Гипертекстовое
собрание сочинений Даниила и Аллы Андреевой
   в
Шкатулке Розы Мира

На этой веб-странице воспроизводятся письма Д.Л. и А.А. Андреевых разным лицам и примечания к ним. Текст и пагинация соответствуют полиграфическим изданиям: Андреев Д.Л. Собрание сочинений. Т. 3, кн. 2. – М.: Редакция журн. «Урания», 1997. – С. 6-75, 483-499, 512-522, 539; Письма Даниила и Аллы Андреевых Василию Шульгину (1958–1962) / Публикация, вступительная заметка и примечания Р.Г. Красюкова // Звезда. – 2009. – № 3. – (Наши публикации). – С. 149-176; http://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=1158.

Гипертекст организован как гиперссылки на различные статьи «Андреевской энциклопедии», размещенной в этой же электронной библиотке.

Создание данной страницы еще не завершено. Продолжается работа над расстановкой гиперссылок на примечания и на статьи «Андреевской энциклопедии».

Даниил Андреев, Алла Андреева
Письма
(1) Письма Д.Л. и А.А. Андреевых разным лицам

(1) Данная страница | (2) Переписка Д.Л. и А.А. Андреевых. Письма 1-51 | (3) Переписка Д.Л. и А.А. Андреевых. Письма 52-114

Письма Д.Л. Андреева раз-

ным лицам. 1928–1958.
1928

1. В.П. Митрофанову. 8 августа
1937

2. Л.Ф. Смирновой. [Без даты]

3. Л.Ф. Смирновой. 20 августа
1941

4. Л.Ф. Смирновой. 15 января
1942

5. Т.И. Морозовой. 10, 11 марта
1943

6. В.Л. Миндовской. 31 октября
1944

7. В.Л. Миндовской. 8 января

8. В.Л. Миндовской. 5 марта

9. В.Л. Миндовской. 8 июня

10. В.П. Митрофанову. 10 июля
1945

11. В.П. Митрофанову. 12 мая
1956

12. Ю.Г. Буржес. 13 августа
1957

13. Т.И. Морозовой. 28 апреля

14. Г.Л. Гудзенко. 11 мая

15. Т.И. Морозовой. 11 июня

16. Г.Л. Гудзенко. 15 июня

17. Г.Л. Гудзенко. 22 июня

18. Л.Л. Ракову. 22 июня

19. Л.Л. Ракову. 6 июня

20. Е.Н. Боковой. 11 июля

21. Т.И. Морозовой. 11 июля

22. В.Л. и О.В. Андреевым. 24 июля

23. В.Л. Андрееву. 26 июля

24. В.Л. и О.В. Андреевым. 6 августа

25. Р.С. Гудзенко. [Сентябрь]

26. Т.И. Морозовой. 20 сентября

27. Г.Л. Гудзенко. 22 сентября

28. Л.Л. Ракову. 4 октября

29. В.Л. и О.В. Андреевым. 20 октября

30. Г.Л. Гудзенко. 9 ноября

31. В.Л. Андрееву. 11 ноября

32. В.Л. и О.В. Андреевым. [Декабрь]

33. Л.Л. Ракову. 23 декабря
1958

34. Р.С. Гудзенко. 23 января

35. Т.И. Морозовой. 25 января

36. Л.Л. Ракову. 27 февраля

37. Г.Л. Гудзенко. 9 марта

38. Р.С. Гудзенко. 9 марта

39. Л.Л. Ракову. 30 марта

40. В.Л. и О.В. Андреевым. 8 апреля

41. Р.С. Гудзенко. 29 апреля

42. Л.Л. Ракову. 9 мая

43. Т.И. Морозовой. 18 мая

44. Т.И. Морозовой. 14 июня

45. А.М. Грузинской. 18 июня

46. В.В. Морозовой. 18 июня

47. Л.Л. Ракову. 2 июля

48. Т.И. Морозовой. 9 июля

49. Р.С. Гудзенко. 14 июля

50. И.В. Бошко. 17 июля

51. И.В. Бошко. 21 июля

52. Б.И. Чукову. 31 июля

53. Г.Л. Гудзенко. 11 августа

54. И.В. Бошко. 18 августа

55. В.Л. Андрееву. 29 августа

56. Б.В. Чукову. 3 сентября

57. В.Л. Андрееву. 11 сентября

58. Р.С. Гудзенко. 1 октября

59. Т.И. Морозовой. 1 октября

60. Б.В. Чукову. 2 октября

61. А.М. Грузинской. 13 октября

62. Т.И. Морозовой. 13 октября

63. Л.Л. Ракову. 13 октября

64. З. Рахиму. 21 октября

65. А.П. Буржес. 22 октября

66. Т.И. Морозовой. 29 октября

67. А.М. Грузинской. 31 октября

68. Б.В. Чукову. 31 октября

69. П.Л. Вайншенкер. 6 декабря

70. Р.С. Гудзенко. 12 декабря

71. Т.И. Морозовой. 12 декабря

72. Т.И. Морозовой. 26 декабря
Письма А.А. Андреевой раз-

ным лицам.

Из письма к В.Л. и О.В. Андреевым.

22 февраля – 4 апреля 1959
Письма Даниила и Аллы

Андреевых Василию

Шульгину (1958–1962).

Красюков Р.Г. Вступительная

заметка

Письма В. Шульгину. I–XXVII
Примечания Б.Н. Романова
Примечания Р.Г. Красюкова

-6-

Письма <Д.Л. Андреева разным лицам>. 1928–1958

1928

1. В.П. Митрофанову

[8 августа 1928]

Дорогой Вольдемар,
советую приезжать непременно. Места действительно необычные1. Комнату достать легко за 15–20 рублей в месяц; к концу августа цены снизятся, наверное, еще больше. Продукты, в общем, не дороже, чем в Москве. Сейчас (2 дня) погода плохая, но, наверное, скоро пройдет. О том, как надо ехать и сколько стоит дорога, напишу подробно к 15 августа. Исполнили ли Вы мою просьбу относительно прачки?

Даниил Андреев

1937

2. Л.Ф. Смирновой

[Без даты]

Дорогая Любовь Федоровна,
перед отъездом в Судак1 хочется передать Вам хотя бы несколько дружеских слов. Очень мне грустно, что приходится уезжать, так и не повидав Вас. От Вас и от Глеба Борисовича я чувствую идущее ко мне такое теплое, сердечное отношение, что с моей стороны давно уже поднялось ответное, но я не умею его выразить.

В Москве я задержался против предполагаемого на несколько недель, и это время было заполнено всякими заботами, суетой, да и некоторыми тяжелыми впечатлениями. В Судаке, впрочем, надеюсь отдохнуть от всего и ждет меня там, как будто, только хорошее.

Вернусь около 1.09 и тогда застану Вас уже матерью. От всего сердца, от всей души желаю Вам благополучного миновения всех страданий. Да хранит Бог Вас и Ваше дитя.2

3. Л.Ф. Смирновой

20 августа 1937

Дорогая Любовь Федоровна,
и радостно, и горько было получить Ваше письмо, такое доброе и такое измученное. Я не подозревал, что Вам и Глебу Борисовичу пришлось перестрадать столько – таких страданий и тревоги хватило бы на целую жизнь.1 Вы пишете о пережитом

-7-

сдержанно, но между строк можно прочесть, сколько вы оба перенесли за этот сравнительно короткий срок. Страшно подумать! Слава Богу, что хоть самое тяжелое позади. Вместе с Вами я верю и надеюсь на лучшее. Прежде всего – на восстановление здоровья всей Вашей семьи. За полосой страданий всегда наступает свет и полнота жизни, и теперь скоро для вас всех должны начаться хорошие времена. Жаль, что Вы не сообщили адреса Г.Б. в Тиберде: очень хочется ему написать. Буду ждать Марью Михайловну:2 может быть она его знает? Хотя, вероятно, тогда писать в Тиберду будет уже поздно. Сам я думаю вернуться в Москву в середине сентября. Вторая половина моего отдыха получается гораздо лучше первой. Я устроился здесь несколько иначе, чем вначале, и с внешней стороны все складывается отлично. Прекрасно питаюсь, много сплю; гулять стараюсь недалеко, чтобы накопить побольше сил, хотя горы властно тянут к себе; пока что я побывал только на двух вершинах. Зато часто ухожу в пустыню, начинающуюся за холмами в нескольких шагах от моего дома. Это настоящая пустыня – с бесплодными холмами, никогда и никем не посещаемыми побережьями, скудной полынью и вереском, а главное – с удивительной, совершенно непередаваемой тишиной. Она окаймлена горами и в линии этих гор – что-то невыразимо-спокойное, мудрое и умиротворяющее. Должен признаться, и это разочарует Г<леба> Б<орисовича>, что в настоящее время для меня гораздо целебнее и плодотворнее эта пустыня, чем знаменитая генуэзская крепость, несмотря на ее живописную красоту и возбуждаемые ею исторические ассоциации.

Спасибо Вам за доброе отношение, которое я вижу с Вашей стороны и которое совершенно ничем не заслужил. От всей души желаю Вам, чтобы скорее наладилась здоровая и радостная жизнь. Поцелуйте от меня Вашего мальчика и передайте самый сердечный и теплый привет Глебу. Крепко целую Вашу руку.

Даниил Андреев

1941

4. Г.Б. Смирнову

15 января 1941

Дорогой Глеб Борисович,
наши попытки повидать друг друга начинают напоминать сказку про Журавля и Цаплю. Дело в том, что мне неожиданно предложили небольшую, но очень срочную работу1, которую надо сдать к 25.1, и я ее взял, т.к. финансовое положение не Позволяет сейчас пренебрегать такими вещами. Как мне ни совестно (и просто неприятно), приходится просить Вас перенести нашу встречу на любое число после 25-го. Будьте так

-8-

добры, позвоните мне, пожалуйста, часов в 5 в любой день (я в это время всегда дома, т.к. обедаю) и назначьте какое угодно число. Очень я соскучился – моя жизнь в последние месяцы не дает возможности никого видеть, а я не создан для такого отшельничества! Привет сердечнейший Любови Федоровне, а Алешу поцелуйте в головку.

Д.А.

1942

5. Т.И. Морозовой

10 марта 1942

Дорогая Татьяша,
боюсь задерживать Клавдию1, поэтому пишу немного. Колоссальное спасибо за ленты2,– выручила меня ужасно. Сейчас денег нету, т<ак> ч<то> больше не покупай. Очень надеюсь, что ты отвертишься от труд<ового> фронта,– ведь здоровье твое – само по себе уже является веским основанием. Не знаю как в деревне, а здесь все призываемые на труд<овые> работы проходят медицинскую комиссию, которая, говорят, отбирает не более 30%. Имей это все-таки в виду. А насчет колхозного счетовода – мне очень нравится.

Что Катя3, еще не написала?

Я кончил работу по составлению сборника (вчера), а теперь очевидно займусь переводами с польского.4

Все время грипплю, бюллетеню, вот и сейчас. Из-за этого не иду в военкомат, откуда уже давно лежит повестка. Дома все без перемен. Плохо, что кончились дрова, новых вероятно не будет – базы пусты – а электричество стали выключать здорово. Двое суток не на чем было стряпать, не говоря уж о холоде и тьме.

Ну вот, дорогая. Ах да: может случится, что я прикреплюсь к хорошей столовой и буду получать 1 довольно приличный обед. Но это еще бабушка надвое сказала.

Целую ребяток. Написал бы больше, но боюсь задерживать Клавдию.

Крепко жму руку, то есть лапочку.

Д.А.

11 марта 1942

Дорогая, добавление:
что касается поездки в Ленинград5, то очень советую немного подождать с этим. На протяжении ближайшего месяца выяснится весьма многое и положение города может совершенно измениться.

-9-

Сейчас уже ты рискуешь попасть во всякие не слишком приятные переделки и, главное, застрять там.

Посылаю деньги на ленты. Считаю, что 14 рублей из них – за уже купленные, а на 11 руб. купи штуки три. Вообще, с переходом моим к Ал<ександру> Викт<оровичу> окончательно на литер<атурную> работу6, они становятся нашим «орудием производства», и прямо не знаю, как тебя благодарить за Них, ибо здесь их абсолютно нет, а расходуются они быстро.

Поздравляю тебя, дорогая, и Веришечку с появлением на свет 13 лет назад этого замечательного произведения.7 Как жалко, что я не могу в этот день обнять ее и, главное, отметить достопримечательное событие хоть чем-нибудь сладеньким.

Черт знает, что за время.

Целую тебя и всех.

Даниил.

1943

6. В.Л. Миндовской

31 октября 1943

Милая Валя,
очень возможно, что мы увидимся в непродолжительном будущем1. Мечтаю провести у вас целый день. Как только приеду, пошлю Вам открытку, и тогда звоните скорее по телефону. Впрочем, отнюдь не исключена возможность, что я проболтаюсь здесь еще [эн]ное количество времени. Не хочу об этом думать. Сейчас очень занят подготовкой к празднику: лозунги, стенгазета, чтение с эстрады отрывка из Шолохова и т.п. Живу надеждой. Побольше не пишу в расчете на скорое свидание. Крепко, крепко жму руку вам обоим2.

Д. Андреев

1944

7. В.Л. Миндовской

8 января 1944

Валюшка милая,
каким теплом веет от Ваших писем. И как растет желание встречи! Грустно, что приехав в Москву, я не застану Л<ьва> М<ихайловича>,– я чувствую в нем близкого человека, никогда его не видав,– как это ни странно.

Хотел просить Вас прислать его адрес, но теперь, пожалуй, это не стоит, т.к. я недели через 2–3, м.б., увижу Вас. Вопрос о моем откомандировании движется вперед и осязаемые результаты

-10-

уже не за горами. А пока существую в прежних условиях – хороших, насколько это может быть на войне. Сыт, в тепле, начальство хорошее, отношения с людьми сложились прекрасные. Работы очень много, но физически она не трудна. Только двух вещей не хватает: близости друзей и возможности работать над моей неоконченной вещью. Это-то и тянет так невыносимо в М<оскву> и заставляет считать дни и часы, оставшиеся до откомандирования.1 Читать не успеваю. Перед Новым годом оформлял выставку, а теперь засосала канцелярская работа. Но все это ничего, лишь бы скорей окончательная победа и конец войны.

Всем всего хорошего. До скорого свидания!

Д.

8. В.Л. Миндовской

5 марта 1944

Валя, милая,
за такое тепло, которое я чувствую исходящим от Вас, благодарить невозможно, но так хочется, чтобы Вы и от меня почувствовали такое же. Жаль, что Вы совсем ничего не пишете о себе, да и о Л<ьве> М<ихайловиче> ничего, а ведь хочется представить себе Вашу жизнь сколько-нибудь конкретно. Все еще живу надеждой на скорую московскую встречу. Но реального в этом направлении – ничего. Пока условия жизни прежние, чередуются периоды очень напряженной работы и передышки, во время которых удается отдохнуть, почитать, поиграть в шахматы. Но о творческой работе, конечно, остается только мечтать. Бесконечное бесплодное ожидание откомандирования расшатало нервы. А физически – состояние сносное, пожалуй лучше, чем в прошлом году. Дорогая, найдите минутку написать несколько строк лично о себе, об условиях своей жизни и о том, что Вы знаете о Льве Михайловиче. Где Анфа Павловна1, Женя2, Бэб3, Мишук4? Очень жду вестей. Жму руку крепко.

Д.А.

9. В.Л. Миндовской

8 июня 1944

Милая Валя,
виноват перед Вами: что-то никак не могу собраться написать Вам по-настоящему. Это, главным образом, потому, что сейчас я свободное время употребляю на литер<атурные> занятия – а это с писанием писем почти несовместимо (психологически)! Живу в общем хорошо настолько, насколько возможно в моем

-11-

положении. Во 2 половине июня собираюсь в командировку в Москву1, но она будет короткой, и с горечью думаю о том, что не успею почти никого повидать, т.к. дел будет по горло.

Все еще надеюсь на сравнительно скорое окончательное возвращение к работе, ведь мы с Л<ьвом> М<ихайловичем> ближайшие соседи2! Но не зная № его части, найти его невозможно. Нахожусь от него км. 20, в чудесной местности. Холмы, леса, озера. 2 раза ходил гулять, бродил по лесу, купался и наслаждался. Читать некогда и нечего, но «Странников ночи»3 двигаю все же вперед, хотя и медленно. Без основной рукописи, оставшейся в Москве, настоящая большая работа над ними невозможна. Из полученного за этот период жизненного материала и впечатлений многого не могу осмыслить. Это, очевидно, потом, дома по возвращении будут условия, возможности, от которых отвык.

[Приписка:] Но разумеется возможность любимой работы, которая откроется тогда, и жизнь рядом с близкими являются такими величайшими благами, которые покрывают все.

Пока же пишите мне на прежний адрес. Кончив главу, вдохновлюсь, вероятно, на настоящее большое письмо. Целую, крепко жму руку. Привет всем Вашим. Напишите, пожалуйста, подробнее про Беба.

Д.А.

[Приписка:] Стихов Л.М. не получил.4

10. В.П. Митрофанову

10 июня 1944

Дорогой Вольдемарус,
Вы не думайте, что Вы выпали, так сказать, из поля моей памяти; но когда садишься писать письмо – даже не знаешь, с чего начать и что сказать. – Так много произошло за это время, и столь о многом надо бы просто поговорить – по-настоящему. Еще досадней то, что вскорости я надеюсь быть в командировке, но она будет так коротка, и время так перегружено делами и поручениями, что вряд ли я успею с Вами встретиться. Жизнь моя течет ровно и спокойно. Работой не перегружен, условия хорошие. Живу в чудесном месте – леса, холмы, озера. Иногда гуляю, на досуге даже немного пишу, но без основной рукописи это очень трудно и малопродуктивно. Что касается вызова, то это дело начали опять с самого начала.1 Теперь ждем результатов, но я уже изверился. Ваша судьба, мысли о ней причиняют боль,2 и не на словах только. Тяготеет над Вами в [нрзб.] какая-то неблагоприятная звезда. Бываете ли в кино, в театрах, что читаете? Я перечитал «Преступление и наказание» и частично «Подростка». Как Вы находите Сашу3? Безнадежно ли его состояние? Хорошо, что старшие не дожили4.

-12-

Физическое состояние мое посредственно, спина болит, слабость и вдобавок фурункулез и флюсы. Но настроение бодрое, хотя жизнь задает задачи и загадки, многие из которых не могу осмыслить. Крепко жму руку и жду писем. Будьте здоровы, дорогой.

