он – рядом с ней. Он тих и важен.
Тетрадь раскрытая в руке...
Вот плавно заструилась пряжа
Стихов, как мягких струй в реке.
Созвездий стройные станицы
Поэтом-магом зажжены,
Уже сверкают сквозь страницы
"Неопалимой Купины».
И разверзает странный гений
Мир за мирами, сон за сном,
Огни немыслимых видений,
Осколки солнц в краю земном.
Но вдаль до поздних поколений
Дойдут ли скудные листы
Сквозь шквалы бурь и всесожжений,
Гонений, казней, немоты?
Иль небывалое творенье
Живой цветок нездешних стран –
Увянет с тем, кому горенья
Суровый жребий свыше дан?
Сквозь щель гардин шумит ненастье,
Но здесь – покой, здесь нет тоски,
Здесь молча светится причастье
Благословляющей руки.
Здесь многокнижными ночами
Монах, склонившись на копье,
-594-
Следит недвижными очами
Крещенье странное мое.
Годину наших дней свинцовых
Он осенил своим крестом,
Он из глубин средневековых
Благословляет бедный дом;
И под тенями капюшона,
На глади древнего щита,
Лишь слово Zeit* – печать закона –
Ясна, нетронута, чиста.

Текут часы. Звучат размеры,
Ткут звуковой шатер, скользя...
И прежней правды, дальней веры
Чуть брезжит синяя стезя.
Но над лазурью – башни, башни,
Другой кумир, иной удел...

– Будь осторожен вдвое! Страшный
Соблазн тобою завладел. –

Так говорит сестра. Но мигом
Уж не рассеется дурман...
Она откладывает книгу
На свой синеющий диван.
Все измышленья в темень канут
От этой ласковой струи...

– Спокойной ночи, мальчик, – глянут
Глаза сестры в глаза мои.
И еле-зримо, – смутно, смутно –
Не знаю где, какой, когда –
Нездешней правды луч минутный
Скользнет в громаду тьмы и льда.

. . . . . . . . . . . . . .

* * *

За днями дни... Дела, заботы, скука
Да книжной мудрости отбитые куски.
Дни падают, как дробь, их мертвенного стука
Не заглушит напев тоски.

_____________

* Время (нем.) – (Ред.).

-595-
Вся жизнь – как изморозь. Лишь на устах осанна.
Не отступаю вспять, не настигаю вскачь.
То на таких, как я, презренье Иоанна –
Не холоден и не горяч!

1928

* * * Р58

Мой город, мрачный, как власяница,
Лежал на скудном краю пустыни,
И ни одно дерево, ни одна птица
Не осеняли его твердыни.
И когда на закатах в горящую даль мы
Полуослепший вперяли взор –
За горизонтом качались пальмы
И серебряный блеск озер.

И тогда бунт пронесся в толпах.
Правитель пал. Озверев, мы
Ринулись, как стада, с топотом,
По камням пустынь, из тюрьмы.
Я был ребенком. Влачим матерью,
Видел: меркли миражи пальм
И ровною, как стена, скатертью
Раскаленная легла даль.

Мать, умирая, ломала руки.
Люд дичал от бед и обид.
Вождь уверял, что увидят внуки
Страну блаженных – и был убит.
И возмужал я. В ночном небе
Видит сердце, как звездочет,
Бунт <...> и <...> жребий,
Пути народов и времени счет.

И по ночам, когда, обессилев,
Уйдет люд изнывать в шатры,
Мне в небесах голубой светильник
Горит, ярчайший, сквозь все миры.
Он горит, чтоб на смертной тризне
Вознесли мы сердца горе́,
Мы, обманутые снами жизни,
Заблудившиеся в их игре.

1932
-596-

* * * Р59

Легким бризом колышимые,
Волны мирного моря
С тихим плеском, чуть слышимые,
Не достигнут нагорья.

Там лугами некошеными
Овладела истома,
Камни, в пропасти брошенные,
Мягче дальнего грома.

      А эхо аукающее
      Перекатами тает
      В глубь неба, баюкающего
      Перелетную стаю...

1930-е (?)

* * * Р60

Милый друг мой, не жалей о старом,
Ведь в тысячелетней глубине
Зрело то, что грозовым пожаром
В эти дни проходит по стране.

Вечно то лишь, что нерукотворно.
Смерть – права, ликуя и губя:
Смерть есть долг несовершенной формы,
Не сумевшей выковать себя.

1935

* * * Р61

Над талыми кровлями ранней весной
Призывные ветры нам шлет юго-запад:
В них – жизнь непохожих народов, и зной,
Густых виноградников приторный запах.

Пьянящие образы их на лету
Лови, и услышишь – в горячем просторе –
Лязг якорной цепи в далеком порту
И ропот и смех лучезарного моря.

-597-
И, в море отчалив, споют издали
Соленые, пестрые, рваные флаги
Про женщин тебе неизвестной земли,
Про гавани, бури и архипелаги.

Мечта зазвенит, как натянутый лук,
В младое скитальчество, в мир многолюдный,
И звонкими брызгами блещущий юг
Ворвется в твои безысходные будни.

И станет постылым знакомый причал,
Твое ремесло и поденная плата...
О, бросить бы жизнь на кочующий вал,
Поверив лишь морю, как старшему брату!

Но ветру и волнам, их вольной хвале
Ответишь ты страстным и жалобным стоном,
Прикован, недвижен, – как кедр на скале –
Меж синью морей и песком раскаленным.

* * * Р62

Сколько ты миновал рождений,
И смертей, и веков, и рас,
Чтоб понять: мы земные сени
Посещаем не в первый раз.

Эту память поднять, как знамя,
Не всем народам дано:
Есть избранники древней памяти,
Отстоявшейся, как вино.

Им не страшны смертные воды,
Заливающие золотой путь...
Как светло у такого народа
Глубокая дышит грудь!

Будто звезды с облачной ткани,
Словно жемчуг на смутном дне
Цепь расцветов и увяданий
Ныне брезжит сквозь смерть и мне.
-598-

* * * Р63

Ночь горька в уединенном доме.
В этот час – утихшая давно –
Плачет память. И опять в истоме
Пью воспоминанья, как вино.

Там, за городскими пустырями,
За бульваром в улице немой
Спит под газовыми фонарями
Снег любви зеленоватый мой.

Отдыхай под светом безутешным,
Спи, далекий, невозвратный – спи.
Годы те – священны и безгрешны,
Справедливы, как звено в цепи.

Но зачем же головокруженье
Захватило сердце на краю
В долгий омрак страстного паденья,
В молодость бесславную мою?

Как расширить то, что раньше сузил?
Как собрать разбросанное псам?
Как рассечь окаменевший узел,
Как взрастить, что выкорчевал сам?

И брожу я пленником до света
В тишине моих унылых зал...
Узел жизни – неужели это,
Что я в молодости завязал?