Д.А.

1945

11. В.П. Митрофанову

12 мая 1945

Дорогой Вольдемар!
Боюсь, что у Вас сложилось неправильное представление о наших отношениях, во всяком случае о моем отношении к Вам. Мое непростительно долгое молчание, правильнее сказать – исчезновение, вызывалось совершенно дико прожитой зимой – болезнями и полосами крайней загруженности, чередовавшимися в каком-то горячечном темпе. Сейчас я продолжаю вставать в шесть, возвращаться домой в десятом часу вечера и тут же валиться в постель. Но открытие музея1, в котором я работаю, должно на днях состояться, и тогда все пойдет спокойнее. Но здоровье скверно, и надо предпринимать какие-то меры; впрочем, сам еще не знаю какие. Будем очень рады, если после 20 мая Вы позвоните, чтобы сговориться о встрече. Жму руку и желаю всех, возможных на этом свете, удач.

Д.А.

1956

12. Ю.Г. Бружес

13 августа <19>56

Юлия Гавриловна, родная моя,
сегодня получил одновременно телеграмму от Алиньки – об ее освобождении1 и Вашу открытку – о том же. Ну, поздравляю вас всех с великой радостью! Так или иначе, самая тяжелая полоса осталась позади. Все время думаю о том, как Алла встретится с Вами в Подсосенском2! Очевидно, это произойдет на днях. Вот, наконец, и становятся явью наши мечты.

Вы просите сообщить о моих делах и здоровье. О втором сказать гораздо легче, чем о первом. Пока в положеньи моем никаких перемен нет; они могут произойти очень скоро, а может быть и задержатся. Я ничего не знаю. Вопрос об инвалидном доме (в случае выхода) остается еще открытым, но, возможно, тоже выяснится очень скоро.

-13-

В случае, если я, паче чаяния, должен буду каким-то образом добираться до Вас, мне неясно куда же направить стопы: в Подсосенский или прямо в Звенигород. Пожалуйста, сообщите возможно скорее до которого числа собираетесь Вы пробыть в Звенигороде3.

А со здоровьем вот как. Сердце в последнее время стало вести себя поспокойнее. Это – при целом ряде условий: ежедневном приеме адонизида и снотворного, лежании 22 часа в сутки и т.п. Возможно, конечно, что в других условиях организм приспособится к жизни лучше, чем здесь. Теперь еще сложность: меня сильно продуло – правую часть поясницы и правую руку. Курс кварца и соллюкса (20 сеансов) ничего не дал. Из-за этого я принужден все время лежать даже в большей степени, чем из-за сердца, и окончательно потерял возможность поднимать что-либо.

Очень надеюсь на восстановление моей пенсии инвалида Отечественной войны4.

С остальными моими недугами я кое-как уживаюсь, по крайней мере при условии диеты.

Сегодня же получил Вашу посылку, за которую огромное спасибо.

Думаю, что Алик успеет еще приехать – меня проведать, прежде чем вопрос о следующем этапе моей жизни встанет перед нами вплотную, конкретно.

Обнимаю Вас, родная моя, и Александра Петровича5 и крепко целую.

До недалекого, надеюсь, свидания!

Даниил

1957

13. Т.И. Морозовой

28 апреля 1957

Родная Танюшечка,
ради Бога прости меня за получившуюся нелепость!! Я слишком поздно сообразил, что к 2 часам еще не успею вернуться от Александра Викторовича – следовательно, ты проездишь ко мне, можно сказать, попусту. Не могу себе простить такого невнимания. Во вторник мы уезжаем за Серпухов1, а когда вернемся – сами еще не знаем точно,– вероятно между 7 и 10 мая. Спасибо тебе [за] все, родная, и – еще раз прости старика за бестолковость.

Д.

Алик просит передать поцелуй.

-14-

4. Г.Л. Гудзенко

11 мая 1957

Глубокоуважаемая Галина Леонидовна.

Простите, что обращаюсь к Вам, не будучи с Вами знакомым лично, а зная о Вас только по рассказам Родиона Степановича. Мы с ним очень подружились в январе–феврале этого года,но с тех пор я потерял его из виду. Очень хотелось бы знать хоть что-нибудь о его судьбе. Если я не перепутал Вашего адреса и это письмо дойдет до Вас, не откажите в любезности – написать в ответ несколько строчек. Хотелось бы знать также и о состоянии Вашего здоровья в связи со всеми потрясениями, которые Вам пришлось пережить за этот год, и о здоровье Вашего малютки.

Если будете писать Родиону Степановичу, непременно передайте ему, пожалуйста, горячий привет от Даниила Леонидовича и сообщите ему, что я соединился, наконец, с моей женой, но будущее мое еще весьма туманно.

Ответ можно адресовать на адрес моей жены: Москва Б-64, Подсосенский пер. д. 23, кв. 28, Алле Александровне, для Даниила Леонидовича.

С глубоким уважением и искренними пожеланиями Вашей скорейшей встречи с мужем.

Д. Андреев

15. Т.И. Морозовой

11 июня 1957

Дорогая Татьяшенька,
ну, прежде всего – деловое. Я буду тебя ждать в понедельник1, но не в 5, а в 7 часов. И не около входа, а смело иди через всю территорию к той последней скамейке, на которой мы сидели прошлый раз. У нас в распоряжении будет 2 часа. Если ты придешь первая, то подожди меня. Но: накануне, часов в 10 вечера, позвони Алле,чтобы удостовериться, что со мной ничего не произошло и никаких перемен в программе не предвидится.

Кроме того, у меня к тебе большая, очень большая просьба: купить для меня одну вещь (не к понедельнику, конечно, а вообще). По этому поводу тоже нужно позвонить Алле, она скажет тебе размер, цвет, условится о передаче денег и объяснит все. Дело в том, что она до того замоталась, что уже физически не в состоянии заняться поисками: нет времени.

А что сказать о себе? Неделю чувствовал себя неважно, в результате меня еще ограничили в движениях. Это меня безумно злит, так как получается, что я могу гулять только вечером. И это в такую погоду!! К счастью, вчера и сегодня самочувствие стало лучше.

-15-

В воскресенье была Галя2. Но народу, ради праздничного дня, привалило столько, что мы в саду сидели на лавочке так: слева от нас – 3 посторонних человека, справа – 2. О многом ли можно поговорить в такой обстановке?

Вчера был Сережа Мусатов3, а сегодня должна быть Зоя4. По-видимому, письмо, которое я ей написал – не такое по содержанию, какого она ждала: когда она вчера говорила со мной по телефону, тон у нее был не такой, как обычно: хуже, душевно-отдаленнее.

Я редко скучаю. Скучаю только тогда, когда окружающая обстановка или нудная работа не дает делать того, что я считаю в некотором роде моим долгом, моим делом, оправданием существования. А сейчас именно так. В палате шумно, бестолково и заниматься нельзя ничем. А уйти из нее можно только после 7 вечера или до 8 утра. Но вечером у меня всегда кто-нибудь, а утром я слишком поздно просыпаюсь. Нетерпение, с которым я жду выписки отсюда и отъезда в Копаново, возрастает с каждым днем и часом. Я уверен, что в этой обстановке и поправка пойдет быстрее. Главное – природа, свобода и покой. И чтобы Алла была рядом. Между прочим, если бы ты знала, в какое небо попала ты пальцем одной фразой, которую сказала в прошлый раз! Но об этом поговорим при встрече.

Ну-с, итак до понедельника. Пожалуйста, не забудь передать сердечный привет Вере5. Не задаю никаких вопросов, потому что буду задавать их в понедельник. Целую.

Д.

16. Г.Л. Гудзенко

15 июня 1957

Глубокоуважаемая Галина Леонидовна,

около месяца назад я послал Вам письмо1, но, не получив ответа, решаюсь повторить попытку: возможно, я неправильно адресовал его.

В начале этого года я встречался с Родионом Степановичем, и мы подружились. Он находился в довольно бодром настроении, в особенности после известия о рождении сына. Но с тех пор я потерял с ним связь, и мне чрезвычайно хотелось бы узнать о нем хоть что-нибудь. Не откажите в любезности, черкните мне, пожалуйста, несколько строчек, если находитесь с ним в переписке. Я сам нахожусь в больнице, поэтому мне лучше писать: Москва Б-64, Подсосенский пер. д.23, кв.28, Андреевой Алле Александровне для Даниила Леонидовича.

Искренно желаю Вам сил – физических и душевных.

Д. Андреев

-16-

17. Г.Л. Гудзенко

22 июня 1957

Глубокоуважаемая Галина Леонидовна,
как обрадовал меня самый факт получения Вашего письма и как огорчило его содержание! Такого исхода дела Родиона Степановича я никак не ожидал1. Считаю это печальным недоразумением и уверен, что окончательное решение будет другим. Насколько я понимаю, оснований для подобного приговора нет и, конечно, надо упорно бороться, чтобы допущенная несправедливость была исправлена. В современных условиях такое исправление вполне реально.

Очень, очень рад тому, что ужасные переживания, выпавшие на Вашу долю, не отразились на здоровье Вашего мальчугана. Если бы Вы знали, как Р<одион> С<тепанович> переживал свою отрезанность от Вас именно в такие решающие дни, и как он воспрял духом, узнав, что стал отцом и что все благополучно. Вообще письмо – слишком бледный способ выражения, оно бессильно передать Вам многое, что удалось бы, может быть, в какой-то мере выразить живою речью. Во всяком случае, хочется, чтобы Вы почувствовали через эти 600 разделяющих нас верст, что за два коротких месяца жизни с Вашим мужем я его искренно полюбил, глубоко уверовал в его замечательное дарование и буду с тревогой, беспокойством и надеждой следить за дальнейшими этапами Вашей с ним общей борьбы за справедливое решение его дела.

Мое положение еще не определилось окончательно; решение надо ждать во II половине лета. Пока я прописан в Торжке2, жена – в Москве. Сегодня я вернулся из одной московской больницы3, где пролежал месяц. Основные заболевания связаны с последствиями инфаркта миокарда, кот<орый> случился в 54 году. Стенокардия, атеросклероз аорты и пр. Состояние сейчас немного лучше, а впереди 2 месяца жизни в деревне (на Оке, в Рязанской обл<асти>), куда мы уезжаем с женой через несколько дней4. Ждем этой поездки, как манны небесной. Ведь я 10 лет не видел даже обыкновенного дерева, и тоска о природе стала прямо-таки непереносимой.

Спасибо Вам за добрые слова и пожелания касательно моей работы. Я ее не оставлял даже в больнице, а тем более надеюсь продвинуть дело вперед в деревне.

Жена моя передает Вам искренний привет и самые хорошие пожелания и просит передать при случае привет также и Родиону Степановичу. А от меня, пожалуйста, передайте ему, что я его обнимаю, целую и от всей души желаю ему сил – физических и душевных. А в том, что свои творческие замыслы он рано или поздно осуществит, я нимало не сомневаюсь.

Желаю и Вам сил и бодрости,– Вам ведь не легче, чем

-17-

ему, и жалею, что не могу расцеловать Вашего малютку. С искренним уважением

Д. Андреев

P.S. Скажите, пожалуйста, Р<одиону> С<тепановичу>, что Шатов5 недавно вернулся в Москву.

Моя жена шлет Вам сердечный привет.

18. Л.Л. Ракову

22 июня 1957

Дорогой Левушка –
я думаю, что нам давно пора перейти на имена без отчеств и уверен, что Вы на меня не рассердитесь за эту вольность. Спасибо за Ваше теплое, доброе письмецо. И не думайте, родной, что я виноват в том, что так долго не отвечал: дядя Вася1 до того закружился, что письмо Ваше я получил с месячным запозданием, вчера (21.VI) и то лишь благодаря Алле Алекс<андровне>, которая поехала к В<асилию> В<асильевичу> и забрала письмо. Знаю немножко о Вас, но из третьих уст, через Зею2, кот<орый> сейчас в Москве и видел В<асилия> В<асильевича>. Так что сведения очень скудны, а хотелось бы знать побольше, тем более, что встреча наша не может состояться до осени.

Положение мое, вкратце, таково. Ровно 2 месяца как я вернулся3. Первый месяц ушел на утряску всяких дел и на разъезды, в результате которых я прописался в Торжке. А второй месяц я пролежал в хорошей московской больнице, откуда возвратился только сегодня. Диагноз – последствия инфаркта миокарда, стенокардия, атеросклероз аорты и пр. На днях мы с Аллой уезжаем, наконец, в деревню, на Оку (в Рязанскую обл<асть>, недалеко от есенинских мест), на 2 месяца. Буквально – уедем в считанные дни и часы: стосковался я о природе нестерпимо, да и вместе с женой мы еще как следует не пожили вместе из-за сутолоки первого месяца и из-за моей больницы. Она измучена до предела, т.к. последний период перед моим возвращением оказался для нее особенно тяжелым.

Вопрос о моем дальнейшем статусе еще не решен – решится во II половине лета. В сентябре положение как-то определится: то ли Москва, то ли Торжок.

О Вашем Гоголе4 (о самом факте Вашей работы о нем) я слышал давно, но больше не знаю ничего и жду с большим нетерпением. Часто и с очень, очень большим чувством вспоминаю наши литературные споры и обсуждение исторических и пр<очих> проблем. Согласны ли Вы теперь, что тот период имел Для нас определенную ценность? А что касается до строк, которые Вам хотелось бы видеть, то это вполне реально.

-18-

Лишь бы встретиться.

Пожалуйста, урвите минутку, напишите толком о себе, своих делах, обстоятельствах и перспективах. Писать можно по адресу моей жены: Москва Б-64, Подсосенский пер. д. 23, кв. 28, Андреевой Алле Александровне. Письмо будет переправлено мне в деревню.

Жена моя, слышавшая о Вас очень много, просит передать Вам самый сердечный привет и очень ждет встречи. Горячий привет также от Зеи. Он с октября до мая прожил в Грузии5, а теперь, кажется, обоснуется недалеко от Москвы. Занимается научными переводами с японского.

Целую и обнимаю Вас, милый друг. Пишите!

Даниил

19. Л.Л. Ракову

6 июля 1957

Родной Левушка,
спасибо за Ваше доброе, теплое письмо, так живо нарисовавшее Ваш внутренний облик, посвятившее в ход Вашего творческого труда и, вместе с тем, дающее представление и о внешних обстоятельствах Вашей жизни. Само собой разумеется, первую главу работы о Гоголе я буду ждать с огромным нетерпением. Очень, очень радуюсь, что Вы все же получили возможность работать теперь над интересующей Вас и так хорошо знакомой Вам темой: ведь сколько мы когда-то переговорили (вернее – Вы нам пересказали) по истории форменной одежды1. Слава Богу, что теперь весь огромный материал, который Вы хранили в своей голове, находит воплощение в исследовании, в книге. Могу пожелать Вам только побольше сил, сил и еще раз – сил. За остальное беспокоиться не приходится.

К сожалению, В<асилий> В<асильевич> так загружен, а я так глупо и несвоевременно прихварывал, что мы с ним так и не встретились. Его видала (на 15 минут) только Алла Алекс<андровна>, а потом Зея, но Плутарха2 он почему-то мне не передал. Узнав только из Вашего письма о благополучной сохранности этой работы, я, должен признаться, мысленно рассердился на В<асилия> В<асильевича>, но потом объяснил его промах тем, что он, как говорится, «затыркан» свыше всякой меры. А исправлять его ошибку было уже некогда, т.к. я получил Ваше письмо накануне нашего с Ал<лой> Ал<ександровной> отъезда из Москвы. В тот же день, между прочим, я узнал и о том, что мое дело прекращено и я полностью реабилитирован3. Уехали мы на пароходе в Рязанскую область и сейчас я пишу Вам, сидя в деревенской комнатке в 2-х минутах ходьбы от Оки, которая здесь великолепна (шириной – вроде Невы у Дворцового моста). Комфорта здесь абсолютно никакого, уровень быта – есенинских времен, даже электричества нет; но это в

-19-

некоторой степени уравновешивается тишиной, покоем и красотой природы. Впрочем, мы здесь еще только 2 дня и, при моей ограниченности теперь в движениях, успели посмотреть только самые ближайшие окрестности. А я так истосковался по природе, что сейчас меня радует вид любого дерева, а тем более те массивы их, которые по-русски называются лесом.

Собираемся пробыть здесь июль и август, отдыхая и работая. А<лла> А<лександровна> сегодня уже ходила на этюды, не взирая на грипп и совершенно хулиганскую погоду. Я же собираюсь продолжать начатое ранее и, между прочим, думаю подготовить маленькую книжечку стихов о природе (в сущности, уже написанных, но требующих некоторой отделки и перестройки общей композиции), с которой осенью попробую сунуться в печать. Уверенности в удаче, конечно, не может быть, но попробовать не мешает. Название книжечки будет странное – «Босиком»4. А вообще, у меня куча новинок, которыми хотелось бы поделиться. Теперь всякая опасность застрять в каком-нибудь Торжке устранена моей реабилитацией, осенью надо обосновываться в Москве, но нашей с Вами встречи это не приблизит, если только Вы сами не решитесь на какое-то время оставить Ленинград ради пребывания в сердце России. Кстати, я успел побывать в Кремле. Впечатление огромное и глубокое, хотя ни в Грановитую, ни в Оружейную мы не попали. А интерьер Василия Блаженного! Чудо!

Вы меня удивили сообщением о переносе папиного праха в лавру. Ведь в августе прошлого года он был перенесен из Вамиельсуу на Литературные мостки (Волкове кладбище). Неужели хотят перевозить еще раз?5 Я слышал будто уцелел в Вамиельсуу даже наш дом, и в нем теперь дом отдыха ленинградских писателей6. Не знаете ли Вы, верно ли это? Все-таки многое, многое приятно. И, конечно, не только касающееся Л. Андреева, Достоевского, Пильняка и вообще явлений литературного порядка7.

Очень жалко, что не удается связаться с Вас<илием> Витальевичем8. Он, во всяком случае, зимой был жив и находился в доме инвалидов во Владимирской области. Но теперь мое письмо вернулось назад за выбытием адресата.

Александра Львовна9 тяжело больна – абсцесс легкого – бесконечные и бесплодные операции,– она совершенно истощена и положение ее почти безнадежно.