* * * Р64

Есть строки Памяти, – не истребить, не сжечь их,
Где волны времени, журча среди камней,
В заливах сумрачных лелеют сонный жемчуг
Невозвратимых чувств, необратимых дней.
И, в темных завитках хранящая годами
Волн юности моей давно утихший гул,
Там раковина есть – как бледный лунный камень,
Чей голос я любил, чье сердце разомкнул.
Любил – забвенья нет. И в ночь тоски широкой
Склонясь на перламутр устами прежних дней,
Я слушаю, томясь, глухой протяжный рокот, –
Напев моей судьбы, запечатленный в ней.
-599-

* * * Р65

Где не мчался ни один наездник,
На лугах младенческой земли,
Белые и синие созвездья,
Млея и качаясь, расцвели.

И теплом дыша над бороздою,
Ветер рая, пролетая дол,
Два согласных стебля переплел
И звезду соединил с звездою.

Мириады жизней пройдены,
Млечный Путь меняет облик пенный,
Только судьбы наши сплетены
Навсегда, во всех краях вселенной.

* * *

Не помним ни страстей, ни горя, ни обид мы,
Воздушный светлый вал принять в лицо спеша,
Когда от образов, одетых в звук и ритмы,
Как странник в ураган, замедлит путь душа.

Глаза ослеплены. Кипенье, колыханье
Все ширится, растет – лица не отвернуть –
И чье-то чуждое, огромное дыханье
Внедряется и рвет, как ветром встречным, грудь.

Все смолкнет. Даль чиста. И мудрые ладони
Несут нас как ладья в стихающем русле
На солнечную гладь ликующих гармоний,
Чьей славы не вместят напевы на земле.

* * *

Вечер над городом снежным
Сказку запел ввечеру...
В сердце беру тебя нежно,
В руки чуть слышно беру.

Все непонятно знакомо,
Холмик любой узнаю...
В гнездышке старого дома
Баюшки, ЛистикР66, баю!

-600-
Звери уснули в пещере,
Хвостики переплетя, –
Спи в моей ласке и вере,
Ангельское дитя.

Нашей мечтою всегдашней
Горькую явь излечи:
...Там, на сверкающих башнях,
Трубят морям трубачи,

Искрится солнце родное,
Струи качают ладью...
Вспомни о благостном зное,
Баюшки, Листик, баю!

В ткань сновидений счастливых
Правду предчувствий одень:
Пальмы у светлых заливов
Примут нас в мирную тень.

Счастьем ликующим венчан
Будет наш день в том краю...
Спи же, тоскующий птенчик
Синей жар-птицы, баю!

1947

Восхождение Москвы

Тот, кто лепит подвигами бранными
Плоть народа, труд горячий свой,
Укрывал столетья под буранами,
Под звездами воли кочевой.
Тело царства, незнакомо с негою,
Крепло в схватках бури боевой,
Где моря играют с печенегами,
Где поля гудят под татарвой.

И призвал он плотников, кирпичников,
Тысячами тысяч, тьмою тем,
Бут тесать для сводов и наличников,
Укреплять забрала белых стен.
С давних лет водителями горними
Труд могучий был благословен.
Это созидалась плоть соборная
Для души – сосуд ее и плен.
-601-
День вставал размеренно и истово,
Свежестью нетронутой дыша,
Жития с молитвой перелистывал
И закатывался не спеша.
Что завещано и что повелено,
Знала ясно крепкая душа,
И брала всю жизнь легко и медленно,
Как глоток студеный из ковша.

И в глуши, где ягод в изобилии,
Где дубы да щедрая смола,
Юной белокаменною лилией
Дивная столица расцвела.
Клирным пением сменялись гульбища,
Ярмарками – звон колоколов;
Золотом сквозь нищенское рубище
Брезжили созвездья куполов.

1949 (?)

* * * Р67

Я не знаю, какие долины
Приютят мой случайный привал:
Кликнул вдаль меня клин журавлиный,
По родимым дорогам позвал.

Нет за мной ни грозы, ни погони;
Где ж вечернюю встречу звезду,
К чьим плечам прикоснутся ладони
Завтра в темном, бесшумном саду.

Мук и боли ничьей не хочу я,
Но луной залиты вечера,
И таинственно сердце, кочуя
По излучинам зла и добра.

Прохожу, наслаждаясь, страдая,
По широкой Руси прохожу –
Ах, длинна еще жизнь молодая,
И далек поворот к рубежу!

Снова море полей золотое,
Снова тучи, летящие прочь...
Высоко мое солнце святое,
Глубока моя синяя ночь.

1937–1950
-602-

Встреча с БлокомР68
(Отрывок из неоконченной поэмы)

...Еле брезжило «я»
в завихрившемся водовороте,
У границ бытия
бесполезную бросив борьбу.
Что свершается: смерть?
предназначенный выход из плоти?
Непроглядная твердь...
И пространство черно, как в гробу.
Только там, надо мной –
(непонятно: далеко иль близко) –
Завладел вышиной
титанический облик царяРд
В вихре темных пучин
нерушим, как базальт обелиска,
Он остался один,
с миром дольним без слов говоря.
Фосфорический лик
трупной зеленью тлел среди ночи,
Но ни шепот, ни крик
не звучал ни вблизи, ни вдали.
Он меня не видал.
Опустив пламеневшие очи,
Он склонялся и ждал
чьих-то знаков с кромешной земли.
Я не смел разглядеть:
он в тумане ли? в латах? в плаще ли?
Облекла его медь
или облачные пелены?..
Я искал, трепеща,
тесной скважины, впадины, щели,
Чтоб два ока – меча –
не вонзились в меня с вышины.
И тогда я вокруг
разглядел, наконец, среди мрака
Смутный мир: виадук...
пятна, схожие с башнею... мост...
Алый, тлеющий свет
излучался от них, как от знака,
Что немыслимый бред
разрывает мой стонущий мозг.
Кто я? где?.. И за кем
он в погоне? за мною?.. Я ранен?
(Боль юркнула, как мышь.)
Пустота. – Я убит? Я ослеп?
Он, как кладбище, нем,
этот мир, эти тусклые грани!..
-603-
Непробудная тишь.
Ленинград? или сон? или склеп?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Точно легкую вязь
из мерцающей мглы голубой
Я тогда увидал –
но не в аспидно-черном зените,
Где ни туч, ни светил,
но поблизости, здесь, над собой.
Эта легкая мгла
средоточивалась и плотнела,
Строгий абрис чела
наклонялся в темницу мою...
Кто?.. Надежно, как брат,
заслонив мое дымное тело,
Он, казалось, был рад
нашей встрече в угрюмом краю.
Этот гордый разрез
светлых глаз, словно в горных озерах
Блик суровых небес
и по кручам змеящихся троп;
Очерк властного рта,
молчаливого в распрях и спорах,
И простой, как уста,
затуманенный пепельный лоб.
Был он странно знаком
мне с далекого, мирного детства,
Будто эти черты
часто видел я на полотне;
Смутной тягой влеком,
в этот облик вникал, как в наследство
Несвершенной мечты,
предназначенной в будущем мне.
Помню? Знаю!.. Тогда
был он юным и стройным, как стансы,
Но клубились года,
и вино, и любовь, и разгул,
И в изгибах волос,
так похожих на нимб Ренессанса,
Точно ранний мороз,
иней русских ночей проглянул.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Но он здесь! предо мной!
О, не прежний: бессонное горе,
-604-
Иссушающий зной,
точно пеплом покрыли черты,
Только в синих глазах –
просветленное, синее море...
Где же страстность? где прах?
И – невольный вопрос –
     Это ты?

Январь 1950

* * * 12

Алле Александровне
Бружес-Андреевой


...И, расторгнув наши руки,Р69
      Азраил
Нас лучом Звезды-Разлуки
      Озарил.

Врозь туманными тропами
      Бытия
Понесем мы нашу память,
      Наше я.

Если путь по злым пустыням
      Мне сужден,
Жди меня пред устьем синим
      Всех времен!

От паденья – кровом брака
      Осени!
От успенья в лоне мрака
      Охрани!

В персть и прах, в земные комья
      Взят судьбой,
Лишь тобой горе влеком я,
      Лишь тобой!..

Где ни мук, ни зла, ни гнева,
      Жди меня.
У престола Приснодевы
      Жди меня!

Пусть я отдан вражьей силе
      Здесь, в аду –

-605-
Легкий след твой в млечной пыли
      Я найду!

Груз греха отдав возмездью
      И суду,
За тобою все созвездья
      Обойду.

Дней бесчисленных миную
      Череду, –
Я найду тебя! найду я!
      Я найду!

1950

Александру КоваленскомуР70

Незабвенный, родной! Не случайно
Год за годом в квартире двойной
Твоей комнаты светлая тайна
За моей расцветала стеной!
И уж воля моя не боролась,
Если плавным ночным серебром
Фисгармонии бархатный голос
Рокотал за расшитым ковром.

Что пропели духовные реки
Сквозь твое созерцанье и стих –
Да пребудет навеки, навеки
Неразгаданным кладом троих.
И какая – враждующих душ бы
Ни разъяла потом быстрина, –
Тонкий хлад нашей девственной дружбы
Все доносится сквозь времена!

И промчались безумные годы,
Обольстив, сокрушив, разметав,
Заключив под тюремные своды
И достойных, и тех, кто не прав.
Где же встреча? когда? меж развалин?
У подъема ль на форум врага?
Будет снова ль хоть миг беспечален,
А беседа – светла и строга?

Иль наш хрупкий цветок похоронят
Груды брошенных роком лавин,
-606-
И верховную правду заслонит
Список терпких ошибок и вин?

Иль, быть может, в пучинах кочуя,
Древней плоти уже не влача,
Близость друга былого почую
В приближеньи живого луча?

Все мертво. Ни вестей, ни ответа.
Но за младость, за нашу зарю,
За высокую дружбу поэта
В горькой зрелости благодарю.

Х.1950

* * *

Медленно зреют образы в сердце,
   Их колыбель тиха,
Но неизбежен час самодержца –
   Властвующего стиха.

В камеру, как полновластный хозяин,
   Вступит он, а за ним
Ветер надзвездных пространств и тайн
   Вторгнется, как херувим.

Страх, суету, недоверие, горе,
   Все разметав дотла,
Мчат над городами и морем
   Крылья стиха – орла.

Жгучий, как бич, и легкий, как танец,
   Ясный, как царь к венцу,
Скоро он – власть имеющий – станет
   С миром к лицу.

Жду тебя, светоча и денницу,
   Мощного, как судьба,
Жду, обесчещен позором темницы,
   Мечен клеймом раба.

1955 (?)
-607-

Из ГетеР71

Гаснут горные пики.
Долы млеют во мгле.
Стихли щебет и крики,
Дремлет птенчик в дупле;

Тишиной зачарован
Мир склоняется к снам...
Подожди: уготован
Вечный отдых и нам.

1950-е

* * * Р72

Когда-то раньше, в расцвете сил,
Десятилетий я в дар просил,
Чтоб изваять мне из косных руд
Во имя Божье мой лучший труд.

С недугом бился я на краю
И вот умерил мольбу свою:
Продлить мне силы хоть на года
Во имя избранного труда!

Но рос недуг мой, я гас и чах,
И стал молиться о мелочах:
Закончить эту иль ту главу,
Пока не брошен я в пасть ко льву.

Но оказалось: до стран теней
Мне остается десяток дней:
Лишь на три четверти кончен труд,
И мирно главы в столе уснут.

Хранить их будет, всегда верна,
Моя подруга, моя жена.
Но как бессилен в наш грозный век
Один заброшенный человек!

Ты просьб не выполнил. Не ропщу:
Умеет Темный вращать пращу
И – камень в сердце. Но хоть потом
Направь хранителей в горький дом:

К листам неконченых, бедных книг
Там враг исконный уже приник:
-608-
Спаси их, Господи! Спрячь, храни,
Дай им увидеть другие дни.

Мольба вторая – на случай тот,
Коль предназначен мне свет высот:
Позволь подать мне хоть знак во мгле
Моей возлюбленной на земле.

Молитва третья: коль суждено
Мне воплощенье еще одно,
Дай мне родиться в такой стране,
В такое время, когда волне
Богосотворчеств и прав души
Не смеет Темный сказать: Глуши!

Дай нам обоим, жене и мне,
Земли коснуться в такой стране,
Где строют храмы, и весь народ
К Тебе восходит из рода в род.

Ночь на 19 октября 1958
-3.2: 330-

Стихотворения из черновых тетрадейР73

* * * Р74

В кармане бушлата
Нож с пятнами крови,
Град крепкого мата
Всегда наготове,
Тяжелые ноги
Да с водкою фляга
Мерещатся многим
При слове «бродяга».

Злодейства и кражи.
Но есть ведь другие.
И званье бродяжее
Моя панагия.
Я легок и весел,
И нет во мне злобы,
И гению песен
Я верен до гроба

1950-е

[Ответ Пушкину]Р75

... И равнодушная природа
Красою вечною сиять...Р76

Как: равнодушная?! И воды,
И травы, мягкие, как мать,
И пляжа бархатное ложе,
И добродушный дуб-простак,
Все – равнодушно? – Боже, Боже,
Несчастны те, кто мыслит так.

По воробьям стрелять из пушки
<…>
Но здесь – авторитет! Здесь – Пушкин!
«Поэт – а резвость какова»...

Пускай, кто жаждет споров бурных,
Доискивается причин
Сего явленья – в мгле культурных
И прочих смутных величин.
-3.2: 331-
Чтоб не теряться в многострочьях,
Я путь другой ищу: он прост,
И потому взываю: прочь их!
Хватайте истину за хвост.

А хвост ее – не в том, что прав-де,
Гигант во всем – от А до Я,
А в том, что он не с н ид ил к правде
Стихий, их душ, их бытия.
Естественно! Откуда б мог он
Понять, чем истинно светла
Природа? Из дворянских окон?
Иль в осень – с конского седла?

Ходил ли Пушкин без перчаток?
И в золотой пыли дорог
Хоть раз мелькнул ли отпечаток
Его разутых, шустрых ног?
Босыми пятками отстукав
Верст двадцать в лунном серебре,
Он не ловил дремучих звуков
И треска хвойных игл в костре.