Ну, дорогой друг, целую Вас и обнимаю от всей души. Сердечный привет передайте Марине Сергеевне.10 Алла Ал<ександровна> мечтает познакомиться с Вами обоими. Буду все-таки надеяться, что это не за горами. Если будете писать мне до сентября, то адрес – на конверте. Пишите!

Д.А.

Что Анна Андреевна11?

-20-

20. Е.Н. Боковой

11 июля 1957

Дорогая Катя,
вот уж неделя, как мы с Аллой стараемся, забравшись в глушь, отдышаться от московской сутолоки. Накануне отъезда узнал приятную новость: дело мое прекращено и я полностью реабилитирован. Осенью можно будет устраиваться в Москве, но сейчас необходимых документов еще нет. Сюда, в Копаново, нас завлекли рассказы про красоту здешней природы и дешевизну жизни. К сожалению, оказалось, что восторги были преувеличенными. Правда, здесь великолепная Ока, в 10 минутах ходьбы – хороший лес, тишина и только. Нет самых элементарных удобств, начиная с элекгри<чества>. Уровень быта – примерно XII века. А [главное]* ... я часа по 2–3 в день занимаюсь [отсуствует слово или часть слова] какой литературной работой. Дело портит еще и погода. О купании не может быть и речи.

К тебе у меня очень серьезная просьба. Если приедет мой брат, встретиться с ним мне абсолютно необходимо. Мы оба ждали этой встречи 40 лет. Но по ряду причин, очень веских, но трудно излагаемых, мне ехать в Москву до сентября крайне нежелательно. Гораздо целесообразнее, чтобы он на неделю или на 2 – насколько сможет – приехал бы сюда, в Копаново. Делается это так. Билет на пароход маршрута Москва–Горький по Оке берется в кассе речного пароходства. Это около Белорусского вокзала: миновав путепровод и выйдя на Ленинградское шоссе, нужно сейчас же взять влево: большой дом, угол Ленинградского шоссе и Нижней улицы. Поехать туда надо к 9 часам утра и записаться в очередь у кассы, а на другой день, в это же время приехать за билетом. Брать билет следует I или II класса. (Билеты берутся за 5 дней). Отход парохода в 10 часов вечера от Южного речного вокзала (у Даниловского моста). Брать билет надо прямо до [стерта буква или цифра] пристани Копаново (это между Рязанью и Касимовым). Путь на пароходе – двое суток. В Копаново он прибудет около 10 ч. вечера. Необходимо, чтобы он мне телеграфировал, чтобы мы могли снять для него помещение и встретить его на пристани. Адрес: Рязанская область, Ерахтурский район, п/о Свинчус, село Копаново, Ананькиной для Андреева.

В крайнем случае, если он не может приехать сюда, [оторвано начало строки] мы приедем в Москву <...>** Елене Николаевне^ и <Гали>не Ник<олаевне>2. Болезнь и множество «[оторвано слово] дел» так и не позволили мне навестить Елену Николаевну, и пришлось отложить это на осень, несмотря на мое горячее и искреннее желание увидеть ее.

Крепко жму руку. Спасибо за все. Пиши же!

Даниил

_____________
* Лист разорван пополам, и пропало 7-8 строк. – Ред.
** Лист разорван пополам, и пропало 7-8 строк. – Ред.

-21-

21. Т.И. Морозовой

11 июля 1957

Дорогая Татьяша,
начинаю понемногу приходить в себя и могу написать. Доехали мы хорошо, но до сих пор не вполне уверены, стоило ли «десять верст киселя хлебать». Красивую – и более красивую природу можно было бы с успехом найти и в другом месте, куда не нужно было бы везти из Москвы абсолютно все. Ибо достать здесь можно только картошку, молоко да керосин (за последним, как и за черным хлебом, приходится охотится). Вообще, уровень быта страшно низкий. Уборных никаких, даже таких как в Филипповском1. Почта и телеграф – в 4 км., причем дорога по голому полю. Аптеки никакой, вернее – ближайшая – в 12 км, и тоже извольте пешком. Вдобавок отвратительная погода. Вчера был единственный хороший день, но сегодня опять хмуро и северный ветер. О купании не может быть и речи. Оба мы прихварываем, у Аллы разыгрался полиневрит, болит спина и ноги. В довершение всего, около дома ни единого деревца, негде полежать. Приходится тащится в лес. Правда, дальше он очень красив и разнообразен, богат грибами и цветами, но это далеко, а поблизости он кишит муравьями, изрывшими буквально всю почву, так что сидеть на земле почти невозможно. Значительную часть времени приходится проводить дома. Алла чуть-чуть ходит на этюды, я тоже работаю, но очень мало, часа по 2 в день. Что хорошо, так это тишина, отрезанность от Москвы со всеми ее хлопотами, заботами и дрязгами, и уединение. Отдыхаем от людей.

Может быть, ты уже знаешь, но на всякий случай сообщаю, что накануне отъезда мы узнали о прекращении моего дела и о полной реабилитации. Таким образом, торжковский вариант отпадает, в сентябре надо будет устраиваться в Москве. Конечно же, все это будет очень сложно, но брезжут и кое-какие хорошие перспективы.

Ну вот, пока и все. Просидел несколько минут, думая, что бы еще написать, но выходит, что все новости сообщены и 2-ую страницу заполнить, увы, нечем. Поэтому просто целую тебя крепко, передаю привет от Аллы и прошу, когда будешь писать мне, рассказать обстоятельно и конкретно о себе, Вере и Аленке2. Что известно об Елене Ал<ексан>дровне3? Не заходил ли Зея? Впрочем, уверен, что не заходил: он запутался в мучительной личной истории и находится в ужасном состоянии.

Пиши поскорее. Адрес на конверте.

Д.

Привет Киселевым.4

-22-

22. В.Л. и О.В. Андреевым

24 июля 1957

Родные, драгоценные – не знаю, какие еще подобрать слова – до последнего дня не верилось, что это возможно!! Екат<ерина> Пав<ловна> Пешкова1 сказала, что твоего приезда следует ждать только на следующее лето, и поэтому другим сведениям я не придавал значения. Но откладываю все разговоры до встречи, а сейчас срочно и с максимальной обстоятельностью расскажу все о пути до Копанова. Приехать сюда вам абсолютно необходимо. В крайнем случае, если это окажется невозможным, я приеду в Москву, но это будет совсем не то: потом вы убедитесь сами. Итак: поездом можно ехать или до Рязани, а дальше до Копанова по Оке на том же самом пароходе, кот<орый> идет из Москвы; но тогда никакого выигрыша во времени не получится, т.к. придется ночевать в рязанской гостинице; или же – на поезде до ст<анции> Шилово (это за Рязанью на Оке), а оттуда до Копанова на катере. Выигрыш – несколько часов, но совершенно разбитая ночь, [нрзб] и вообще дорога крайне утомительная и неудобная. В обратном направлении получается более удачное совпадение катера на Шилово и поезда оттуда в Москву, и этим путем можно будет воспользоваться, но из Москвы сюда единственно целесообразный способ – прямо на пароходе. Понимаю, что досадно терять 1 сутки, но ничего не поделаешь. Билет на пароходы Московского речного пароходства берут на углу Ленинградского шоссе и Нижней улицы – это огромный дом сейчас же за Белорусским вокзалом, по левой руке, если пойти по Ленингр<адскому> шоссе. Надо приехать туда к 9 час<ам> утра и записаться в очередь, а на другой день приехать за билетом. Во втором классе он стоит 88 руб<лей>. (В третьем не берите). На пароходе чисто, хорошо, спокойно, есть ресторан, душ и т.п. Сюда он приходит около 10 ч. вечера, уже в темноте; поэтому непременно телеграфируйте точный день приезда, чтобы мы могли встретить вас на пристани. [Из Москвы он отходит от Южного Речного вокзала (в Замоскворечьи у Даниловского моста) в 10 ч. вечера]*. С собой необходимо взять спальные принадлежности (не для парохода, а для Копанова), сахар, масло и гречневую крупу. Не говорю о туалетных принадлежностях и о наборе самой необходимейшей столовой посуды.

Здесь дней 10 стояла дивная погода, но вчера полил дождь. Надеюсь, что к вашему приезду все установится.

Были** ли ты, Дима, у Ек<атерины> Павл<овны> Пешковой2? Она совсем старушка, но голова у нее еще ясная, а нас с тобой она любит и относится к нашим делам очень участливо. Не уверен, в Москве ли она сейчас, но все-таки вот ее телефон и адрес: Б 3-78-29, Москва, улица Чаплыгина (это в районе

_____________
* Здесь квадратные скобки [ ] принадлежат Д.Л. Андрееву. – Ред.
** Так в оригинале. – Ред.

-23-

Чистопрудного бульвара) д. 1а, кв. 16. Кроме того: телефон Аллиного папы – Ал<ексан>дра Петровича Бружес и мамы – Юлии Гавриловны: К 7-37-96. На всякий случай телефон Корней Ив<ановича> Чуковского: Г 9-60-00 добав<очный> 252. Телефон дачи Пешковой Г 9-60-05 доб<авочный> 3. Обнимаю, целую и жду, считая дни и часы.

Даниил

[Приписка:] Вдруг сообразили, что сегодня как раз Олины имянины. Поздравляем!!

23. В.Л. Андрееву

26 июля 1957

Родной мой,
несмотря на то, что твоего письма, в сущности, надо было ждать, я так скептически относился к возможности его появления, что оно застигло меня, вернее – нас обоих, врасплох. Голова и сейчас еще идет кругом. Поэтому не удивляйся, получая от меня одно письмо за другим: всего сразу не сообразишь.

Теперь нас больше всего беспокоит следующее: может статься так, что вы понаслышитесь легенд о двух безрассудных упрямцах, забившихся по непонятной прихоти в глушь и не желающих возвращаться в Москву до осени вследствие несерьезных причин и надуманных, легко устранимых препятствий. Это не так! Прошу и умоляю тебя не придавать подобным разговорам никакого значения. Причины есть, и серьезные. Конечно, в крайнем случае, для встречи с вами мы поедем и в Москву. Но только в крайнем случае. И ради Бога не думайте, что это из каких-либо эгоистических соображений. Если вы приедете сюда, вы легко разберетесь во всем этом. Обратно отсюда можно будет ехать на катере до Шилова, а оттуда поездом через Рязань, так что дорога в оба конца займет трое суток. К тому же три дня не будут бессмысленным пробелом, «пустыми страницами в альбоме впечатлений». Некоторый недостаток удобств здесь, в деревне, конечно неизбежен, но два колоссальных «плюса» перевешивают все. Поэтому – еще раз: не поддавайтесь на уверения людей не вполне разбирающихся в обстоятельствах и по разным субъективным причинам способных добиваться замены вашей поездки сюда нашим возвращением в Москву или на какую-ниб<удь> подмосковную дачу.

И пожалуйста, Дим: не дожидаясь возвращения паспорта из мин<истерст>ва и покупки билета, а немедленно, сейчас же, пошли хоть простую открытку о своих намерениях. Мы страшно волнуемся. Кроме всего прочего, найти и как-то оборудовать Помещение здесь нельзя в 2 дня. И надо хотя бы приблизительно знать наперед, когда и на сколько времени вы можете приехать.

-24-

Поэтому, взяв билет, телеграфируйте немедленно о дне и часе выезда (или приезда), но до этого (напишите) сообщите хотя бы самые ориентировочные данные о намечающихся перспективах.

Наверное, вы там совсем изнываете от жары. Тут, разумеется, тоже жарко, но рядом река, а в нескольких шагах лес.

Состояние здоровья у обоих неважное, но бывает и хуже. Алла все время температурит по непонятным причинам (этого не должны пока знать ее родители, да и вообще никто в Москве: будет только лишний переполох, волнения, усилится нажим с целью вызвать нас в Москву и т.д.). Однако она ходит на этюды и, перемогаясь, хозяйничает. Прости, родной, за почерк: до обеда я лежу в тени на огороде и пишу лежа. После обеда уходим в лес или на реку.

Когда увидите нас, не пугайтесь: мы оба тощие, высокие, черные (Алла блондинка, но сильно загорела), а я по прибытии сюда дал клятву Матери-земле не обуваться до возвращения в Москву ни при каких обстоятельствах.

Кончаю: такая бездна всего того, что нужно сказать, что не остается иного, как отложить все до встречи и жизни бок о бок в течение нескольких дней.

Обнимаем, целуем и ждем – не с нетерпением – это не то слово –

Хочу отправить письмо немедленно, поэтому не буду дожидаться Алика: она пошла на речку стирать со своей приятельницей.

Д.

24. В.Л. и О.В. Андреевым

6 августа 1957

Димочка, родной,
вчера вечером пришло твое письмо от 2-го. До чего же все нелепо складывается! И, действительно, не везет: один телефонный разговор скольких нервов стоил. Я, конечно, был у аппарата (или, как теперь почему-то пишут, «апарата»), и не только был, а начал этот замечательный диалог и даже разобрал довольно явственно мужской голос, сказавший: «Здравствуй, Даня». Кажется, что-то потом силилась выразить и Оля? Меня сменила Алла и все-таки кое до чего докричалась. Ну в общем, конечно, одно расстройство.

К ночи пришла и твоя телеграмма. Видишь ли, обратно в Копаново из Москвы уже не поедем – это слишком сложно, дорого и громоздко. Спасибо, родной, за предложение денег, но до Москвы мы доберемся и так. Если же есть какая-либо сумма, которой вы можете располагать без ущерба для основных своих планов, то вот какой заманчивый образ маячит теперь в нашем воображении: последнюю вашу неделю провести всем вместе среди русской природы. Мы имеем в виду не подмосковные

-25-

дачные места – это чепуха и убожество – а одно место, очень красивое и связанное с Москвой великолепным автобусным сообщением. Только об этом проекте пока, пожалуйста, никому не говори. Одна хорошая знакомая может поехать туда и снять помещения и для нас, и для вас, и мы, побыв в Москве дня 3, все вместе у мчались бы в этот парадиз. Во всяком случае, наши встречи в (Москве) городе будут неизбежно очень малопродуктивны и надо приложить все старания, чтобы осуществить этот проект. Не расстраивайтесь, что не проехались по Оке: это, действительно, приятно и интересно, но если удастся то, о чем я пишу, мы все проживем 7 или 10 дней среди настоящей русской природы, широкой, с огромным речным кругозором. Лишь бы не подвела погода!

Отсюда мы выедем, очевидно, 10-го, значит будем в Москве 12-го вечером. Вернемся, надо полагать, на пароходе через Южный вокзал в Замоскворечьи, т.к. с нашим багажом и с крайне ограниченной возможностью носить тяжести, путь с пересадками, частью по жел<езной> дороге, хотя и быстрее, но слишком уж труден.

Я понимаю твое «шатание» по улицам и автобусам: на твоем месте я вел бы себя, конечно, совершенно так же. Не говоря уж о том, что ты наконец-то среди соотечественников, но как приятно блуждать вообще по большому, малознакомому городу! Бодливой корове Бог рог не дает: всю жизнь невыносимо тоскуя по большим путешествиям, я принужден был ограничиться бродяжничеством по Брянским лесам да тремя-четырьмя поездками в Крым и на Украину. А теперь, даже если бы появилась подобная возможность (что уже само по себе неправдоподобно), здоровье поставило бы слишком узкие рамки.

Здесь мы гуляем почти каждый день по несколько километров. Третьего дня попали под здоровенный дождище и промокли до нитки, но – сошло! Вчера отдыхали, а сегодня собираемся съездить на катере в одно место, более интересное,чем Копаново. Там берега кудрявые, все в ветлах, тополях и лозняке, лужайки со стогами и леса с огромными деревьями.

А все-таки, до чего же чудно писать тебе – в Москву!! Точно во сне.

Ну, родненький, кончаю: скоро наговоримся. Но только не в городе: там ничего толкового выйти не может. Даже не очень представляю, где мы будем встречаться. Целую Олю и Сашу, которого очень хочу обнять. Как он и Оля проводят время, где были, что видели? Впрочем, на все эти вопросы ты ответить письмом вряд ли успеешь: письма идут не менее двух дней, а Дольше 10<-го> здесь мы, очевидно, уже

Твой Даня

-26-

25. Р.С. Гудзенко

Сентябрь 1957

Дорогой Родион Степанович,
в высшей степени приятно было получить весточку о Вас, но Ваше сильное похудение вызывает тревогу. Правда, особым обилием жировых отложений Вы, кажется, никогда не отличались. Но, все же, такое похудение в короткий срок наводит на невеселые размышления. Слава Богу, что Вы сейчас имеете возможность работать, не теряя квалификации. Хотя должен Вам сказать, что распространенное мнение, будто художник стремительно деквалифицируется, едва бросит кисть – не совсем верно. Именно этот кошмар довлел над моей женой много лет; и, представьте, когда она вернулась к своей профессиональной работе, оказалось, что никакой деквалификации не произошло. Знаю и другие примеры.

Спасибо, дорогой друг, за ту теплоту, которой дышит Ваше письмо. Конечно, я давно считаю Вас другом, а разница возрастов имеет в моих глазах весьма скромное значение1.

Постараюсь ответить Вам на вопросы, начиная с проблемы босикомохождения. С апреля месяца мы ухитрились побывать в 4-х областях – Московской, Калининской, Тульской, Рязанской и так как за это время я лишь короткое время жил (и притом лежа) в Москве, то и имел все время возможность обходиться без идиотских футляров для нижних конечностей. Сейчас мы приютились у хороших знакомых на подмосковной даче2. Я давно реабилитирован, мое дело прекращено, но жить фактически негде, пока мы не получим комнату, которая нам полагается, а это может случиться и через год. Это бездомное скитание порядком надоело, в особенности, если учесть как осложняет жизнь и быт наше, совершенно расстроившееся здоровье. Ваш возраст, слава Богу, не дает Вам составить представление о том, что за мерзость – сердечные приступы с тяжелой рвотой, обмороки (неожиданно, например в метро), а главное – безобразная ограниченность в движениях. Месяц мы прожили в глуши на Оке3 и там, несмотря на допотопные бытовые условия, окрепли, посвежели и даже делали каждый день прогулки по нескольку километров. Но накануне отъезда я заболел жестокой пневмонией, которая целую неделю трепала меня: t° то поднималась до 40°, то падала до 37,5°. В общем, выжил чудом, тем более, что врачебной помощи почти не было и вся тяжесть свалилась на плечи Аллы Александровны и моего брата4, приехавшего туда на несколько дней.

Должен признаться, вообще, что настроение очень пониженное, депрессия, свойственная маниакально-депрессивн<ому> психозу, началась на этот раз в апреле и до сих пор не поддается преодолению, тем более что внешние обстоятельства мало ему способствуют. Работоспособность пониженная, т.е. все делаю

-27-

плохо и медленно. А между тем, скоро надо будет впрягаться в работу всерьез. Ведутся хлопоты о компенсации и о восстановлении пенсии, но улита едет – когда-то будет. У Аллы Ал<ександровны> с работой тоже очень плохо: попросту ее почти нет, даже значительно ниже ее квалификации. Здоровье у нее тоже очень подорвано.

Сейчас понемножку подготавливаю небольшую книжку стихов о природе, которую попробую выпустить в свет5. На удачу почти не надеюсь, а все-таки – чем черт не шутит? Да и надо же когда-нибудь начинать.

Не удивляйтесь, пожалуйста, дорогой, минорному и бестолковому письму. Но если бы я еще продолжал ожидать более подходящего настроения, Вы рисковали бы получить от меня известие через год.

Самый сердечный привет Виталию6, его очень помню и питаю к нему не только чувство искренней симпатии и уважения, но и теплую благодарность.

На днях написал Галине Леонидовне.

Крепко жму Вашу руку и желаю от всей души, чтобы она почаще и подольше вооружалась кистями и карандашами. Дай Вам Бог физических, душевных и творческих сил.

Даниил

26. Т.И. Морозовой

20 сентября 1957

Дорогая Татьяша,
я не писал, главным образом, потому, что был загружен работой и каждый день после ее окончания, был уже не способен ни на что. Работа эта связана была отчасти с моей попыткой всплыть на поверхность литературы – попыткой, заранее обреченной, почти наверняка, на неудачу1. Теперь на днях надо ехать к Чуковскому2, но он живет в Переделкине, и я никак не могу собрать сил, необходимых на такую поездку. В Москве я за это время был 1 раз и потом едва донес ноги до Перловки. Все дела – комнатные, пенсионные и пр. стоят на месте, т.к живя в Перловке двигать их невозможно. Тут мы пробудем, очевидно, числа до 10 окт<ября>, а куда двинемся потом – одному Богу известно – быть здесь дольше невозможно по вышеупомянутой причине. Алла получила работу, приносящую мало денег, но неимоверное количество хлопот, разъездов и т.п. Она героически пытается совместить рисование плакатов, поездки в Москву, живопись (иначе ее выставят из МОССХа), уход за мной и хозяйство. В последнем огромную помощь оказывает Ир<ина> Усова 3, но через несколько дней она возвращается в Москву.

Настроение все время угнетенное, и ты смогла бы извлечь из свидания со мной очень мало толку.

-28-

Кстати (или некстати): почему ты ждешь Зею? разве он обещал? Он все время на «Правде», занят своими хлопотами и работой, в Москве бывает только по делам и к тому же замучен фурункулезом. Да и вообще, не заслуживает ли это ожидание сурового осуждения?

Если ты все-таки, вопреки очевидности и здравому смыслу, думаешь, что наша встреча в Перловке (где, кстати, мы ни минуты не будем одни, т.к. погода холодная и Алле уйти некуда), все-таки может принести какой-нибудь толковый результат, то тебе придется идти на жестокий риск: я абсолютно не могу сказать заранее, когда буду чувствовать себя настолько хорошо, чтобы предпринять поездку к Чуковскому в Переделкино или к невропатологу в Москву и тд., и ты, садясь на автобус 65 у Колхозной площади, вылезая в Перловке и найдя на улице Либкнехта д. 4, рискуешь застать только Смирновых, либо не застать даже и их.

Во всяком случае, если поедешь, то совершай этот безумный поступок лишь после 5 часов дня: в 1 половину совсем ничего не выйдет, т.к. мы оба работаем, потом обедаем у Ирины и водворяемся домой часам к 5. Ложусь в постель я очень рано.

Пыжусь изо всех сил, чтобы выделить из своего духовного существа ту энергию, которая даже на расстоянии помогла бы тебе в твоих комнатных хлопотах.

Не забудь передать привет девочкам, а также усвоить тот факт, что Алла шлет всем вам искренний привет.

Твой Даниил

27. Г.Л. Гудзенко

22 сентября 1957

Уважаемая Галина Леонидовна,
чувствую себя сильно виноватым перед Вами: еще в конце августа я получил чудесное письмо от Родиона Степановича с фотографией. Ему я успел ответить тотчас же, но Вам написать собирался буквально каждый день; однако обстоятельства сложились таким образом, что осуществить это благое намерение удастся только сейчас. На фото Р<одион> С<тепанович> выглядит более худым, чем я его видел в марте, но выражение лица бодрое, упорное и даже, я бы сказал полушутя, воинственное. Он стоит на дорожке, на фоне деревьев того самого парка, в котором несколько лет тому назад жила моя жена1. Она тоже художник и тоже очень боялась, как теперь Р<одион> С<тепанович>, что деквалифицируется вследствие отсутствия ежедневной практики. Представьте себе, этого не произошло: вернувшись к своей профессиональной работе, она очень быстро восстановила сумму технических навыков, а пережитое и увиденное за эти годы, несмотря на тяжелый характер этого жизненного опыта, обогатил ее и сказался в ее живописных работах самым

-29-

положительным образом. Я об этом написал Родиону Степановичу>, т. к. в его письме звучали нотки тревоги и мысль о возможной потере профессионального мастерства. Впрочем, по-видимому, он имеет теперь возможность в какой-то мере заниматься живописью.

Вероятно, я пишу Вам вещи, уже хорошо Вам известные. Это, так сказать, на всякий случай, из того соображения, что в положении разлуки с Р<одионом> Ст<епановичем>, вам может быть интересна о нем всякая мелочь.

О себе не могу рассказать ничего интересного. Мы с женой должны получить комнату взамен отобранной у нас 10 лет назад. Но фактически получим ее не раньше 58 года, а пока вынуждены скитаться и ютиться то здесь, то там. Сейчас живем у хороших знакомых на даче2, но холод скоро заставит перебраться в город, хотя абсолютно еще неизвестно, куда именно. Придется снимать комнату, а это очень дорого, особенно для людей, вернувшихся к разбитому корыту. Жена работает в одном издательстве; работы мало, заработок более чем скромный. У меня имеются в смысле работы кое-какие заманчивые перспективы, но до осуществления их еще далеко. Жизнь заполнена хлопотами о комнате, о восстановлении пенсии и многом другом, столь же прозаическом. Вечером, совершенно уже выдохнувшиеся, коротаем время у лампы, причем жена что-нибудь шьет или вяжет, а я читаю вслух Тагора или Диккенса.

Очень хотелось бы знать, как идет Ваша жизнь и какие, со своей стороны, Вы имеете сведения о Р<одионе> С<тепановиче>. Если будет время и энергия, черкните, пожалуйста, несколько строк. (Привычка к поэтической работе заставила меня сейчас сделать смешную описку: «строф» вместо «строк»!) Итак, от всей души желаю Вам побольше физических и душевных сил и всяких удач в борьбе – не за «существование», а за ту жизнь, которой Вы и Р<одион> С<тепанович> достойны. Крепко жму руку. Жена шлет сердечный привет.

Д. Андреев

28. Л.Л. Ракову

4 октября 1957

Дорогой друг,
простите меня за задержку ответа. Жизнь идет до того нелепо, что если бы так ехала колымага, а не жизнь, она давно развалилась бы на куски. Живем еще в Перловке, но с наступлением холодов это местообиталище оказалось чревато Рядом неудобств. Главное – чередование (или даже совмещение) Холода и духоты. Кроме того, жизнь на отлете от города не дает возможность двигать, толкать насущно важные дела: пенсионные, инвалидные, комнатные и мн<огие> другие. Ведь мы с А<ллой> А<лександровной>

-30-

находимся в организационном периоде и выберемся из него, вероятно, не раньше, чем через полгода. Я из-за сердца могу ездить в Москву очень редко и только на несколько дневных часов. Каждая такая поездка – для меня целое предприятие. Зато Алла Ал<ександровна> героически мечется между Перловкой и Москвой, пытаясь продвинуть наши дела, выполняя заказы для Медучпедгиза, ведя хозяйство – и, конечно, совершенно не успевая заниматься живописью. Ее мучает неврит и жестокое малокровие. Больно смотреть на ее самоотверженную борьбу с жизнью за наше местечко под солнцем: в настоящем состоянии я являюсь не столько помощником, сколько обузой, и, конечно, только настоящая любовь помогает ей тащить эту ношу.

Дорогой мой, спасибо за письмо с критическими замечания-Поблагодарите и Вашего друга. Замечания формальные, но очень дельные, и я ими непременно воспользуюсь, когда! доберусь, наконец, до стихов. Боюсь только, что это будет очень нескоро. Кстати, Вас ждет довольно объемистая папка, половину содержимого которой составляют частью известные Вам, частью неизвестные опусы, а другую – экземпляр воспоминаний о детстве и об отце моего брата Вадима2: я буду просить Вас передать их в Ленинграде родственникам его жены, а попутно, может быть, Вы и сами в них загляните, т.к. написаны они хорошо и, по-моему, представляют несомненный историко-литературный интерес. Все содержимое папки отпечатано на машинке.

Вашего Гоголя я, конечно, давно проглотил; частями читал вслух А<лле> А<лександровне>, т.к. из-за ее бешеной занятости найти время для спокойного самостоятельного чтения ей не так-то просто. Интересно в высшей степени. Жаль – мало. Довели до самого интересного места – и что же дальше? Закончить эту работу – Ваш долг. Совершенно не могу постичь, как вы ухитрились во Владимире разыскать столько источников. Чудеса! Вообще, впечатление, возникающее с первых же страниц – серьезность, объективность – не сочтите это за комплимент – тонкий ум. Дальше уясняется еще и глубина поднимаемых Вами проблем и, конечно, совершенно естественно, что когда читатель упирается в заголовок III главы, а вместо самой главы – пустота,– это вызывает чувство досады. Как хотите, а надо найти время, чтобы окончить. Ведь если «весь холст уже заполнен», то времени для последнего этапа работы потребуется не так уж много.

Как подвигается Ваша «История форменной одежды»?

Кажется, в близком будущем мне удастся получить работу – литературную редакцию одного перевода для Изд<ательства> иностр<анной> лит<ерату>ры3. Но это еще не наверняка. Пою эта (или подобная) работа еще не отняла у меня досуга, спешу использовать его на работу для души; но это – нечто до того нескончаемое, что даже привставая на цыпочки, не вижу вдали

-31-

ничего, кроме уступообразного нагромождения глав.

Теперь – самое важное: когда Вы думаете появиться на московском горизонте? Жаль, если это случиться во II половине октября: с 1 ноября, по-видимому, мы снимем комнату в городе, но 2 недели перед этим нам деться будет некуда, кроме Подсосенского, где никакие свидания в нашем стиле невозможны, и встречи будут очень затруднены и выхолощены.

Алла Ал<ександровна> шлет сердечный привет Вам и Мар<ине> Сергеевне.4 Я присоединяюсь к ней во 2 половине приветствия, а Вас горячо обнимаю. Пишите.

Д. Андреев

29. В.Л. и О.В. Андреевым

20 октября 1957

Родные мои,
очень беспокоимся: уже два месяца, как вы уехали, а до сих пор нет писем. Дорогие, что же это значит? Все ли благополучно, все ли здоровы? Независимо от того, написали ли вы уже, сразу по получении этого письма пошлите, пожалуйста, хотя бы коротенькое посланьице.

Наша жизнь постепенно налаживается. Как вы знаете, первую половину осени мы прожили на даче под Москвой, где я приходил в себя после пневмонии. Сейчас я отнюдь уже не в том плачевном виде, в каком вы меня застали. Начинаю работать. Работа – на дому, так что я сам смогу регулировать ее темп и длительность рабочего дня в зависимости от состояния здоровья. Алла работает тоже, рисует медицинские плакаты, но последнюю неделю она пролежала с грандиозным бронхитом и воспалением лобных пазух. Сегодня в первый раз поднялась на ноги. К счастью, это разыгралось уже после того, как мы перебрались в Москву. Адрес наш, однако, еще временный, поэтому пишите нам по-прежнему на Гл<авный> почтамт до востребования.

Гроб с прахом Шурочки1 перевезли в Москву, кремировали и 6 октября состоялось погребение: урну с пеплом опустили в могилу дяди Филиппа и Елизаветы Михайловны2. На погребении присутствовали, кроме Шуриного мужа3 и нас, несколько старинных знакомых.

Очень печальные вести получаем от Саши Доброва4 и его жены5. У него туберкулез, зашедший уже весьма далеко, были 2 кровотечения (а не кровохаркания) из обоих легких. Боюсь, что нам с ним уже не суждено встретиться, т.к. съездить к нему Мне не дает все то же дурацкое состояние сердца. Положение осложняется еще и тем, что Сашина жена тоже тяжело больна – Перерождение вен и артерий на ногах, двигается с большим трудом.

Твои воспоминания о детстве я передал Корнею Ив<ановичу>. Для меня самого знакомство с этой книгой имело очень большое

-32-

значение. В первый раз я уяснил себе трагедию чернореченского дома во всей ее глубине, многозначительности и сложности. Написана вещь превосходно и представляет интерес, бесспорно, далеко выходящий за пределы историко-литературного.

Я все не могу утешиться при мысли о том, как была скомкана наша встреча моей злосчастной пневмонией, как мало успели мы узнать друг о друге. Радует только надежда на ваш приезд в 59 году. Теперь тоскуем о вас больше, чем все эти годы.

Напишите обо всех подробнее – о Саше, об Олечке и Мишуке. Главное, напишите поскорее, а то на душе беспокойно. Для такого провинциала как я, даже переезд с дачи в Москву рисуется сложным предприятием; поэтому мысль о вашем путешествии через моря и материки рождает представление о массе препятствий и опасностей. Особенно волнует мысль о переправе через океан.

Крепко обнимаем и целуем. Не забудьте сделать тоже самое с Сашей и Олечкой, а Володе и Ариадне передать сердечный привет.

Даниил

30. Г.Л. Гудзенко

9 ноября 1957

Глубокоуважаемая Галина Леонидовна!

Простите нас, пожалуйста, за задержку ответа. Это было вызвано не невниманием или безразличием, а теми особенное тями переживаемого мной и Аллой Ал<ександровной> «организационного периода», кот<орые> не оставляют времени оглянуться, сообразить, собраться с мыслями, прочесть книгу, написать письмо. Пока мы прозябали на даче у знакомых, во наши «деловые дела» стояли на месте, но зато хоть по вече оставалось время, которое можно было распределить по собственному усмотрению. Но именно то, что все дела наши остановились на точке замерзания, заставило нас распрощатьс с дачной идиллией и, после долгих поисков, найти временны приют в Москве. По закону мы должны получить комнату взаме: утраченной 10 лет назад. Но когда это будет – известно одно» Богу, во всяком случае – не раньше 58 года. Жить по мее прописки – у родителей Аллы Ал<ександровны> – невозможно из-за тесноты и ряда других обстоятельств. Поэтому мы раскинули наш кочевой шатер в районе Сретенского бульвара1 и гадаем по звездам, долго ли нам суждено здесь быть. В сожалению, звезды уклоняются от прямого ответа.

Последнее время было посвящено нескончаемой беготне в разъездам в связи с восстановлением моей инвалидности (я – инвалид Отечеств<енной> войны), с новым прохождением ВТЭКа и восстановлением пенсии. Все это доведено только еще до половины. Параллельно с этим длятся хлопоты о комнате и о

-33-

работе ради хлеба насущного. Что касается последнего, то на этот счет приоткрылись некоторые радужные перспективы, но подробнее рассказывать о них еще преждевременно.

Живя долгое время во Владимире, особенно последние года 2–3, я ужасно скучал по кино. Не могу сказать, чтобы я к этому виду искусства питал особое пристрастие, но в специфических условиях того периода моей жизни почему-то возросла потребность именно в кино. Как я мечтал увидеть хоть несколько кадров какого-нибудь хорошего фильма! И вот, представьте, за полгода, когда появилась возможность удовлетворить эту потребность, мы удосужились побывать в кино всего два раза – на «Дон Кихоте» и на «Лебедином озере». Просто не хватает времени и сил: днем – времени, вечером – сил. И один раз побывали в Большом театре на «Ромео и Джульетте» с Улановой. Восхищению нет границ. Это не балерина, а что-то большее. Великолепен был и Меркуцио (Корень)2. Постановка, декорации – выше всяких похвал. К сожалению, в связи с повреждением сухожилия на ноге Уланова теперь танцует чрезвычайно редко. Нам, случайно попавшим на этот спектакль, завидуют все окружающие!

Так как за период кочевий мы поневоле оторвались ото всех знакомых, то теперь нам надо встречаться в большим количеством людей, в том числе даже с такими, которых я не видел десятками лет. Поэтому у нас оказались занятыми не только все праздничные вечера, но и все вечера следующей недели. Повидать друзей и знакомых, разумеется, очень приятно, но, надо сказать, в таких количествах это довольно-таки утомительно.

Вдобавок, жена во время переезда с дачи в город простудилась, у нее было воспаление лобных пазух, она долго лежала с t°, а теперь, хотя простуда прошла, но небольшая температура все время стоит, и ужасная слабость. Вообще она, бедняжка, ужасно подорвала здоровье в тех условиях, в которых ей пришлось пробыть 9 1/2 лет. А жизнь сурова и теперь, вместо заслуженного отдыха, началась новая глава борьбы за существование.

Родион Степ<анович> так ничего и не пишет. Если это молчание – следствие тех опасений, о которых Вы упоминали3, то, пожалуйста, дайте ему понять, что такие опасения напрасны и беспочвенны. И попросите его непременно мне написать. Вчера я отправил ему письмо, но не вполне уверен в точности адреса. Когда у Вас появится возможность нам ответить, напишите, пожалуйста, его верный адрес на сегодняшний день.

Не забывайте нас, и когда будет время и настроение дайте знать о себе и о Вашем малыше. У нас есть проект – побывать весной в Ленинграде4, и если это осуществится, мы спишемся с Вами, чтобы воспользоваться случаем и перейти от эпистолярного знакомства к личному.

Крепко жму руку и от всей души желаю бодрости, сил и удач.