Брезгливо помня о заразе,
Мальчишкой, черный как жуки,
Он не лепил из жирной грязи
Ладошкой бойкой пирожки.
Не черпал он у солнца пламя
Всем телом жадным, как ковшом,
Валяясь чудными часами
В песке у речки, нагишом.

Над зарослями иван-чая,
Сквозь птичий гам, фью-фью, ку-ку,
Листву колебля и качая,
Не распевал он на суку!
Он не давал в пустынных нивах
К своей груди, к своим плечам
Устам туманов молчаливых
С лобзаньем никнуть по ночам.

Но если б воздух, землю, воду
Он осязал, как в наши дни –
Про равнодушный лик природы
Не заикнулся б он. Ни-ни.

1955
-3.2: 332-

Из первой редации цикла
«Миры Просветления»

13

УснормР77

В суете и в кружении
Ум снует наш... а в истине,
Выше образов, контуров, форм,
Длит за всех нас служение
И творит евхаристию
Слой всемирного храма, Уснорм.
Плоти грузной потворствуя,
В сон ли мы замурованы
Иль в житейское погружены –
Ткут в Уснорме нам,
В сменах праздничных бодрствуя,
Соучастники вечной весны.
Если, веруя таинствам,
Укрепимся в прозрении –
Дух к безмерному станет готов:
Будем чаять парение
Славословящих даймонов
И лучи их воздетых жезлов.
Их вое крылья расправятся
И над райскими кущами,
И над тусклым огнем пропастей;
Меж созведьями явятся –
Как тиары плывущие
Серафимов, Начал и Властей.
Все сравнения евангельские
Превзойдя своим обликом,
К Богу жар наш стремясь вознести,
Из кадильницы ангельской
Поднимается облако
До святилищ во Млечном пути.
Лишь в Уснорме откроется
Связь с другими просторами,
Их тончайший, неранящий жар:
Здесь воистину Троице
Миллиоными хорами
Приобщается Шаданакар.
-3.2: 333-
Точно сфинкс расколдованный
Там и лики звериные
Служат небу, светясь изнутри,
Ибо в день обетованный
Мудрой верой старинною,
И они будут там, как цари.

И священными танцами
Стихиалей просвеченных
Полыхает и полнится храм,
Плещет протуберанцами
Душ, победою венчанных,
Возносящихся, как фимиам.

Что нам призрачной смерти сон?
Что все числа и грани нам
Бедных слов и рассудочных норм,
Если вступит из Нэртиса
Каждый радостным праздником,
Как участник служенья, в Уснорм.

1955

18 Р78

– Бравый солдат,
решив:
«так надо!»,
Остервенившись
бранной игрой,
С руганью
бросил под танк
гранату.
Это – несчастный,
а не герой.

– Залпом зениток
свод ночи распорот..
Если герой ты – спасай и укрой.

Бомбу швырнет
по заданью
в город
Только чудовище,
а не герой.
-3.2: 334-
– Ранит себя, кто убьет иль разрушит.
Чин ли спасет его?
орден?
ранг?
Брошенное
возвращается в душу,
Грозно, непрошенно,
как бумеранг.

– Лютые наши народоустройства
За злодеянье
венчают нас.
Граждане!
Подлинное геройство
Еле приметно
для наших глаз.

– В самоотдаче оно –
и только.
Все равно,
где:
дома ль,
в бою...
Каждый Ванюшка, Никита и Колька
Это постигнет
в пору свою.

– А величайшее – медленно строить
Общую радость
тихим трудом.
Этим подвижникам, этим героям
Станет Синклит,
как отчий дом.

– Неосуществимо?
И слишком круто?
Может быть – надоело, старо?
– Вечно, а не старо.
Потому-то
Пишет об этом
это перо.

1955
-ДАК 224-

Стихотворения из «Неизданных
произведений Даниила Андреева»К1

* * * К2

Оттого ль,
что в буднях постылых
Не сверкнет степной ятаган,
Оттого ль,
что течет в моих жилах
Беспокойная
кровь цыган –

Оттого
щемящей тоскою
Отравив мне краткий приют,
Гонит страстный дух непокоя
В мир и в марево
жизнь мою.

И когда
в скрежещущий город
Донесется юная весть,
Что нагреты солнцем просторы,
Что в лугах
цветы уже есть –

Рвутся дни мои
щедрым маем
Вдаль – в дремучее колдовство...
Голос сердца непререкаем,
Невозвратны пути его.

1936
-ДАК 225-

* * * К3

Ржанье конское!
Степь задонская

От Волыни до Урала
В дни раздольные
Надо мною простирала
Тучи вольные.

Мчала, пела, укачала

Перепутала начала,

Не собой ли обручала

На ночлегах и в бою?

Венчан я навек с тобою

В поле – синью грозовою.

Скрой же чистою травою
Смерть мою!

Утро сонное –
Ширь бездонная...

Тополя пирамидальные
Прячут белый тихий дом.
Степь в росе и тучи дальние
Оторочены дождем.

Вновь запахнет конской гривою,
Снова звякнут стремена,
И пойдет нетерпеливая
По лицу плясать весна.

<1950 ?>
-ДАК 226-

[Драматический отрывок]К4

[Первый]
Иль оттого, что дикий барс – и боров
С утробной яростью во двор из хлева
Рванувшийся, чтоб по навозным лужам
Нестись, распугивая ребятишек –
В одной берлоге не живут?.. Иль верно,
Что богоборчество не есть безбожье.
Второй путник, в молчаливом ожидании стоявший в стороне от реки, приближается.К5
Второй
Отвечу – я, знаток твоей дороги.
Три существа в тебе оскорблены:
Художник – мистик – и ревнитель строгий

Своей страны.К6

Первый
А ты уж здесь... И не сердит? Спасибо
За пунктуальность – на таком ветру...
Куда ж теперь? Обещано...
Второй

Ты прибыл –
И я назад условий не беру.
Я проведу – но там, за Рубиконом,
Не повернешь ли в ужасе ты сам,
Едва взглянув в лицо другим законам
И чудесам?