Д. Андреев5

-34-

31. B.Л. Андрееву

11 ноября 1957

Дорогой Дима,
после твоего отъезда я не получил от тебя еще ни одного письма. Очень беспокоимся, здоровы ли вы все. Пожалуйста, напиши поскорее по адресу: Москва, Главный Почтамт, до востребования, мне.

У нас все хорошо. Крепко обнимаем и целуем.

Даниил.

P.S. Получил ли ты мое письмо, посланное в начале октября1?

32. В.Л. и О.В. Андреевым

[Декабрь] 1957

>

Дорогие, милые,
поздравляем вас с Новым годом, потому что вряд ли вы получите это письмо раньше. 57-й год был для всех нас очень счастливым: желаем, чтобы и в будущем уровень этого счастья только повышался.

Подозреваем, что теперь вы начинаете роптать на наше молчание, как в октябре и ноябре мы роптали на ваше. Оправдываться трудно. Секрет просто в том, что и у меня, и у Аллы была срочная работа, да и всякого рода деловые разъезды отнимали много времени. Я занимаюсь редакцией одного перевода с японского для Из<дательст>ва иностранной литературы. Работа интересная, но очень трудоемкая. Протянется до осени.

Алла занята плакатами – медицинскими учебными пособиями. Обе работы – и ее, и моя – осложняются неважным состоянием здоровья у нас обоих. Правда, я чувствую себя лучше, чем тогда, когда вы меня видели, но атеросклероз аорты и стенокардия то и дело дают себя знать. А у Аллы нашли, наконец, источник ее t° и других явлений, которые раньше объяснялись неправильно: источник этот – базедова болезнь. Посмотрим, что дадут новые методы лечения.

30 ноября скончался Саша Добров. Последние месяцы его жизни были превращены в сплошную цепь мучений благодаря сочетанию туберкулеза легких с циррозом печени. Умер он, однако, тихо – спокойнее, чем можно было ожидать. Его душевное состояние было в последнее время, я считаю, хорошим, т.е. все страдания он переносил мужественно.

За это время мы побывали несколько раз в кино, раза 2 – в театрах и на концертах. Наслаждались в Большом театре Улановой в «Ромео и Джульетте»,– это действительно нечто

-35-

из ряда вон выходящее – и смеялись до колик в театре кукол. Относительно же IX симфонии Шостаковича1 мнения разделились: Алла в восторге, а мне по-настоящему понравились только отдельные места2.

Даниил
(так криво от косоглазия.)

33. Л.Л. Ракову

23 декабря 1957

Дорогой Левушка,
пишу с запозданием потому, что крив был не только Гнедич-поэт1, но и некоторые другие поэты; в частности, таковым оказался и Ваш друг. К счастью, это кривоглазие – временное, но, однако, уже 5 дней не могу читать, а пишу только ощупью. Ужасный нарыв на глазу, вернее – несколько ячменей рядом. Поэтому – сейчас только о важном для Вас: новогодняя поездка в Ленинград неосуществима по целому ряду причин, изложить которые толком не могу из-за слепоты. В январе мы с Ал<лой> Ал<ександров>ной уезжаем в писательский Дом творчества (в Московск<ой> обл<асти>)2, путевка уже получена. Пробудем там около месяца.

Пока жизнь течет по-прежнему: работаем и хвораем.

Простите, что не могу сейчас писать больше.

На случай, если Вы не приедете, как предполагали, 25 декабря, заранее поздравляем Вас и Мар<ину> Сергеевну с Новым годом и от всей души желаем Вам всевозможных удач и максимального везения. Извините за неполноценное письмо: почти не вижу, куда идет перо.

Ваш Д. Андреев

1958

34. Р.С. Гудзенко

23 января 1958

Дорогой Родион Степанович,
я безобразно задержал ответ: прошел давно и Новый год, и Рождество, с которыми я поздравил Вас только телеграммой, и мне все время приходилось откладывать письмо со дня на день, с недели на неделю. Причина, в основном, все та же: мы с А<ллой> А<лександровной> никак не можем вылезти из нашего «организационного» периода, т.е. нескончаемых хлопот, беготни, болезней и срочной работы. Основное неудобство в том, что мы до сих пор не получили комнату, обещают ее только во II половине этого года, а пока приходится снимать, платя такие

-36-

деньги, которые нам абсолютно не по карману. За это время закончена канитель с восстановлением моей инвалидности и пенсии (347 р.). Уже и это хорошо. Хуже то, что работа по договору с Из<дательст>вом иностр<анной> лит<ерату>ры, который мы заключили совместно с одним приятелем японоведом1, оказалась гораздо более трудоемкой, чем предполагалось. Кажется, я писал Вам, что это – перевод с японского одного сборника рассказов. Мой коллега великолепно владеет японским, но не владеет литературным русским языком. Он дает мне нечто вроде подстрочника, дополняя его устными комментариями и даже жестикуляцией, а я должен все это поднимать до уровня художественной литературы <...>* няет дело, ясно из того, что я перевожу ему только 2-й рассказ; всего их – одиннадцать, а срок договора – 1 июля. Ума не приложу, как мы уместимся в такие сроки. А тут подоспело еще и другое: Литер<атурный> музей в Москве организует (очевидно, в марте) вечер памяти моего отца2. Мне нужно сделать из очень длинных (свыше 200 стр<аниц>) воспоминаний моего старшего брата сравнительно короткий лит<ературный> монтаж, эдак на один час чтения вслух, и выступить с ним на этом вечере. Разумеется, это тоже отнимает немало времени.

В довершение всего, новый год начался у нас очень неудачно. Разболелась Алла Александровна. Выяснилось, что ее постоянная) t°, слабость и пр. – имеют своим источником резкое увеличение щитовидной железы (базедова болезнь), поддающееся лечению! крайне туго. Кроме того, ей как раз на 1-й день Рождества сделали операцию (вырезали фиброму), от которой она до сил пор еще не оправилась. Зато повезло в другом отношении: из Литфонда мы получили путевку на обоих в загородный Дом творчества писателей, куда мы и переехали в тот же день, как ей сняли швы. Будем здесь до 8 февраля. Ну, здесь настоящий райский уголок. Сочетание прекрасной природы с комфортом Для работы условия созданы прямо-таки идеальные. Отдохну! 3–4 дня, я засел за редакцию японского перевода. А<лла> А<лександровна> больше лежит, но все-таки успела уже сделал 3 маленьких зимних этюда. По вечерам смотрим кино.

Дорогой мой, очень, очень рад за Вас – тому, что на Вашем суженном горизонте появился человек, близкий Вам и по уровнк развития, и по интересам, и по любви к искусству, и даже Ban земляк. Это бесконечно отрадно! – В таланте, по-моему сомневаться не приходится. Особенно хорошо первое стихотворение. Резкая, яркоочерченная индивидуальность. Если говорил о каких-то корнях этого автора в минувших этапах русское поэзии, то, мне кажется, есть нечто (очень, очень отдаленное от Хлебникова и более близкое – от Заболоцкого (одного из двух талантливейших советских поэтов; другим мне представляется Пастернак). Не удивляет меня и общая минорная тональность

_____________
* Здесь утрачена часть строки. – Ред.

-37-

обоих стихотворений <...>* ...<сожа>лению в молодости нелегко подняться до настоящего, не искусственного мажора, но все-таки можно; и чем скорее автор найдет в себе точку опоры, тем больше можно будет от него ожидать. Ах, родной мой, как много хочется сказать Вам, и как я жалею, что не использовал всех возможностей, которые предоставила нам двухмесячная совместная жизнь. А теперь – жди...

Читать я почти ничего не успеваю. Не успеваю следить ни за литературой, ни за театром, ни за живописью.

Алла Ал<ександровна> пишет превосходные вещи. (Это я сообщаю тайком от нее и, поверьте, не потому так оцениваю, что она близкий мне человек). Но за эти суровые 10 лет она очень, очень выросла, как художник, хотя живописью почти не занималась. Сделала большую серию иллюстраций (но это не книжные рисунки, а картины) к Хозяйке Медной горы и другим сказкам Бажова. Техника – акварель с пастелью. Мне ужасно нравится. Но мало кто понимает. – Она шлет Вам самый сердечный привет и благодарность за Ваше доброе отношение. Господь с Вами, да хранят Вас все добрые силы.

Пишите почаще.

Д. Андреев

35. Т.И. Морозовой

25 января 1958

Татьяшенька, дорогая,
ну, что тут делать? Наши дырявые головы опомнились только сегодня – и, о ужас, почта, как назло, закрыта! Дитя мое, прими хоть запоздалые, но искренние и горячие наши поздравления1. Интересно, как ты проводишь сегодняшний день, кого собираешься увидеть и что делать.

А мы теперь все дни проводим одинаково. А именно: встаем часов в 9; сперва – всякие туалеты, завтрак и пр., потом идем на процедуры и на прогулку, причем Алла – с этюдником, а я – с пустыми руками. Она находит где-нибудь живописное местечко и располагается там со своим художническим скарбом, а я разуваюсь и ухожу бродить по лесу. Места здесь дивные, но санаторий2 с трех сторон, как подковой, окружен маленькой речкой, протекающей по очень глубокому оврагу. Это очень красиво и мило, тем более, что склоны оврага поросли лесом, но с моим сердцем я предпочел бы более плоскую местность. Гуляю я минут 40, после чего иду работать. В третьем часу – обед, потом опять работа – до ужина. Перед ужином опять прогулка. После ужина, по большей части, смотрим кино. Видели несколько хороших Фильмов: «Искусство друзей» (о фестивале), «Фанфан-Тюльпан»

_____________
* Здесь утрачена треть строки. – Ред.

-38-

и, в особенности, итальянский фильм «Вор и полицейский»: изумительная картина!

Читать – не хватает времени. За 11 дней я успел только перечитать «Князя Серебряного», случайно попавшегося в здешней библиотеке.

Кормят очень хорошо. Мы стараемся съедать все, что нам дают, но это не всегда удается. Наши животы к такому обилию не привыкли, и однажды меня пришлось тут лечить промыванием желудка, для чего заставили выпить 15 стаканов воды. Омерзительный способ!

Наша тебе сердечная благодарность за участие к Джони3. Но, по глубокому нашему убеждению, ей не нужно оставаться в Москве или в Моск<овской> области, а следует ехать в одно из тех, не очень близких мест, вроде Рустави, куда представляется возможность.

Публика здесь (как и персонал) – вежливая,– вечные улыбки и раскланивания,– но мало интересная. Из «знаменитостей» – Кукрыниксы4, ленинградская писательница Марич, обогатившая нашу литературу беспомощным романом «Северное сияние»5, и один известный кинооператор. Еще несколько десятков человек, кот<орых> мы не знаем.

Ну, дорогая, кончаю.

Физически чувствуем себя прилично.

Алла страшно досадует на то, что мы сообразили дать телеграмму только сегодня, а почта и телеграф сегодня бездействуют. (Это здесь не редкость). Целуем от всей души. Дочек тоже.

Д.

36. Л.Л. Ракову

27 февраля 1951

Дорогой друг,

простите, что пишу на машинке – это придает письму какой-то официальный вид, но это такая грандиозная экономия времени что устоять против этого соблазна, имея под рукой машинку – страшно трудно.

Очень, очень рады мы Вашим литературно-театральным успехам1 и с нетерпением ждем рассказа о впечатлении, которое Вь вынесете с репетиции. Надо полагать, это будет букет весьма приятных и волнующих чувств.

В нашем существовании тоже нет недостатка в волнующи) чувствах, но, к сожалению, гораздо менее приятных. Дело в том что Алле Ал<ександровне> еще года три назад, в тяжелых условиях сделали небольшую операцию – вырезали опухоль природа которой осталась невыясненной. В прошлом году на том же самом месте возникла вторая опухоль, которая осенью стала быстро увеличиваться в размере. После нового года ее

-39-

удалили, сочтя ее за фиброму. После этого мы уехали в Малеевку, где и кейфовали, как Вы знаете, целых 25 дней. Правда, Алла чувствовала себя там страшно слабой и пролежала большую часть этого времени, но к концу приободрилась и даже прибавила в весе полтора кило. А по возвращении в Москву мы узнали, что вырезанную опухоль подвергли анализу и обнаружили, что это никакая не фиброма, а раковое образование. Хорошо еще, что это – «рак кожи», т.е. одна из наименее зловещих, форм рака, почти никогда не дающая метастаза. Но все же нетрудно представить, насколько этот сюрприз вывел нас из равновесия. Главное, врачи разделились на две группы. Одни требуют немедленного, самого срочного лечения рентгенотерапией, а другие с такой же категоричностью утверждают, что этот метод – палка о двух концах, и при наличии у Аллы малокровия и базедовой болезни, к нему нельзя прибегать ни в коем случае. Не знаем, кого и слушать: «ум раскорячился».

Это была информация. А теперь – огромнейшая просьба. Ей прописано пить настойку березового гриба, так наз<ываемую> «Чагу». Этой чаги удалось достать с превеликим трудом один пузырек, а пить надо в продолжении года. Производится чага в Ленинградском ботаническом саду, в лаборатории. Если можно, постарайтесь, пожалуйста, узнать, нельзя ли достать ее там, и если можно – вышлите сколько удастся. Дело серьезное.

Вчера вызывали в ЦК по поводу рукописей, которые я туда отнес. Разговор велся в самом благожелательном тоне. Мне было указано, что нет никаких оснований мне «таиться» с теми фрагментами большой книги, которую я давно начал, окончу, вероятно, года через два–три. Печатать отрывки, вроде «Грозного» или «Руха» – не стоит, пока книга не закончена, но ненужно и вредно избегать ознакомления с этими вещами тех литературных кругов, где я могу встретить товарищеский разбор и серьезную квалифицированную критику. Должен признаться, что эта беседа сняла с моей души порядочный груз.

Работаю очень много. Много времени отнимает и редакция японского сборника. Переводим четвертый рассказ (всего их – 11), но, к сожалению, рассказы сами по себе очень посредственные, и я даже не понимаю, зачем, собственно, понадобилось их переводить.

На чтение и на встречи с друзьями и знакомыми остаются Жалкие огрызки времени. В Малеевке мы пересмотрели немало фильмов (правда, большинство было уже не первой молодости), а теперь и на это не хватает времени.

Оба шлем сердечный привет Марине Сергеевне. Надеемся, что все-таки наступит такое время, когда этот обмен приветами можно будет заменить настоящими встречами и беседами.

Крепко жму Вашу руку и желаю всевозможных удач. Пишите.

Д. Андреев

-40-

37. Г.Л. Гудзенко

9 марта 1958

Дорогая Галина Леонидовна,
чувствую себя виноватым перед Вами, так долго не давая о сеС никаких вестей. Причин – две; первая – загруженность болезни, вторая – такая неопределенность жизненных обстоя тельств, что письма откладываешь с недели на неделю: авось, к тому времени что-то определится и писать будет легче. Но неделя проходит, ничего не определяется – и опять откладываешь на неделю. Больше откладывать, однако, невозможно: получается просто неприлично.

Главное, что теперь откладывает отпечаток на всю нашу жизнь, это – тяжелое заболевание Аллы Ал<ександровны >. Два месяца тому назад ей вырезали фиброму, а позднее оказалось, что это не фиброма, а раковое образование. Нетрудно представить, как это открытие выбило нас из колеи. В довершение всего, картина крайне осложняется сильным малокровием, базедовой болезнью и еще какими-то таинственными явлениями. Самое же неприятное, пожалуй, страшная пониженность общего тонуса, невозможная слабость. О работе, конечно, сейчас не может быть и речи: надо лечиться и лечиться. Но в этом вопросе между врачами нет единодушия. Одни категорически требуют незамедлительного курса рентгенотерапии, другие столь же категорически против него. В конце концов мы сдались под натиском и Алла Ал<ександровна> начала ездить на процедуры. Как говорится – «пан или пропал». Ездить приходится на другой конец Москвы, это занимает несколько часов в день, а вторую половину дня она проводит почти совсем лежа.

Я по-прежнему корплю над сборником японских рассказов. Рассказы попались очень скверные – просто непонятно, кому и зачем понадобился их перевод на русский,– и работа не доставляет ни малейшего удовлетворения. Оплата ее тоже очень низкая, и в финансовом отношении мы оказались в тупике. Живем фактически в долг, и притом без каких-либо твердых перспектив на будущее. Простите, дорогая Галина Леонидовна за минорный тон письма,– уж такая полоса в жизни.

Времени на чтение остается маловато. Пожалуй, самое интересное из прочитанного за последнее время – «В Индии» Кренека1 и книга одного французского исследователя глубоких пещер в Пиренеях, где он обнаружил много и красивого, и жуткого, и почти чудесного2. Между прочим, открыл там стенные росписи и скульптуру, датируемую эпохой Мадленской культуры, т. е. 20–25 тысячелетий тому назад3.

Довольно интересен еще роман Ефремова «Туманность Андромеды», напечатанный в комплекте журн<ала> «Техника – молодежи» за прошлый год. Это – научная фантастика, действие происходит через 3 тысячи лет, описываются полеты

-41-

на планеты далеких звездных систем. Некоторые описания удачны, ярки, но в целом книга страшно перегружена техницизмами, изображениями всякого рода научной аппаратуры и совершенно неубедительными картинами жизни человеческого общества того времени. Автор пытается изобразить его в заманчиво идеальных красках, а вместо этого получается впечатление чего-то ходульного, выхолощенного и безмерно самодовольного.

Так же, как перед Вами, виноват и перед Родионом Степановичем. Постараюсь загладить это сегодня же, написав ему большое письмо. От него вестей не получал давно уже, и плохо представляю условия его жизни в настоящий момент.

Когда выберутся свободные полчаса, черкните, пожалуйста, хотя бы небольшое письмецо о себе, о Сашеньке и о том, какие сведения у Вас о Р<одионе> С<тепановиче>. Жена шлет Вам самые сердечные и самые искренние пожелания. У нас есть крошечная (вот такая) надежда побывать в начале лета в Ленинграде. Тогда, конечно, встретимся. Но, повторяю, надежда микроскопическая.

Крепко жму Вашу руку и целую Сашеньку в маковку.

Д. Андреев

38. Р.С. Гудзенко

9 марта 1958

Дорогой Родион Степанович,
не думайте, что я отупел уже до того, что не сознаю свиноподобности своего поведения по отношению к Вам. Очень даже сознаю. А почему продолжаю вести себя таким образом – сейчас объясню. На нас свалилась серьезная неприятность. Кажется, я писал уже, что 2 месяца назад Алле Ал<ександровне> сделали операцию – вырезали фиброму, после чего мы и уехали отдыхать и работать в писательский «Дом творчества». А пока мы там кейфовали, не помышляя ни о чем другом, в Москве подвергли вырезанную опухоль анализу и обнаружили, что это – раковое образование. Представляете, как это нас огорчило, и сбило с толку. Тем более, что картина осложняется еще рядом привходящих заболеваний – от базедовой болезни до предполагаемого аппендицита включительно. А главное – невероятная слабость. Теперь начался курс лечения рентгенотерапией. Это – палка о Двух концах, «пан или пропал». Продлится он 2 недели. Даже в случаях положительного результата он дает временно обострение процесса. Но, во всяком случае, тогда картина будет несколько яснее. А сейчас она ездит каждый день с утра на эти процедуры (ездить приходится на другой конец Москвы), а II половину дня проводит в лежачем положении, совсем без сил.

-42-

Грустно, что не могу написать в этом письме ниче: ободряющего, столкнулись между собой неблагоприятные об стоятельства на всех участках нашей жизни. С комнатой ни с места. Денежные дела – из рук вон. Живем фактически в долг, причем без сколько-нибудь четких надежд на то, когда и как вылезем из этой трясины. Пока что погружаемся в нее глубже и глубже.

К сожалению, ничего отрадного не приносит и моя работа над японскими рассказами. Они плохи, просто плохи, вот и все. Некоторые из них – на границе порнографии, и я абсолютно не понимаю, кому и для чего нужен их перевод на русский. Работа скучная, поглощающая много времени, оплачиваемая весьма скупо, а временами противная.

Опора – только внутри себя. Внешние тяготы жизни остаются тяготами, но я далек от тенденции придавать этим трудно космическое значение. Есть внутреннее пространство, есть страны души, куда не могут долететь никакие мутные брызги внешней жизни. К тому же, страны эти обладают не субъективным (только для меня) бытием, а совершенно объективным. Вопрос только в том, кому, каким способом и когда именно они открываются.

Вот об этом хотелось бы говорить с Вами,– и притом говорить столько, что и многих вечеров не хватило бы.

Есть у нас микроскопическая надеждочка – съездить в начале лета в Ленинград. Тогда познакомимся с Гал<иной> Леон<идовной>, и с Сашенькой, и с Вашими работами.

Недавно видел Борю1. Он живет здесь, дома; работает в фотомастерской. Бодр.

Собираюсь скоро написать Юре2, перед которым я тоже большая свинья. Ну, родной, обнимаю и молю Бога о том, чтобы Вам было получше.

Жена шлет сердечный привет.

Ваш Д.

[Приписка на полях:] Переписываюсь с Шатовым. Он живе недалеко от Москвы. Но здоровье его и мое никак не дает нам встретится. Вас он часто вспоминает.

39. Л.Л. Ракову

30 марта 1958

Дорогой друг,
не припишите мое молчание невниманию. Дело в том, что уже две недели нахожусь на постельном режиме, мне запрещен^ было шевелиться и, следовательно, писать. В день выборо! случился сильнейший сердечный приступ, меня уложили, не несколько дней спустя пришлось вызывать неотложную помо! В общем, скучно все это описывать. Достаточно сказать, что

-43-

придется лежать еще неделю или 2. Особенно сложная ситуация создалась в начале этого периода, когда А<лла> А<лександровна> тоже почти не двигалась. Сейчас она чувствует себя бодрее, а главное, закончился курс ее лечения рентгеном, отнимавший у нас последние силы, т.к. приходилось ездить очень далеко.

Огромное, огромное спасибо Вам, дорогой, за чагу. Разумеется, она сейчас же начала ее пить и хватит этой бутыли надолго. Вообще говоря, надо признать, сплюнув трижды через левое плечо, что в последние дни она чувствует себя лучше, если не считать болезненного ожога, образовавшегося на месте облучения.

Могу сообщить Вам и хорошее (касающееся нас). Решением Совета Министров мне присвоена персональная пенсия в размере 900 рублей и кроме того, я должен получить какую-то сумму за один из отцовских сборников2 (тот, что поменьше). Еще ни размер суммы, ни время получения не ясны, но, во всяком случае, впереди – просвет на горизонте наших материальных дел, бывших до тех пор в совершенно отчаянном положении.

Надеюсь, что к маю или в мае мы уедем из Москвы куда-нибудь на свежий воздух. К великому сожалению, при данном состоянии здоровья поездка в Ленинград, о кот<орой> мы так мечтали, оказывается неосуществимой, по крайней мере в настоящее время.

Каковы ваши планы на лето? Как идет пьеса3? И что слышно о возможности продвинуть ее в иногородние театры?

Как чувствует себя Марина Сергеевна? Не собираетесь ли в Москву?

Пишите! Мы оба благодарим Вас очень по-серьезному и желаем всевозможных удач, начиная от цветущего здоровья и кончая бурным успехом пьесы. Сердечнейший привет от нас обоих Марине Сергеевне, а также Даниилу Натановичу4.

Ваш Д.Л.

[Приписка сбоку:] Вы просили прислать рецепт – вот он, но пусть он останется у Вас лежать, т.к. присланной Вами чаги хватит месяца на два.

40. В.Л. и О.В. Андреевым

8 апреля 1958

Дорогие!

Хотя Ваша скупость на письма известна довольно широко, но всему есть свои границы. За два месяца – ни строчки! И притом после того, как вашими последними известиями были известия о болезнях. Просим, в смысле «умоляем»: раскачайтесь, возьмите лист бумаги, а в правую руку – перо, усядьтесь за стол и заплатите нам, наконец, свой эпистолярный долг.

Теперь совершенно деловой вопрос. Мне звонили из Бол<ьшой> Советской Энциклопедии и просили уточнить дату рождения

-44-

папы и место его смерти. К сожалению, на даты (то есть числа и месяцы) у меня совершенно нет памяти, и я так и не сумел вспомнить. Что же касается места смерти, то когда я сказал! «Тюресевя», сотрудник Энциклопедии выразил крайнее удивление и сказал, что во всех справочниках, и русских и иностранных, местом смерти Л.Н. Андреева значатся Мустомяки. Я дос твои воспоминания и, внимательно проглядев еще раз во страницы, относящиеся к папиной кончине, опять убедился, ч это произошло в Тюресевя. После этого я обещал Энциклопедии^ что сделаю тебе специальный запрос об этом, чтобы устранить самую возможность неточностей по этому вопросу в справочной литературе. Будь добр, родной, ответь, пожалуйста, поскорее на этот вопрос, вернее на оба – о дате рождения и о месте смерти1.

У нас весь 58 год идет под знаком борьбы с болезнями. Перед отъездом в писательский Дом Творчества, т.е. в первых числах января, Алле сделали небольшую операцию – удалили то, считалось фибромой. А когда мы вернулись в Москву вырезаны, опухоль была подвергнута гистологическому анализу и выяснено что это была не фиброма, а раковое образование. Ну, сами понимаете, как подействовало на нас это открытие и началась суматоха со всевозможными врачами, анализами и методами лечения. В конце концов, мы согласились, скрепя сердце, на рентгенотерапию, на которой настаивали некоторые светила. Алла прошла курс этого лечения. О результатах еще рано судить, но, во всяком случае, образовался сильнейший ожог; миновало две недели – а он ни с места. Не говоря уж о том, что крайне мешает двигаться. В сущности, ей надо совсем лежать, но это невозможно, потому что 16 марта, как нарочно, слег я. Обострение стенокардии и, кажется, еще какие-то сердечные фокусы; во всяком случае, скоро месяц, как нахожусь в недвижимом состоянии.

Работаю сейчас, естественное дело, очень мало. К 1 мая надеюсь сдать Из<дательст>ву иностранной л<итерату>ры отредактированный перевод 4-го рассказа из того сборника японской писательницы Хаяси, на перевод которого мною и одним японоведом заключен совместный договор.

На мрачном фоне болезней есть у нас и большая радость: по решению Совета Министров СССР я буду получать теперь персональную пенсию (пожизненную). Это подводит некоторую материальную базу под наше существование, расшатанное недугами и резким падением работоспособности.

Летом, т.е. в мае, надеемся уехать из Москвы куда-нибудь ins Gruhne* (забыл, с h или без оного пишется это слово), если позволит состояние Аллы, да и мое собственное, ибо я долгими периодами бываю лишен возможности совершать какие бы то ни было путешествия. Оставляю местечко для Алика. <...>2

_____________
* Правильно: ins Grune – здесь: на свежий воздух (нем.) – Ред.

-45-

41. Р.С. Гудзенко

29 апреля 1958

Дорогой Родион Степанович,
пропустил я то время, когда можно было ответить: «Воистину воскрес», но, поверьте на слово, что я мысленно от души похристосовался с Вами. А задержка, конечно, из-за болезни. Второй месяц лежу. Первый месяц коптил потолок дома, а теперь в больнице. Причем дома мы лежали одновременно с Ал<лой> Ал<ександровной>: я – с сердцем, она – с лечением колоссального ожога, который получился в результате ее лечения рака при помощи рентгенооблучения. С ожогом этим она не вполне справилась и поднесь, но теперь, по крайней мере, может двигаться. А то была чудная картина: лежим друг напротив друга, одни в целой квартире. Конечно, помогали друзья и мать Аллы Ал<ександровны>, заходившие и делавшие все самое необходимое.

Работать мне разрешено сейчас не больше 1 часа в сутки. Легко представить темпы, которыми продвигается редактирование злосчастного японского перевода. Живу надеждой, что после сдачи четырех рассказов удастся расторгнуть договор.

В матер<иальном> отношении нам судьба наконец подарила одну из самых обворожительных улыбок: мне назначена персональная пенсия (900 руб.), и кроме того, мне выплатили за одну (самую маленькую) книжку отцовских рассказов. Есть возможность покончить с долгами, купить абсолютно необходимые вещи и несколько месяцев жить, лечась, отдыхая и не заботясь о хлебе насущном.

Вы поймете, насколько это для нас важно, если учтете, что фактически сейчас мы оба не работоспособны, да и жить негде: полагающуюся нам комнату мы получим неведомо когда.

После 1 июня надеемся, если будем живы и если нас немного подремонтируют, поехать на пароходе Москва–Уфа и обратно.1

Видаю иногда Борю2. Он выглядит несколько иначе, чем тогда: стал сдержан, даже застенчив. Просит передать привет Вам и Юре3. Очень тепло Вас вспоминал.

Чувствую себя по отношению к Юре большой свиньей: давно надо было написать ему, но болезнь так мешает, что раньше чем через неделю собраться не сумею.

Пишите, родной, почаще. Не судите меня строго за редкие и жидкие письма. Мало сил.

Само собой разумеется, теплый привет от Аллы Ал<ександровны>.

Д. Андреев

И извините за чудовищные каракули: пишу лежа.

-46-

42. Л.Л. Ракову

9 мая 1958

Левушка, дорогой друг,
простите за долгое молчание: все дело в недугах. Пролежав месяц дома, я не удовлетворился этим и перекочевал в больницу – в Институт терапии, где лежал уже 1 месяц в начале прошлого лета. Теперь – обострение стенокардии и атеросклероза. Обстановка здесь сносная, но мне так опостылела всякая казенщина (вспомним Владимир), что я жду – не дождусь дня, когда меня отсюда выпишут. Алла Ал<ександровна> навещает меня через день и через силу. В общем (почему это наречие пишется раздельно понять не могу) итак, вобщем, ее состояние улучшилось, хотя ожог, причиненный рентгенотерапией, еще не совсем зажил. Меня же пичкают всякими медикаментами, колют в вены и мускулы (хотя, казалось бы, таковых уже не осталось) и мало-помалу я начинаю вставать с одра.

Уже все путается в голове: писал ли я Вам о большом радостном событии в нашей жизни: мне назначена персональная пенсия (900 руб.), а о другой не писал еще наверняка: мне выплатили некоторую сумму за один (самый маленький) из сборников отцовских рассказов. Этим мы спасены от самой жалкой агонии. Теперь можно: 1) расплатиться с долгами, 2) залатать самые вопиющие дыры, 3) несколько месяцев не думать о хлебе насущном, 4) лето посвятить отдыху, лечению и, насколько позволят физические силы, творчеству. Ибо 4 японских рассказа в редакцию сданы, а относительно остальных еще неизвестно, буду ли я их редактировать, во всяком случае, не раньше осени.

Конкретные планы таковы. Когда меня отпустят из больницы, садимся на пароход и едем до Уфы и обратно. Это мы избрали потому, что двигаться я могу крайне мало, а с палубы все-таки видно кое-что. Потом мы поселимся на остаток лета где-то в средней полосе, но где именно еще неизвестно, т.к. при нашем здоровье нужно найти такое место, которое отвечало бы целому ряду требований. Осенью же Алла Ал<ександровна>, возможно, получит направление в Дом творчества художников в р<айо>не Краснодара, и я надеюсь, что к тому времени я окрепну достаточно, чтобы выдержать путешествие туда на 2 месяца.

Месяца 2 назад я отдал в «Знамя» десятка 2 стихотворений из известных Вам циклов о природе. Недавно получил их назад с пространной рецензией. Много хороших слов, начиная с выражения недоумения: «нисколько не сомневаешься в том, что перед тобой по-настоящему талантливый поэт и удивляешься тому, что никогда не встречал в печати это имя». Но, начав за здравие, кончают за упокой: «все это очень хорошо, но на стихах нет “визы времени” и следует познакомиться с другими стихами Д.А.»...1 А что я им покажу? «Грозного»? «Рух»? «Навну»?

-47-

Таким образом, как и следовало ожидать, из моих попыток в этом направлении ничего не получается.

Что я приветствую с восторгом, так это Ваш проект путешествия на юг. Скажу прямо: это Ваш священный долг. И перед Мар<иной> Сергеевной, и перед собственным здоровьем, и перед своей душой, и перед Господом Богом. Человек родился не для того, чтобы вечно сидеть на одном месте, как гриб. Этим он оскорбляет и матерь-землю, и отца-небо, и братьев-моря, и сестер-горы. Слава Богу, что Вы решаетесь на этот верный шаг.

Жаль, Вы не пишете, когда именно намереваетесь промелькнуть через Москву.

Обнимаю Вас, родной, и оба мы сердечно приветствуем Марину Сергеевну. Оставляю немного места для Аллы Ал<ександровны>2.

Даниил

43. Т.И. Морозовой

18 мая 1958

Дорогая Татьяна,
дела мои обстоят средне. За месяц в больнице состояние, в общем, немного улучшилось, но множество ограничений, которыми мне, очевидно, и впредь придется портить себе жизнь, вызывает уныние. Двигаться можно очень мало, заниматься – и того меньше. В довершение всего, приказ (или наказ) лечащего врача – как можно меньше разговаривать, т.к. речь ведет к усилению болей в области аорты, которые могут легко перейти в приступ стенокардии, требующей инъекций камфары или кордиамина и возобновления постельного режима на неск<олько> дней.

В 20-ых числах меня выпишут, и тогда я попрошу тебя как-нибудь заехать ко мне, но, к сожалению, на короткое время, не более получаса. В дальнейшем мы намереваемся поехать отдыхать на пароходе, но на Уфу и обратно до сих пор еще не открыта продажа билетов.

Кончаю, мысленно поцеловав тебя и девочек.

Д.

44. Т.И. Морозовой

14 июня 1958
р. Белая

Милая Татьяша,
спасибо тебе за проводы, за помощь и за ландыши. Они нас Радовали три дня.

Плывем... плывем!.. плывем!!!

Большую часть времени стоит чудесная, солнечная, даже Жаркая погода, хотя были и ненастные дни. Берега сказочной

-48-

красоты. Такой красоты, что мы не в состоянии ни читать, ни писать, ни работать, а только смотрим по сторонам, стараясь впитать это великолепие. Не интересен был только первый отрезок пути – до Шилова. Волга грандиозна, Кама сурова и великолепна, а Белая так прелестна, что в любом месте хочется остановиться и пожить там. К сожалению, это невозможно прежде всего потому, что нечем питаться. В смысле продуктов пристани так пусты, будто здесь прошел Мамай.

Из городов нам понравились Касимов, Муром и в особенности Горький. Совершенно разочаровала Казань. А дальше идут не города, а жалкие дыры. Исключение составляет, кажется, только Уфа.

Питание на пароходе очень неважное и безумно дорогое. Живем не то что впроголодь, но, во всяком случае, недоедаем. Жалеем, что пренебрегли мудрыми советами и мало взяли из Москвы.

Другое несчастие – радио. Часть пассажиров против него, часть индифферентна, а команде скучно стоять на вахте в тишине. Поэтому значительную часть времени мы едем, оглашая речные просторы какофонией.

Кончаю. За окном такие берега, что нет сил сидеть в каюте.

Алла шлет приветы, а я всех целую от избытка чувств.

Когда и куда именно вернемся в Москву – еще точно не знаем, поэтому черкни пожалуйста несколько строк о себе и о твоих на Подсосенский. Пускай письмо ждет нас.

Д.А.

45. A.M. Грузинской

18 июня 1958

Дорогая тетя Шура,
не знаю, найдет ли Вас это письмо – вероятно, Вас уже нет в Москве,– но хочется послать Вам весточку с дороги. Возвращаемся из Уфы; сейчас идем по Куйбышевскому водохранилищу.

Впечатления от поездки двойственные. Берега прямо-таки сказочной красоты. Особенно хороши оказались Кама и Белая. Из городов интереснее всех Горький: чистый, подтянутый, заботливо содержимый, богатый красивыми зданиями, памятниками и широкими видами. Казань разочаровывает: пыльная, сутолочная, замусоренная; даже немногие интересные по своей архитектуре здания расположены так, что от них, можно сказать, ни красы ни радости. Что касается Уфы, то местоположение ее изумительное, но город сам по себе малоинтересен; великолепная Белая загажена нефтью и мазутом. Есть хороший музей с картинами Нестерова, Левитана, Поленова, Головина и с небольшой, но, по-моему, очень ценной коллекцией икон.

Впечатления от городов заслоняются, пожалуй, впечалениями| от дикой природы берегов, и суровой, и роскошной одновременно.

-49-

Особенно относится это к Камским Жигулям и к предгориям Южного Урала, сквозь которые течет Белая. Там такое великолепие, ширь, раздолье и мощь, что трудно найти слова для описания.