-ДАК 227-
Первый
Я не нуждаюсь в пышных предислов<ьях.>
Второй
Но в опытных предупрежденьях – да,
Чтоб знать какая в мировых низовья<х>
Вас ждет беда.
Мы любим тех, кто в резком свете знан<ья>
Подъему вверх предпочитает срыв.
Сядь на минуту: два-три замечанья –
И путь открыт.
Оба присаживаются на массивные круглые бревна, чуть различимые в темноте.
Второй
<О>хотникам слегка порхать над бездной
<И> тешить нервы – я не проводник.
<С>винцовый кряж и океан железный
<Им> не узреть ни на единый миг!
<Их> узрит тот, кто муку воздаянья
<Со>чтя за честь, за доблесть и почет,
<Ос>трей отточит узкий серп деянья
<И> цвет души от стебля отсечет.
<За> пропуск наш – монетой преступленья,
<На>личными заплатят храбрецы:
<Ли>шь с узких лестниц самоистребленья
<На> миг увидишь даль во все концы.
Первый
<Брезгли>в я к тем деяньям, чья огласка
<Крас>неть потом принудила б меня;
<Все?> тайны низки, ежели краснеть
<При>шлось бы мне от их обнаруженья.
Второй
<Бои>шься? ты? А где хваленый дух
<Бес>страшия?
Первый, с усмешкой
Не страх: брезгливость тол<ько,>
-ДАК 228-
Моральная эстетика... А ты
Мне предлагаешь брать товар вслепую,
Кота в мешке – по старой поговорке?
Второй
Но разве те, торгующие Богом
На рынках веры, действуют не так?
Влачи, богобоязненный простак,
За годом год в молитвословьи строго<м,>
Рви узы дружбы, замолкай с людьм<и.>
На чашу брось свободу, страсть, гордын<ю.>
И лишь потом – коль будешь жив – прим<и>
Вслепую купленную благостыню. –
У нас в ходу такой же принцип. Д<а,>
Сперва динарий вольного деянья,
И – вот наш пропуск в потаенный кра<й>
Тебе распахнутого мирозданья!
Первый
Всего?
Второй
О, нет... Исподние миры
<От>части Кносскому дворцу подобныК7:
<Там> есть пещеры, площади, дворы,
<Там> есть моря свинцовых вод загробных.
Первый
<И> Минотавр, конечно?
Второй

Почему ж
Не быть и Минотавру, даже – многим?
<Коль> дело в том, что эта тьма и глушь
<Ра>счерчены по логарифмам строгим.
<Подв>алы зала – вечно на замке;
<Рас>членены моря подземным Тавром;
<И> четкий круг расчислен на реке
<Дл>я резвых игр смешным ихтиозаврам.

-ДАК 229-
Первый
<Во>ображаю, как смешно...
Второй

Ключи
<Ко> всем замкам подобраны особо:
Один ты купишь горшей из круч<ин,>
Другой – изменой, третий – смертной з<лобой.>

Первый
Возврата нет?
Второй

Возврат, хоть трудный, ест<ь,>
Пока ты сам его способен волить,
Пока открытия – за вестью весть –
Твой разум будут шлифовать и школи<ть.>
Но есть черта, когда ты предпочтеш<ь>
Не возвращаться боле.

Первый

Отчего же?

Второй
А оттого, что ты познаешь дрожь
Погибели – и сладость этой дрожи.
Но тот рубеж далек еще... Сперва
Ты перемен почти не обнаружишь;
<Кол>ь новым зреньем маски вещества
<Не> совлечешь с лица всемирной стужи.
<Ты> до сих пор угадывал порой,
<Пус>кай – неясно, трепетно и глухо –
<За> зданьями, столицей и страной,
<За> всей природой – зыбкий конус духа.
<Но е>сть другой, есть нижний окоем –
<Дво>йник того – без имени, без знака,
<Нап>равленный глубинным острием
<Сквоз>ь все миры в исток и сердце мрака.
-ДАК 230-
Из ночи в ночь* сквозь череду кругов
К таким исчадьям и таким гигантам
В каком молва не обретала кров
<В к>анонах вер, по мудрым фолиантам.
Я чую** тех, кто грудь планеты сжал,
<Кем> плат Охраны сорван и распорот, –
Тех упырей, кто тысячами жал
Язвит страну и этот стольный город.
<Пой>мешь зачем вот этот монастырь
<Усн>ул в руинах, наг и обескрещен,
И кто ползет по всей планете вш<ирь>
Из этих скважин, этих узких трещин...
Первый
Ну, это, кажется, и без тебя
Давно понятно...
Второй

Ложь! одни миражи!
Догадки робкие, когда, скорбя,
Ты призывал мечи небесной страж<и>
Ступай за мной – и скоро детский бу<нт>
Во имя древней красоты – забудешь,
Ты все предашь за несколько секун<д>
В чертогах той, о ком так слепо судишь<.>

Первый
Так. А потом?
Второй

Боишься – к небесам
Утратить ключ? Он – при тебе. Не дума<й!>
Всему черед! Ведь ты захочешь сам...
<...>

<1950?>К8
_____________________

* Текущему [зачеркнуто]; уведет [зачеркнуто].

** ... лишь [зачеркнуто].

-ДАК 231-

* * *

Пронизан духовною славой,
Каким не бывал на земле,
Как лилия, храм пятиглавый
Блистает в Небесном Кремле.

Но стены московского храма
Бесславною смертью мертвыК9;
Лишь гости народного срама
Любуются «сердцем Москвы».

Как гномы, от гордости пучась,
Пройдет пионерский отряд...
Про их неизбежную участь
Огни пяти звезд говорят.

Не слышится поступи гулкой
Того, кто бичом был стране,
Кто сброшенный глубже ПропулкаК10,
Молчит на космическом дне.

Но странная давит истома
На разум приявший бразды,
И страхом подспудным гнетома
Столица серпа и звезды.

1950–1955
-ДАК 232-

ТрансмифыК11

Укрывшись от блеска и шума
Священным плащом – созерцаньем,
Над метакультурнымК12 мерцаньем
В идее подняться дерзни:
Пусть эта высокая дума
Сумеет коснуться порога
Тех фирнов, где близостью Бога
Полны совершенные дни!

– Пять склонов вершины алмазнойК13,
Пять радуг блистающей сферы,
Пять врат Мировой СальватэррыК14,
Пять лестниц в ее синеву.
Нирвана, Нирудха... о, разны
Ее голубые отроги;
Лишь дух, просиявший как боги,
Вступает туда наяву.

Для этого счастья вериги
И в сердце звенящие песни.
Для тайн этих – иероглифы
И символы вечной весны.
Зеркальной поверхностью мифов
Пяти высочайших религий
Все пять этих блещущих лестниц
Грядущего отражены.

Трепещут, качаясь, мерцая,
Ломаемые отраженья,
И каждое – илистой мглою
И серою замутнено;
-ДАК 233-
А в храмах, дымясь и бряцая,
Колеблются богослуженья,
И в каждом – от каждого слоя
И душно и полутемно.

Но слышишь и чуешь, ликуя,–
Пока только в огненном лике,
Чтоб утлое сердце вмещало,–
Но чище, опять и опять,–
Как в небе гремит аллилуйя:
Трансмиф наивысших религий.
Они абсолютны. Их мало.
Их было и будет лишь пять.К15

<1955 ?>
-638-

Примечания

Примечания Б.Н. Романова

К «Ранним и незавершенным произведениям»

1. В этот раздел включены ранние произведения, как правило, не связанные с мифологией РБ, а также незавершенные циклы и стихотворения разных лет.

Песнь о Монсальвате

2. Драматическая поэма – одно из наиболее ранних и незавершенное произведение Д. Андреева. Печатается по одной из сохранившихся машинописных копий. Редакцией сохранена нумерация частей и песен поэмы в машинописи.

Пролог

3. По горам Елеонским – Елеонская гора расположена к востоку от Иерусалима, на ее западной стороне находился Гефсиманский сад.

4. «Te Deum» – Te Deum landamus – Тебя, Боже, хвалим! (лат.) – начальные слова католического благодарственного гимна.