Мелькает много чудесных мест, где страшно хочется причалить, махнуть рукой на пароход и остаться там на все лето. Но это, конечно, несбыточно.

Другая сторона поездки – бытовая, и она оставляет желать лучшего. Главное – радио-мучение. Два громкоговорителя, на носу и на корме, выводят из себя. В пароходном ресторане чудовищные цены, значительно превосходящие цены в лучших ресторанах Казани и Уфы. На пристанях удается перехватить, да и то редко, только яйца и молоко.

По возвращении думаем несколько дней провести в Москве, чтобы закончить неотложные дела и собраться в деревню, а потом на остаток лета уехать в Смоленскую область.

Погода почти все время стоит великолепная. Как ни странно, жара на меня действует хорошо, сердце дает себя знать только в облачную погоду. Но здоровье Аллы меня очень беспокоит. После ликвидации огромного ожога, причиненного ей рентгенотерапией, у нее продолжает болеть правая нога от самого верха до колена. Надеялись, что сидячий образ жизни на пароходе улучшит дело, но пока никакого улучшения не заметно.

Писем от Вас ждать не буду, но из деревни обязательно напишу Вам о дальнейшем ходе нашей жизни.

Оба крепко целуем Вас и желаем Вам удачного лета, то есть: бодрого самочувствия, хорошей погоды и добрых людей кругом.

Д. Андреев

46. В.В. Морозовой

18 июня 1958

Здравствуй, милая Верочка!

Спасибо за твое большое, обстоятельное письмо. И вообще спасибо за то теплое отношение, которое мы оба постоянно чувствуем. Хотя должен сказать, что я чувствую некоторую вину нашу перед тобой: она заключается в том, что мы отняли у тебя время, которое ты могла бы выделить для подготовки к экзаменам и получить более высокий балл. Впрочем, теперь плакаться об этом уже поздно.

Мы проехали две трети пути. Сегодня вечером будем в Казани, где и опустим это письмо. Погода почти все время прекрасная. В Башкирии было по-настоящему жарко, в Уфе – даже слишком. Тем более, что длинная остановка в этом городе была заполнена, в основном, хлопотами о билетах, о каюте и Попытками запастись кое-какими продуктами, так как на пароходе кормят плохо и страшно дорого. Но все же мы успели

-50-

забежать в местный музей живописи, небольшой, но хороший. Там есть Нестеров, Левитан, Поленов, Головин, интересные иконы.

Природа по берегам – сказочной красоты. Каждая из рек, по которым мы плывем – со своей неповторимой, своеобразной душой. Лично мне больше всего понравилась Белая. Берега у нее холмистые, гористые, то покрытые чудными лесами, то обрывающиеся к воде белыми утесами. Чувствуется необычайная мощь растительности. Огромные ясени, дубы, клены, серебряные тополя. И очень пустынно: деревни редки и бедны.

Многие места, мелькающие по берегам, так хороши, что хочется махнуть рукой на пароход и обосноваться там на все лето. Но это, конечно, утопия: одной красотой не просуществуешь, а питаться тут нечем, да и добираться до этих мест очень трудно, так как они, как правило, расположены вдалеке от пристаней.

Я чувствую себя неплохо, жару переношу гораздо лучше, чем другие «сердечники». Хуже становится только в облачную или дождливую погоду.

Но нога Аллы меня очень беспокоит. Мы надеялись, что сидячий пароходный режим будет способствовать тому, что эти боли в ноге, появившиеся после рентгеновского ожога, пройдут. Но вот мы едем уже 12 дней, а улучшения не заметно.

Оказалось почти не осуществимым и наше намерение работать на пароходе. Слишком быстрый ход не дает возможности писать с натуры во время движения. Только на остановках она сделала пока 3 небольших этюдика темперой. Что же касается меня, то я разленился совершенно, ничего не делаю, только жадно смотрю по сторонам.

В первую половину пути публика была довольно симпатичная, мы все перезнакомились, но в Уфе понасели всякие любители карт, домино и радио. Да и ребятишек многовато: на палубе вечный писк и визг.

Имей, пожалуйста, в виду, что эту часть письма напечатал я –

А. Дан.1

47. Л.Л. Ракову

2 июля 1958

Дорогой Левушка,
лелею надежду на то, что Вы извините мне этот машинописный текст: ползать пером по бумаге стало окончательно невыносимо, и я постепенно перехожу на машинку.

Давно не писал Вам по вине Матери всех пороков. Она и сейчас искушает меня – отложить письмо на завтра. Но уже хорошо знаю эти ее повадки, и мое намерение – окончить письмо в один присест – тверже гранита.

-51-

Итак: 17 дней провели мы на пароходе, проделав путь до Уфы и обратно. Если не считать радио, отравившего нам значительную часть путешествия, все обошлось прекрасно. Повидали – хотя, конечно, очень бегло – ряд городов из коих нас по-настоящему пленил Ярославль, понравились Горький, Кострома и Углич и совершенно разочаровала Казань. Главное же, мимо нас проплывали берега сказочной красоты, особенно на Каме и Белой. В общем, остались очень довольны. Жалеем, что Ваш заштатный городок по-прежнему довольствуется ролью порта одного единственного моря и, естественно, не может доставить своим обитателям тех очаровательных возможностей, которыми располагает Порт Пяти Морей, который диктор Левитан называет так: столица нашей родины – Москвао!

Несколько последних дней мы кочуем по Москве (с комнатой в Ащеуловом все давно покончено), а 6-го июля, если не случится землетрясения, отбываем месяца на два в Переславль-Залесский. Алла там собирается работать для выставки «Советская Россия», предстоящей в будущем году, а я постараюсь хоть немного наверстать пропущенное, ибо вот уже четвертый месяц, как я ничего не делаю: сперва из-за болезни, а потом из-за бытовой неустроенности, бездомья и лени.

Приближается срок Вашего отъезда на Юг, и я с немалым интересом жду, какие впечатления, приключения и коллизии встретят Вас на этом неведомом этапе Вашей жизни. Мы тоже строим планы поездки осенью на Кубань, и будет очень интересно, на какие литературные опусы натолкнут нас обоих впечатления этого года.

Здоровье сносно. При ясной погоде чувствую себя прилично, в пасмурную – никуда не гожусь. У Аллы все еще побаливает нога – результат пресловутой рентгенотерапии. Серьезно говоря, нужен был бы длительный отдых, но, как я уже писал, в Переславле она собирается не отдыхать, а работать.

Прошу Вас, родной, не оставляйте нас без вестей о себе. Писать нам можно по-прежнему на Подсосенский переулок: письмо может немного задержаться, но непременно найдет нас.

Обнимаю Вас и жду информации. Алла передает сердечный привет Вам и Марине Сергеевне.

Д. Андреев

48. Т.И. Морозовой

9 июля 1958

Дорогая Татьяша,

Не хочу жаловаться на судьбу и поэтому буду в своих отзывах о Переславле очень сдержан и мягок. Так или иначе, мы сняли Комнату в деревне1, в 2 км от города. Плюсы: 1) чистая комната, 2) довольно симпатичные хозяева, 3) в городе – замечательный

-52-

монастырь, превращенный в музей, и несколько старинных церквей (из которых действует, разумеется, только одна). Минусы: 1) отсутствие электричества, 2) отсутствие уборной – какой бы то ни было, 3) отсутствие сада и вообще древесной тени, 4) голые берега озера, 5) удаленность леса на несколько километров,– короче говоря, природа далеко уступающая многим подмосковным, например Сенёжу, Истре, Звенигороду. Гулять фактически некуда. Подытоживая, скажу, что сделали большую ошибку, устремившись сюда. Даже чуть было не поехали обратно, но два обстоятельства принудили остаться: во-первых 200 рублей, заплаченных за дорогу, во-вторых – состояние моего злополучного сердца.

Перед Филипповским здесь есть два преимущества: озеро – и близость врача и больницы.

Я-то, так или иначе, найду чем заняться: налицо пиш<ущая> машинка, аккуратная, не душная комната, досуг,– если недобрые силы не нашлют каких-нибудь очередных неприятностей с сердцем или животом, буду работать. Гораздо затруднительнее положение Аллы: она должна к выставке «Советская Россия» сделать несколько подмосковных пейзажей, а рисовать тут, по-моему, решительно нечего, кроме церквей, а они, разумеется, на эту выставку не годятся.

Погода три дня хулиганила, сегодня ведет себя приличнее, но это еще отнюдь не настоящее лето.

Напиши поскорее: когда ты собираешься в Филипповское? как самочувствие? замечаешь ли ты какие-нибудь результаты этого курса лечения? Что пишет Верочка? Когда она возвращается? Сообщи ей, что мы сильно обманулись в своих надеждах на хваленый Переславль; волей-неволей пробудем здесь до середины августа, но приглашать ее сюда не рискуем.

Адресуй нам так: г. Переславль-Залесский Ярославской области, 1-е городское отделение связи, До востребования на имя Аллы, так как я буду бывать в городе очень редко.

Еще просьба: сообщи пожалуйста адрес тети Шуры2. Хлебный... а дальше как? Может быть, ты знаешь ее дачный адрес?

Оба тебя обнимаем и целуем. Пиши!

Д. Андреев

49. Р.С. Гудзенко

14 июля 1958

Дорогой Родион Степанович,
наш кочевой образ жизни приобрел за последнее время какой-то особенно бурный темп: за полтора месяца мы ухитрились переменить место обитания 5 раз. Перечисляю: пароход, на котором мы совершали поездку от Москвы до Уфы и обратно, московский пригород Измайлово1, где мы приютились на

-53-

несколько дней у наших друзей, 3 дня в самой Москве у родителей Аллы Ал<ександровны>, 2 дня в городе Переславле-Залесском и, наконец, в ближайшей деревне, где мы украшаем нашими фигурами местность и поныне. Ввиду отсутствия постоянного адреса у нас прервались все эпистолярные связи, и я даже не могу сообразить, когда писал Вам в последний раз н что именно описывал. Во всяком случае, впечатлениями от пароходной поездки я еще, кажется, не поделился. А впечатления были чудные. Из городов нам понравились Горький, Кострома, Углич и особенно Ярославль2. Когда подъезжаешь к нему с востока – немеешь от поразительного зрелища: отражаемый в широкой реке город с десятками дивных старинных церквей и колоколен и с ярко-зеленой набережной. Китеж, да и только! Впечатление не ослабеет и после подъема в самый город: необыкновенно заботливо ухоженный, с великолепными аллеями, бульварами, прелестными уютными улочками, тихими и чистыми, и с домами, каждый из которых имеет собственный архитектурный облик. После Ленинграда и Киева (о Москве не говорю), это лучший из русских городов, какие я видел.

Еще величественнее природа по берегам Камы и Белой. Чередуются красные обрывы, белые скалы, поросшие дремучими лесами увалы и широкие заливные луга. Пустынно, как 1000 лет назад.

Алла Ал<ександровна> получила заказ на серию подмосковных пейзажей для выставки «Советская Россия», предстоящую в будущем году осенью, и неделю назад мы устремились в городок Переславль, прославленный Пришвиным3, Кардовским4 и некоторыми художниками с менее громкими именами. Должен сказать, что первое впечатление было таким обескураживающим, что мы едва не повернули назад. После всего, виденного во время пароходной поездки, представшее нашим глазам зрелище показалось до того мизерным, что мы и сейчас не можем понять, чего ради приезжают сюда толпы художников. Имеется один, действительно прелестный монастырь, превращенный в музей, и несколько старых, требующих ремонта, церквей. Больше и смотреть не на что.

Пробыв два дня в городе, мы махнули на него рукой и сняли комнату в ближайшей деревне. Хозяева симпатичные, комнатка аккуратненькая, с окнами на широкую, зеленую улицу, ведущую к озеру, и на закаты. К сожалению, нет никакого намека на сад и ближайшая древесная тень – в полутора километрах. Это Досадно потому, что ходить могу мало и отнюдь не всегда. Поэтому мне приходится проводить часть времени в комнате, за пишущей машинкой или с книгой. Впрочем, я все-таки осмотрел ближайшие окрестности, обнаружил еще не скошенные Цветущие луга, славные овражки и ложбинки, заросли дубняка и иван-чая, поля пшеницы и льна, хороший лес и широкие дали с видами на Плещеево озеро и дальние леса.

-54-

Надеюсь, что и здесь удастся прожить не без пользы. Ведь что мне нужно? 1) тишина, 2) жена, без которой я не могу жить, 3) такое состояние здоровья, при котором я могу немного работать, и 4) возможность везде ходить босиком. Все эти компоненты здесь налицо. Чего ж еще?

Ах, да, еще 5-й компонент: ощущение зеленой, родной, полнокровной природы вокруг. Но и это здесь имеется.

Алла Ал<ександровна> с первых же дней принялась шататься по окрестностям с этюдником, по обыкновению не сообразуясь с собственными физическими возможностями, и вот сегодня к вечеру уже лежит без задних ног после того, как несколько часов писала с натуры.

Погода жаркая. Лично для меня это хорошо: я не переношу облачного неба, сердце всегда остро реагирует на погоду, а в ясные дни я способен пройти, с перерывами, несколько километров.

Очень жду от Вас вестей по адресу: г. Переславль-Залесский, Ярославской обл., 1-е Городское отделение связи, до востребования на имя кого-нибудь из нас.

Оба крепко жмем Вам руку, а чего именно мы для Вас желаем – Вы и сами знаете.

Пишите, когда будет возможность!

И не обессудьте за машинописный текст: процесс печатания настолько быстрее и удобнее, чем ковыряние дурацким пером по дурацкой бумаге, что я, с Вашего разрешения, и впредь буду прибегать к этому высоко цивилизованному способу общения.

Д. Андреев

P.S. Здесь мы пробудем до 20–25 августа.

50. И.В. Бошко

17 июля <19>58

Дорогая Ирина Владимировна,
получили Ваше письмо как раз в тот день, когда, немного осмотревшись, собирались Вам написать. Но затронутый Вами вопрос о медунице принудил отложить послание еще на два дня, пока не засохнет немного образец того, что называется медуницей у нас. Посылаем его в надежде переманить Вас на нашу сторону в этом вопросе.

Вы ошибаетесь, дорогая, представляя нас кейфующими на благословенных берегах Сенёжа. Сенежский проект возник и отпал, как многие другие. И в итоге очутились, сорвавшись с места «как ненормальные», в городке Переславле-Залесском, прославленном Александром Невским1, Пришвиным и Кардовским. Весьма возможно, что при Невском этот городок и стоило прославлять (от тех времен сохранился, по крайней мере, белый одноглавый собор и еще нечто, о чем местные патриоты в один

-55-

голос говорили нам так: «Вы непременно должны посмотреть вау». – «Что значит ВАУ? – спрашивали мы. – Что это за сокращение?» – «Да нет, нет: вау, вау, городской вау». Оказалось, что речь шла о земляном вале, похожем на железнодорожную насыпь, но датируемом XIII веком). Позднейшие эпохи, вплоть до XVIII столетия, оставили после себя несколько чудесных церквей, ныне требующих немедленного ремонта и наказания тех безобразников, которые превратили их в мастерские и хлебозавод, и целых 4 монастыря,– из них один теперь называется музеем, а остальные мало-помалу превращаются в руины. Но за что так превозносили этот городок и его окрестности Пришвин и Кардовский, а следом за ними и множество художников с менее громкими именами – остается тайной. Городок настолько пыльный, бедный зеленью и лишенный красивых окрестностей, что мы едва не повернули назад, а потом, два дня повертевшись там, махнули рукой и сняли комнату в деревеньке на берегу Плещеева озера, в 2 км от города. Природа здесь отнюдь не богатая, тем более для глаз людей, только что любовавшихся берегами Белой, Камы и Волги. Но имеются все-таки цветущие луга, которые теперь начинают скашивать, в полутора верстах – недурной лес, а между ним и озером – поля пшеницы, льна и неудавшейся кукурузы, пересекаемые очень миленькими овражками и перелесками. Овражки поросли дубняком, иван-чаем и медуницей. Озеро значительно оживляет ландшафт.

Комнатка у нас чистенькая, хозяева очень симпатичные. Окна выходят на поросшую травой улицу. Большой недостаток – отсутствие сада. Из-за этого приходится все то время, которое не удается посвящать прогулкам за 3–4 версты, проводить в комнате, за пиш<ущей> машинкой или с книгой. Что же касается Аллы, то она первую неделю носилась по всей округе с этюдником, по своему обыкновению не соразмеряя своих желаний со своими силами, а теперь под действием наступившей пасмурной погоды приуныла и мучается невритными болями. Хорошо, по крайней мере, что ее правая нога, долго болевшая после рентгеноожога, сейчас не дает о себе знать. Настроение У Аллы неровное – зависит от погоды и от того, насколько удачными представляются ей ее новые живописные начинания. А я засел на одном, давно не удающемся мне опусе, и это несколько понижает мою жизнерадостность.

Сердце, как это было и на пароходе, прилично ведет себя в ясные дни и выкидывает фокусы в пасмурные. Сейчас злобой дня сделался еще и нарыв на глазу, грозящий разрастись, как это у меня обычно бывает, в нечто апокалиптическое.

Новые осложнения в Вашей жизни нас озадачили и встревожили. Очень хорошо понимаем всю сложность создавшейся ситуации и сочувствуем от всей души. Пожалуйста, дорогой друг, держите нас в курсе происходящих в Вашей жизни перемен и

-56-

возникающих проектов.

Адресовать нам так: г. Переславль- Залесский, Ярославской области, 1-е Городское отделение связи, до востребования на мое имя. Крепко, крепко жму Вашу руку.

Д. Андреев

51. И.В. Бошко

21 июля <19>58

Ирина Владимировна, милая,
не обессудьте за безобразную рассеянность: забыл вложить в то письмо обещанную медуницу. Вот она.

Пользуюсь случаем, чтобы предупредить: на адрес наш переславский, указанный мною в письме, пока не пишите. Еще неизвестно, долго ли мы пробудем здесь. Возможно, что через неделю поедем прямо на юг, почти не останавливаясь в Москве. На этих днях все должно решиться. Дней через 10–12 пошлем Вам открытку с адресом.

Крепко жмем руку.