5. Манихейские жрецы; манихейство – религиозное учение, вобравшее в себя халдейско-вавилонские, персидские (зороастризм) и христианские представления и ритуалы.

6. Бенедиктинцы – старейший католический монашеский орден.

7. Паладин – преданный рыцарь.

8. Причастие Логосу: здесь Логос – Иисус Христос, см. РМ.

9. Шпильманы – в средневековой Германии странствующие певцы и музыканты.

Запев

10. Миннезингеры – в Германии рыцарские поэты-певцы.

Часть первая. Песнь первая
Ночь в Безансонском замке

11. Безансон – город в Восточной Франции.

12. Жонглёры – странствующие певцы и музыканты в средневековой Франции.

-639-
Песнь вторая
Чтение судьбы

13. Интердикт – запрещение римского папы проводить богослужения, налагавшееся как наказание на некоторых королей.

14. Мюнстер – замок.

Часть вторая. Песнь первая.
У речного перевоза

15. О чести Готфрида, Гвидо – Готфрид Бульонский (ок. 1060–1100) – король Иерусалимского государства, созданного после взятия крестоносцами Иерусалима; Гвидо де Лузиньян (умер в 1195) – король иерусалимский, при котором Иерусалим был завоеван Саладином, а Гвидо попал в плен.МБ

Часть вторая. Песнь пятая
Спуск

16. Роба – одежда (устар.).

Королева Кримгильда

17. В поэме Д. Андреев использует сюжет, восходящий к немецкому средневековому эпосу «Песнь о нибелунгах»; см. также примечание на с. 637.

1

18. В былые дни бургундской славы // В старинном Вормсе я жила... Бургундия – германское королевство на Среднем Рейне со столицей в Вормсе.

2

19. Асы – в скандинавской и германской мифологии боги, возглавляемые Одином.

5

20. Гаген; Хаген – вассал и родич бургундских королей.

7

21. Гунтер – старший из бургундских королей.

22. Гизельхер – младший из бургундских королей.

23. Тронье – здесь Гаген; Тронье – владение Гагена.

24. Фолькер – вассал бургундских королей, друг Гагена и искусный скрипач.

8

25. Этцель – король гуннов, второй муж Кримгильды; образ, исторически восходящий к Атилле, прозванному «Бич Божий».

Утренняя оратория

26. «Утренняя оратория» – произведение, к которому автор предполагал вернуться. По времени создания оно предшествует близким по содержанию главам «Русских богов»; характерно, что в «Утренней оратории» слово «гений» употребляется как синоним появившихся позднее понятий «гений» и «вестник». Некоторые строфы «оратории» позднее были включены в другие произведения. Печатается по рукописи, хранящейся в Краеведческом музее г. Владимира.

27. Кайласа – гора в Гималаях, в индуистской мифологии обитель богов.

28. Сукхавати – буквально: счастливая страна, в буддистской мифологии страна, находящаяся очень далеко от нашего мира, все ее обитатели рождаются из лотоса и наслаждаются беспредельным счастьем.

29. Бург – замок, крепость (нем.).Рд

30. Дух чёрных зеркал – см. примечание на стр. 637.

31. Перун – в славянской мифологии божество грома и молнии.

32. Ярила – в славянской мифологии персонаж, связанный с весной и плодородием, олицетворение Солнца.

33. Гоя – имя Соборной души русского народа, позднее превратившееся в Навну.МБ

-640-

34. Трикирий – архиерейский трехсвечник, символизирующий Триединого Бога.

35. Евхаристия – таинство пресуществления.

36. Прийдите! Ядите... и далее – см. Матфей, XXVI, 26, 28 МБ. Эти стихи Евангелия провозглашаются при совершении Евхаристии.

37. Сия есть кровь моя...Матфей, XXVI, 28; слова Причащения.

Крест поэта

38. Судя по черновым записям, в задуманный, но незаконченный цикл должны были также войти, по замыслу Д. Андреева, стихотворения о Рылееве, Пушкине, Лермонтове, Гоголе, Достоевском, Гаршине, Л.Н. Толстом, Л.Н. Андрееве, Блоке, Есенине, Маяковском, Цветаевой.

39. Эпиграф из стихотворения М.А. Волошина «На дне преисподней» (1922).

Грибоедов. 40. Грибоедов Александр Сергеевич (1795–1829) – великий драматург, поэт и дипломат; трагически погиб в Тегеране.

Гумилёв. 41. Смертной болью... и далее – перифраз строк:

Вижу свет на горе Фаворе
И безумно тоскую я...

из стихотворения Н.С. Гумилева «Я не прожил, а протомился...» (1916).

Хлебников. 42. Хлебников Виктор (Велемир) Викторович (1885–1922) – поэт.

43. ПРАВИТЕЛЕМ ЗЕМНОГО ШАРА... – в стихотворном «Воззвании председателей земного шара» (1917) Хлебников писал:

«...мы нацепили на свои лбы
Дикие венки Правителей земного шара».

44. «Ка» – повесть (1915) В.В. Хлебникова; в египетской мифологии Ка – один из элементов человеческой сущности, второе «я».

Могила М. Волошина. 45. Согласно воле поэта, он похоронен на вершине горы Кучук-Енишар в Коктебеле. В.М. Василенко вспоминал, что Д. Андреев «примерно за три года до смерти М.А. Волошина был у него в Крыму, откуда привез стихотворение «Дом поэта», которым мы зачитывались, и другие стихотворения Волошина, которые мы переписывали». По мнению А.А. Андреевой, «это сообщение Виктора Михайловича Василенко ошибочно. Даниил Леонидович рассказывал мне иначе, летом 1931 года он встретил в Москве, на улице, Максимилиана Александровича Волошина и, преодолев на этот раз свойственную ему болезненную застенчивость, подошел к нему и представился. Совершенно понятно, что встречен он был Максимилианом Александровичем с полным дружелюбием, радостью и тут же приглашен в Коктебель. Но этим летом у Д.А. денег не было совсем, а на следующий год Волошина уже не было в живых. Но произведения его, конечно, привозили из Крыма, переписывали и читали. Я хорошо помню вечер <...> после возвращения Д.А. с фронта, когда к нам пришел сияющий В.М. Василенко и, «захлебываясь» от восторга, читал «Владимирскую Богоматерь», причем читал наизусть».

46. Открытый всем ветрам // И видимый с любой дороги – аллюзия из стихотворения Волошина «Дом поэта» (1926):

Дверь отперта. Переступи порог.
Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.
В прохладных кельях, беленных известкой,
Вздыхает ветр...

47. В дни мятежей не гражданином быть – перифраз строки из стихотворения Волошина «Доблесть поэта (Поэту революции)» (1925): «В дни революции быть Человеком, а не Гражданином...»

48. В АС под заглавием «Могила», с некоторыми разночтениями. Входило в вариант цикла «Предгория».

Афродита Всенародная

49. В этот черновой вариант цикла, первоначально предназначавшегося для РБ, входили также «Праздничный марш. Дохмий» (2), «Изобилие» (3) и «Карнавал» (4), составившие позднее триптих «Столица ликует» в главе «Темное видение» в РБ.

-641-

Aphrodite pandemion. 50. Анадиомена – одно из прозвищ Афродиты.

51. Раздвоилось это имя – см. т. 1, с. 453, а также РМ; см. также стихотворение В.И. Иванова «Афродита Всенародная и Афродита небесная» (Альманах «Гюлистан». 1. М., 1916).

52. Эреб – в греческой мифологии олицетворение мрака, сын Хаоса и брат Ночи.

Шабаш. 53. Ночь Броккена; в германской мифологии ежегодный шабаш ведьм (Вальпургиева ночь на 1 мая) на горе Броккен.

Еще к Афродите. 54. Лилит – в иудейской мифологии злой дух женского рода: в роли суккуба овладевает мужчинами против их воли, чтобы родить от них детей; по одному из преданий была первой женой Адама; см. также т. 1, с. 454 и РМ.

55. Эйцехоре – см. РМ.

Семь стихотворений

56. Незавершенный лирический цикл.

Стансы. 57. А.А. – А.А. Андреева.

Стихотворения разных лет

«Мой город мрачный, как власяница…» 58. Стихотворение входило в черновой вариант цикла «Голоса веков».

«Легким бризом колышемые…» 59. Стихотворение входило в ранний вариант цикла «Предгория».

«Милый друг мой, не жалей о старом…» 60. Позднее переработанные строки из этого стихотворения вошли в поэму «Немереча».

«Под талыми кровлями ранней весной…» 61. Печатается по АС. Входило в ранний вариант цикла «Лунные камни».

«Сколько ты миновал рождений…» 62. Печатается по АС. Входило в ранний вариант цикла «Древняя память».

«Ночь горька в уединённом доме…» 63. Печатается по АС. Входило в ранний вариант цикла «Лунные камни».

«Есть строки памяти, – не истребить, не сжечь их…» 64. Печатается по АС.

«Где не мчался ни один наездник…» 65. Печатается по АС.

«Вечер над городом снежным...» 66. Листик – домашнее прозвище А.А. Андреевой.

«Я не знаю, какие долины…» 67. Стихотворение завершало ранний вариант цикла «Лесная кровь».

Встреча с Блоком. 68. Отрывок из ненаписанной поэмы. Можно предположить, что этот отрывок и первое стихотворение из цикла «Голубая свеча» РБ (см. т. 1, с. 233-236) восходят к одному произведению.

«И, расторгнув наши руки…» 69. Стихотворение написано в то время, когда Д. Андреев ничего не знал о судьбе жены; позднее оно было прислано ей в лагерь.

Александру Коваленскому. 70. Стихотворение входило в ранний вариант цикла «Вехи спуска».

Из Гете. «Гаснут горные пики...» 71. Перевод стихотворения И.-В. Гете «Wanderers Nachtlied» («Über alien Gipfeln») (1780), широко известного в вольном переводе М.Ю. Лермонтова (1840).Рд

«Когда-то раньше в расцвете сил...» 72. Последнее стихотворение Д.Л. Андреева, умершего 30 марта 1959 г.

-3.2: 526-

К «Стихотворениям из черновых тетрадей»

73. В этот раздел включены стихотворения Д.Л. Андреева, обнаруженные в его тюремных черновиках и не предназначавшиеся им для включения в окончательный текст.

Автографы – РАЛ.

«В кармане бушлата...». 74. Впервые – газ. «Брянские известия». № 224 (1336). 2 ноября 1996. С. 2. Стих., видимо, предполагалось для книги «Бродяга»; см. «Новые метро-строфы».

[Ответ Пушкину] 75. Впервые – там же. В рукописи стих. без заглавия.

76. Первые две строки – заключительные строки стих. «Брожу ли я вдоль улиц шумных...» (1829) А.С. Пушкина.

Из первой редакции цикла «Миры просветления»

13. Уснорм. 77. Публикуется впервые. Входило, как и последующее стих., в рукописную редакцию цикла, включенного в тетрадь стихотворений, переданных А.А. Н. Садовником (см. прим. 1 к п. 48-пр.).

18. «– Бравый солдат...» 78. Публикуется впервые.

-ДАК 233-

Примечания к «Стихотворениям» из «Неизданных произведений Даниила Андреева»

К1. Первое стих., как и все последующие тексты Д.Л. Андреева, публикуется по рукописям черновых тетрадей поэта, хранящимся в Русском архиве Бротертонской библиотеки Университета г. Лидс (Великобритания); далее – РАЛ.

«Оттого ль, // что в буднях постылых...». К2. Стих. заключало цикл, открывающий «Часть четвертую «Босиком» одной из редакций «Русских богов», следуя после стихотворений «I. «Ах, как весело разуться в день весенний...» и «II. «Друг! Позабудь боевые медали...»(см. 1: 402-403).

«Ржанье конское...». К3. По местоположению в черновой тетради это стих. можно датировать 1950 г. Но, как свидетельствует А.А. Андреева, оно представляет собой фрагмент из поэмы «Солнцеворот», над которой поэт работал в 1930–1931 гг. (см.: «Протокол допроса арестованного Андреева Даниила Леонидовича» // Урания. № 2 (39). 1999. С. 105) и ряд фрагментов которой вошел в поэму «Рух» (см. 3.2: 189); в ней есть и первые строки публикуемого стих. (см. 1: 312).

(Драматический отрывок). К4. Этот сохранившийся фрагмент неизвестного нам, и, видимо, незавершенного произведения, главным мотивом – желанием добровольного спуска в «мировые низовья» – связан со стихотворениями «Материалов к поэме «Дуггур» и главой «Спуск» «Железной мистерии», которые в свою очередь, внутренне взаимосвязаны. Но если «Материалы к поэме «Дуггур» – лирическая исповедь, полная автобиографических подробностей (об этом см.: Андреева А. Плаванье к Небесному Кремлю. М., 1998. С. 55-57), то в отрывке звучит

-ДАК 234-
эпическая интонация (начало – нерифмованный пятистопный ямб внятно отсылает к «Моцарту и Сальери» Пушкина), действующие лица его – Первый и Второй – фигуры символически обобщенные.

К5. В главе «Спуск» «Железной мистерии» Даймон (в отрывке – Второй) и Неизвестный оказываются так же, как персонажи отрывка, перед «спуском» у реки (3.1: 175). Но ясно, что Второй совсем не Даймон. Он скорее принадлежит к неким темным силам, и в своей иронии достаточно традиционен.

К6. Правда, и здесь некие «автобиографические» черты «Первого» угадываются. Самоопределение «Художник – мистик – и ревнитель строгий // Своей страны» можно отнести и к действующему лицу «Железной мистерии» – «Неизвестному» (ср. свойства того, кто мог бы стоять во главе Розы Мира: он должен совмещать «в себе три величайших дара: дар религиозного вестничества, дар праведности и дар художественной гениальности»; 2: 25).

К7. «Второй» в отрывке говорит о «мировых низовьях», о Кносском дворце, т.е. о лабиринте. Эти же образы используются в «Материалах к поэме “Дуггур”» в стих. 13 цикла «Похмелье» (см. 3.1: 481). И в «Железной мистерии» Неизвестный, которого можно соотнести с Первым отрывка, цитирует и вспоминает как собственные строки из «Материалов к поэме “Дуггур”»: «Помню образ: “Здесь за Ахероном...”» (ср. 3.1: 177 и 470).

К8. Говоря об «исподних» мирах, Второй обходится расхожей мифологической терминологией и самыми общими словами, лишь намекающими на неповторимые образы описаний «изнанки мира» и миров возмездия, т.е. словами, которыми могли бы их описать и люди ничего подобного не видевшие. Поэтому можно сделать вывод, что драматический отрывок был написан до тех «озарений», о которых Даниил Андреев писал в тюремных дневниках (см. 3.2: 261) и в «Розе Мира» (2: 66). В нем он только ищет подступы к стиху и интонации «Железной мистерии», к новому для себя языку. Датируется предположительно, исходя из содержания и стилистических особенностей текста.

«Пронизан духовною славой...». К9. 8-е стих. первой редакции цикла «Дом Пресвятой Богородицы». А.А. Андреева вспоминает в заметке к этому стих., что «оно не включено в цикл по следующей причине: за недолгую жизнь Даниила между освобождением и смертью, мы были в Кремле и в Успенском соборе. Когда вышли, он сказал: – Я написал неправду. Собор жив. Он жив другой, трагической жизнью, но совершенно жив,– и убрал стихотворение из цикла. Это важно, потому что говорит об его серьезном, требовательном, очень честном и все время контролирующем себя отношении ко всему мистическому смыслу своего творчества». (РАЛ). И все же, добавим, что в стих. есть и иная правда – правда времени и тогдашнего мироощущения поэта.

К10. Пропулк – «одно из самых ужасающих страдалищ» (2: 172), «мир искупительных страданий массовых палачей, виновников кровопролитных войн и мучителей народных множеств» (2: 174). См. также стих. «Пропулк» (1: 93-94).

-ДАК 235-

Трансмифы. К11. В рукописи над названием цифра IV. Стих., видимо, предназначалось для цикла «Миры просветления» книги «Русские боги». Трансмиф у Д. Андреева некоей второй реальности, над ним надстоящей» (см. 2: 105-117).

К12. Метакультура – см. (2: 592).

К13. Пять склонов Вершины алмазной – ср. в «Розе мира» (2: 110-111).

К14. Мировая Сальватэрра – см. (2: 592-593).

К15. В рукописи этого стихотворения присутствуют также две строфы, представляющие собой вариант последних строф стих. «Метакультуры» (1: 111-112), что позволяет предположить, что оно заменило стих. «Трансмифы», развивающее ту же тему. Датируется исходя из авторской датировки стих. «Метакультуры».

Примечания Родона

Рд. Первоначально – башня для дозора и обороны.

Рд. Возможный вариант:

Спасением души бессмертной
Тебя помочь молю...

Рд. Евхаристия – таинство соединения Спасителя и верующих в Него; в узком смысле слова – освященные хлеб и вино (Святые Дары).

Рд. Ангел Византии (так назван здесь демиург этой завершившейся в нашем земном мире метакультуры), как священник, повторяет слова, сказанные Иисусом Христом на тайной вечери апостолам и обращенные ко всем; кульминация литургии.

Рд. На Кипре Платон написал диалог «Пир», в котором, в частности, обсуждается различие между Афродитой Небесной (возникшей от Урана) и Афродитой «пошлой» (рожденной от Зевса и океаниды Дионы).

Рд. Лик сына, лютого как змий... – эта строка подразумевает уицраоров – демонов великодержавной государственности.

Рд. Титанический облик царя – вероятно, инфрафизический двойник знаменитого памятника Петру I в Петербурге.

Рд. Горные вершины
Спят во тьме ночной,
Тихие долины
Полны свежей мглой;

Не пылит дорога,
Не дрожат листы...
Подожди немного –
Отдохнешь и ты!

Примечания М.Н. Белгородского

МБ. Комментатор не точен: Готфрид был правителем этого государства, но не был его королем. После его смерти первым королем стал его брат.

МБ. При публикации электронного текста этой поэмы на Родоне произведена не принятая в научном обиходе манипуляция с текстом: в отличие от печатного источника, имя Соборной души русского народа (имя условное, что оговорено Даниилом Андреевым в «Розе Мира») – Гоя, заменено на найденное позднее Даниилом Андреевым – Навна.

МБ. Комментатор не ссылается здесь на третий, причем очень существенный источник этих стихов Евхаристии, принадлежащий, в отличие от двух указанных им ссылок, не Евангелию, а 1-му посланию ап. Павла к Коринфянам: 1 Кор. XI, 24.

-642-

Книги Д.Л. Андреева1

1. Замечательные исследователи горной Средней Азии (соавтор Матвеев С.Н.). М.: Географгиз, 1946.

2. Ранью заревою: Стихи / Предисловие В. Лидина. М.: Советский писатель, 1975.

3. Русские боги: Стихотворения и поэмы / Составление и подготовка текста А.А. Андреевой. Предисловие М. Дудина. Послесловие и примечания Б. Романова. М.: Современник, 1989.

4. Железная мистерия: Поэма / Предисловие и примечания В. Грушецкого. М.: Молодая гвардия, 1990.

5. Роза Мира: Метафилософия истории / Предисловие А. Андреевой. Послесловие В. Грушецкого. М.: Прометей, 1991.

6. То же. М.: Русcико, 1991.

7. Новейший Плутарх: Иллюстрированный биографический словарь воображаемых знаменитых деятелей всех стран и времён от А до Я. (Соавторы В.В. Парин, Л.Л. Раков). Основатель издания, главный редактор и иллюстратор Л.Л. Раков / Предисловие Вл. Новикова. Послесловие Н.Д. Париной. М.: Московский рабочий, 1991.

8. «И грезится блаженная Неруса...»: Пасин В. Жизнь и судьба опального поэта Даниила Андреева. Даниил Андреев. Неруса: Фрагмент лирической прозы «Роза Мира»: Стихи разных лет / Предисловие С. Кузькина. Трубчевск, 1991.

9. Роза Мира / Составление и подготовка текста А.А. Андреевой. М.: Иной мир, 1992.

10. Роза Мира / Предисловие А. Андреевой. Послесловие В. Грушецкого. М.: Т-во «Клышников, Комаров и КО», 1993.

11. Стихи. Рисунки А. Андреевой. [М.] Урания, [1994].

12. Стихи. Рисунки А. Андреевой. [М.] Урания, 1995.

Переводы

13. Румико Хаяси. Ночные обезьяны; Марш; Поздняя хризантема / Перевод с японского (совместно с 3. Рахим) // Хаяси Р. Шесть рассказов. М.: Изд-во иностранной литературы, 1960.

_______________________

1 Более подробную библиографию произведений Д.Л. Андреева, составленную А. Андреевой и М. Белгородским, см. в журнале «Библиография», № 3-4, май-август, 1992. С. 97-108.


Веб-страница создана М.Н. Белгородским 11 августа 2007 г.
и последний раз обновлена 11 июня 2014 г.