Даниил. Алла

52. Б.В. Чукову

31 июля 1958

Дорогой Боря,
извините за такую открытку: другой сейчас нет. Мы живем в деревне поблизости от Переславля-Залесского. Жизнь составляется из трех элементов: усиленной работы, небольших прогулок и борьбы со всякими болезнями. Серьезно еще никто не заболел – не беспокойтесь, но у жены бывают сильные недомогания, природа которых нам неясна, м.б. железы внутр<енней> секреции. В Переславле много старинных церквей и монастырей. Но природа вокруг – небогата. Думаем пробыть здесь до 20 авг<уста>, потом – на юг почти без остановки в Москве.1 Пишите, пожалуйста, нам на адрес, кот<орый> прилагаю. А<лла> А<лександровна> шлет теплый привет.

Д.А.

Виталий скоро выходит2.

53. Г.Л. Гудзенко

11 августа 1958

Дорогая Галина Леонидовна,
беспокоимся, так давно не получая от Вас вестей. В первых числах июля мы послали Вам письмо, а несколькими днями позже перевели по телеграфу 200 рублей, прося передать их

-57-

Родиону Степановичу, а какую-нибудь часть из них употребить на покупку Сашеньке подарка от нашего имени. Получен ли Вами этот перевод? Где Вы сейчас? Р<одион> С<тепанович> писал, что не так давно Вы у него были, но мы не знаем, когда именно. Как прошло Ваше свидание, какое впечатление произвело на Вас его душевное и физическое состояние? И как здоровье Саши? Как проходит Ваше лето, удалось ли уехать куда-нибудь?

Мы, съездив на пароходе до Уфы и обратно (об этом, впрочем, мы уже писали), второй месяц живем в городке Переславле-Залесском, вернее в деревушке в 3 км от города. Заехали мы сюда потому, что многие очень расхваливали этот городок. Здесь жили Пришвин, Кардовский и другие художники с менее громкими именами. Вот и сейчас тут подвизаются десятки живописцев и графиков, со всех мыслимых и немыслимых позиций рисуя известный Горицкий монастырь. Монастырь превращен в музей, действительно очень поэтичен, есть тут еще несколько старинных чудесных церквей, но они пребывают в весьма плачевном состоянии. Сам же городок – пыльный, бедный зеленью, а местность вокруг – открытая, плоские берега Плещеева озера, до лесов далеко, и если бы мы знали раньше о бедности здешней природы, то и не поехали бы сюда. Но нет худа без добра: так как гулять почти некуда, то мы и не бегаем попусту, а работаем и весьма продуктивно. Алла Ал<ександровна> сделала три картины, надеясь, что они попадут на выставку «Советская Россия», предстоящую в будущем году, и много этюдов. Я тоже не сижу сложа руки. Здоровье до последнего времени было у обоих сносное, но несколько дней назад А<лла> А<лександровна> простудилась и слегла с высокой температурой. К счастью, сегодня, как будто, дело повернуло на поправку.

В двадцатых числах мы будем в Москве проездом на юг. Так как комнату получим не раньше весны, то жить нам сейчас в Москве негде и осень мы думаем провести, если ничего худого не случится, на Кубани. А зимой придется опять снимать в Москве комнату.

Теперь на Переславский адрес писать нам уже не стоит – письма ходят медленно и могут нас здесь уже не застать. Пишите, пожалуйста, по-старому на Подсосенский пер.: нам переправят оттуда туда, где мы будем.

Алла шлет сердечный привет. Крепко жму Вашу руку и целую Сашеньку.

Д. Андреев

-58-

54. И.В. Бошко

18 авг<уста> <19>58

Здравствуйте, Ирина Владимировна дорогая!

Не сразу ответил – все из-за сердечных недомоганий, заставлявших валяться большую часть времени. Спасибо Вам за приглашение в Плюты. Вообще, знай мы, что ждет нас – в смысле природы и погоды – в Переславле, мы еще в начале июля рванулись бы, вероятно, следом за Вами на днепровские берега. Но теперь уже поздно: на днях мы возвращаемся в Москву и там должно выясниться, ждет ли Аллу двойная путевка в художнический дом творчества в районе Краснодара, которая ей обещана Если да,– а это очень вероятно,– то мы сейчас же берем билеты в этом направлении и уже не вернемся в Москву до ноября.

Я только облизываюсь, слушая по радио о дивной жаре на Украине. Тут, извините, черт знает что. Недели две назад началось сплошное метеорологическое хулиганство. Этим, кстати, объясняется и Аллина простуда, из-за которой она пролежала неделю с температурой, и фокусы с моим сердцем. Подтвердилось еще раз, что я совсем не могу переносить низкого барометрического давления. И это – до смешного: едва выдалось неожиданно одно безоблачное утро, как я, лежавший неделю в прострации, вскочил, бодр и юн, и, распропагандировав Аллу, устремился с ней гулять – в неизвестность. Там оказались голые поля с глубокими оврагами, которые приходилось пересекать, но зато широкие горизонты, виды на озеро и дальние леса, и мы, в общей сложности, пробежали не меньше 7 км. Но вечером Небо опять заволокло, и я опять вернулся в мою опостылевшую сердечную прострацию.

Тем не менее, грех роптать: эти полтора месяца были для нас обоих очень плодотворными. Алла везет в Москву 4 картины и десяток этюдов. К сожалению, 2 по-настоящему удачные картины никак не подходят для выставки по своей тематике: одна – старинный монастырь, другая – буйные заросли иван-чая и пресловутой медуницы в глубоком овраге. А две другие, которые подходят – конечно сильно уступают двум первым по своему худож<ественному> уровню. Но отчитываться ей перед выставкомом надо будет только в декабре и посмотрим, что еще удастся ей привезти с юга.

А я наверстал все упущенное. И к зиме с чистой совестью смогу отдаться поэзии. Только боюсь, что предполагаемая поэма1, связанная с нашей пароходной поездкой, оставит Вас неудовлетворенной: реализма в ней будет очень мало, а во второй половине он и вовсе заместится фантастикой – лучше сказать метаисторией и трансфизикой. Только в начале предполагаются кое-какие приятные ландшафты, похожие на то, что все мы видели по берегам.

Если Вы приедете в Москву не позже 28 авг<уста>, позвоните,

-59-

пожалуйста, К 7-37-96: весьма возможно, что мы не выберемся на юг раньше начала сентября, т.к. мне еще нужно что-то сделать с чудовищным фурункулом, мешающим жить уже 3 недели и с которым пускаться в далекое путешествие невозможно.

Алла просит передать самый сердечный привет. И, конечно, оба мы приветствуем Ольгу Владимировну2. Крепко жму руку.

Д. Андреев

P.S. На Переславский адрес больше не пишите – письмо опоздает.

Д.А.

55. В.Л. Андрееву

29 августа 1958

Дорогой Дима,
посылаю несколько стихотворений о русской природе1. Может быть тебе, в твоем постылом отдалении, все-таки приятно будет получить несколько поэтических этюдиков на эту тему.

Даниил

56. Б.В. Чукову

3 сент<ября> <19>58

Милый Боря,
мы находимся теперь в Подсосенском. Я – на постельном режиме из-за обострения стенокардии. Пожалуйста, позвоните К 7-37-96 в любой день и в любой час от 11 утра до 11 вечера: телефон возле моего дивана. Очень хочется Вас видеть. Надеюсь, что Вам удастся заглянуть к нам как-нибудь вечерком, но об этом лучше сговориться предварительно по телефону. Числа 12 – 14-го, если здоровье не подведет, думаем уехать на юг (на Кубань) месяца на 3.

Алла Ал<ександровна> кланяется. Просим передать наш привет Алле Станиславовне и Владимиру Григорьевичу1. Крепко жму руку.

Д. Андреев

57. В.Л. Андреевув

11 сентя<бря 19>58
Москва

Дорогой Дима,
боюсь, что из-за кочевого образа жизни, который мы ведем все это лето, какое-нибудь твое письмо могло разминуться с нами и затеряться. И хотя сейчас мы опять собираемся уезжать, и Притом надолго, ты адресуй письма мне на московский адрес:

-60-

Москва Б-62, Подсосенский пер. 23, кв. 28, Александру Петровичу Бружес. Оттуда нам переправят письмо на юг, где мы собираемся провести всю осень. Нашего будущего адреса на юге мы и сами еще не знаем.

Надеюсь, ты получил мое письмо, посланное в конце июня, где я описывал нашу поездку на пароходе до Уфы и обратно. После этого мы уехали в небольшой городок Переславль-Залесский, известный своими памятниками старины, и прожили там полтора месяца,– точнее – не в самом Переславле, а в деревеньке в 3 км от него, на берегу Плещеева озера. Сперва все шло хорошо. Алла очень продуктивно работала, написала 4 картины и много этюдов маслом и темперой. Теперь, на юге будет продолжать эту серию пейзажей, а в декабре состоится просмотр ее работ выставкомом «Советской России» – выставки, которая намечается в будущем году. Но к концу нашего пребывания в Переславле Алла простудилась, пролежала неделю с высокой температурой, а потом слег и я: очередное обострение стенокардии. В полулежачем состоянии приволокли меня в Москву, и я до сих пор нахожусь на «постельном режиме». Делают уколы, пичкают медикаментами и мало-помалу добились того, что я могу попробовать одолеть переезд на поезде до Краснодара. Там надеемся застать более ровную, а главное – более ясную погоду: для меня этот фактор стал едва ли не решающим. Пока барометрическое давление высокое, я бодр и работоспособен; едва начинаются дожди и ветры – я никуда не гожусь.

Все эти переезды и болезни сильно оторвали нас от общей художественной и литературной жизни. Даже в кино мы были в последний раз месяца 4 назад – смотрели «Идиота». Если до вас дойдет этот фильм, не пропустите его: образ Настасьи Филипповны оставляет желать лучшего, но Мышкин совершенно бесподобен, едва ли даже не лучше, чем у самого Достоевского. Это настоящий шедевр. Ничего подобного я в кино еще не видал1.

Сейчас читаю новый перевод «Махабхараты», выходящий у нас том за томом. (Перевод и превосходные комментарии акад<емика> Соколова2). Впечатление грандиозное. Нибелунги, Илиада, Одиссея, Эдда – все меркнет рядом с этим титаническим полотном.

С Корнеем Ивановичем3 мы иногда перезваниваемся по! телефону или перебрасываемся письмами. Встретиться никак не удается из-за того, что болен то он, то я.

Не могли бы вы с Олей сообщить, на какие месяцы будущего лета падает ваш отпуск и когда именно можно надеяться увидеть вас здесь? Если будем живы, надо будет спланировать то лето таким образом, чтобы хоть месяц прожить где-нибудь вместе. Что вы думаете, например, о совместной поездке на пароходе от Москвы до Ростова-на-Дону и обратно? или до Перми? (Алла

-61-

склоняется в сторону последнего варианта.)

Пишите поскорее, дорогие. Очень скучно столько времени не получать от вас вестей.

Крепко обнимаю и целую всех – и тебя, и Олю, и Олечку с Мишуком, и Сашу.

Даниил

P.S. Сейчас идет такая предьотьездная сутолока, что Алла 2 дня не могла выбрать минутки, чтобы сделать приписку. Она успевает только мысленно вас обнять и поцеловать. С юга напишем более толково.

Д.

58. Р.С. Гудзенко

1 октября 1958

Дорогой Родион Степанович,
долгая пауза в письмах с моей стороны была вызвана обострением стенокардии, длящимся уже полтора месяца. При этом нам несколько раз приходилось менять местожительство, что в лежачем положении – не так-то просто. Даже проделали основательное путешествие Москва – Кубань1. Здесь, в одном из Домов творчества художников, у Аллы Ал<ександровны> – путевка, у меня – курсовка. Но жить в этом доме оказалось невозможно: неумолчное радио, по вечерам – баян,– словом, условия несовместимые с лит<ературной> работой. В конце концов, поселились на горе над городком Горячий Ключ2, напоминающим отчасти станицу, отчасти курорт. Здесь воздух чище и суше, меньше вредных для сердечника испарений сероводорода, стелящихся по долинам.

К сожалению, к букету моих недугов присоединилось еще одно прелестное заболевание: астматический бронхит, не дающий нормально дышать и спать. Скучно было бы перечислять все средства, применявшиеся в борьбе с этим злом, и все перипетии этой борьбы. Измаялся я здорово, да и А<лла> А<лександровна>, на которую ложится вся тяжесть ухода, не меньше. И все же организм каким-то образом приспосабливается: живет на половинном дыхании. Конечно, при этом нельзя ни ходить, ни по-настоящему работать. Но настоящая беда в том, [что] существовать, махнув рукой на свою работу, я не имею никакого права. Мне нельзя умирать, не закончив хотя двух частей моей работы3. Ведь я располагаю таким худож<ественным> материалом, которого нет больше ни у кого, и это накладывает определенные обязательства. Если ничего катастрофического не случится, I часть я закончу совсем скоро, но для второй требуется еще год жизни в состоянии не худшем, чем теперь. Третья часть потребовала бы тоже года или полутора. Поэтому приходится

-62-

гнать, если к тому есть хоть малейшая физическая возможность.

В дни улучшения и хорошей погоды (а эти 2 явления находятся в тесной взаимосвязи) я лежу на топчане под яблоней (вот и сейчас так), любуюсь на дальние горы, одетые пожелтевшим лесом, и, сколько могу, стрекочу на машинке. Алла Ал<ексан дровна > в таких случаях пользуется моментом, чтобы убежать на этюды: ей нужно их сделать много для того, чтобы в Москве на их основе написать две-три картины к выставке «Советская Россия». Физическое состояние ее сейчас получше, но в психологическом отношении, как вы сами понимаете, все, происходящие со мной, ей дается нелегко. Сердце разрывается, на нее глядя. А что касается ухода, то никакая медсестра не могла бы сравниться с ней по этой части.

Галина Леонидовна, с которой мы оба очень подружились заочно (из писем ее видно, какой она чудеснейший человек), прислала нам две карточки Сашеньки. Ну, родной мой, поздравляем от всей души. Совершенно прелестный мальчишка. Явно похож на Вас, и теперь я могу представить себе еще ясней чем раньше, что он значит в Вашей жизни. Короче говоря, если можно влюбиться в двухлетнего ребенка, то я влюбился. Хотел бы иметь такого.

Дорогой мой, хорошо понимаю Ваше душевное состояние. Больно, что в письме ничего не скажешь, ничем не согреешь. В устной беседе я мог бы, вероятно, привести некоторые доводы в противовес Вашим и, может быть, они несколько укрепили бы слабые ростки Ваших надежд. А пока могу только повторять еще и еще, что мы с Вами обязаны жить во что бы то ни стало, потому что нам, как художникам, есть что сказать, и никто кроме нас этого не скажет. А это обязывает. Что касается интервала в творческой работе, то поверьте, я знаю по собственному опыту, какое это мучение, но только не придавайте этому такого значения, будто пропуск года или двух совершенно деквалифицируют художника и т.п. Знаю ряд противоположных примеров.

Когда мы бываем в Москве, Боря4 довольно часто заглядывает к нам и всегда проявляет заботу и внимание. Всегда очень тепло говорим о Вас.

Все-таки не хочу распроститься с надеждой дожить до личных встреч с Вами. Ведь мы только начали сближаться и чувствовать друг друга. Впереди еще столько нерассказанного друг другу, столько такого, чем абсолютно необходимо поделиться.

Болезнь совершенно оторвала от общей художественной и литературной жизни. Впрочем, перед отъездом сюда Алла Ал<ександровна> успела побывать на выставке тех произведений живописи и скульптуры, которые отправлены обратно в Германию. Представьте, на нее наиболее глубокое впечатление произвела голова Афины – нос отбит и так далее, и тем не менее – потрясающий шедевр, идеальное выражение совершенно божественного

-63-

образа, если хотите – идеальной соборной Души эллинского народа. К великому сожалению, я, как и Вы, хотя и по другой причине, не смог съездить на выставку.

Иногда читаю «Махабхарату» в хорошем переводе и с превосходными комментариями академика Соколова2, (тираж – 1000 экземпляров). Ну, это нечто совсем уж потрясающее. Вчитаться трудно, после каждого второго слова лезешь в комментарий, но грандиозность концепции и философская глубина такова, что Гомер, Нибелунги, даже Эдда меркнут совершенно.

Ну, родной, крепко жму руку и целую. Жена шлет самый сердечный привет. Крепитесь, дорогой друг, не падайте духом.

Д. Андреев

59. Т.И. Морозовой

1 октября 1958

Дорогая Татьяша,
пишу открытку потому, что на письмо пока еще нет сил. Дорога была нелегкой. Вдобавок еще в Москве ко всем моим недугам присоединился еще один, бурно разыгравшийся здесь: астматический бронхит, не дающий как следует дышать, мешающий сну и сильно изматывающий. Хорошая погода, на кот<орую> мы так надеялись, балует нас довольно редко. Сперва поселились было рядом с Домом худо<жни>ков, но там были слишком заметны вредные для сердечников испарения серных источников и пришлось переехать подальше, на гору. Здесь воздух чище и суше. Я почти все время лежу, в хорошую погоду – под яблоней, откуда чудесный вид на горы. Случаются отдельные дни, когда удается работать полулежа. До предела надоели все инъекции, банки, горчичники и медикаменты. Алла разрывается, по обыкновению, между уходом за мной и работой: бегает на этюды, на основе которых в Москве будет писать большую картину. Природа кругом великолепная, но пользоваться ею мне фактически не удается, а скоро, наверное, наступит и настоящая осень и мы окажемся анахоретами на нашей горе. Пиши поскорее. Целуем.

Д. Андреев

60. Б.В. Чукову

2 окт<ября> <19>58

Здравствуйте, дорогой Боря!

Вот и одолели мы, наконец, эту зловредную тысячу верст, надеясь хоть на благословенной Кубани вкусить радость голубого, открытого неба и теплого солнца. Надежды, увы, оправдались лишь отчасти. Погода неустойчивая и сумбурная, как и везде этим летом. Здесь, в Горячем Ключе, ночи очень холодные, утра сырые и

-64-

туманные, а дни – как придется: то прелестные, безоблачные, безветренные дни золотой осени, то вдруг зарядит такое, душа с телом расстается. Один раз она чуть не рассталась с ним и в самом деле. Ко всем моим недугам присоединился еще астматический бронхит, несколько дней совсем не дававший спать из-за состояния непрерывного удушья. Теперь организм приспособился к существованию на половинном дыхании, да и погода, слава Богу, изменилась к лучшему, а для меня это – почти все.

Сперва поселились мы в центре городка, около Дома художников, где питаемся. Но микроклимат этой долины, атмосфера коей отравляется испарениями серных источников, заставил нас перебраться на окраину. Живем теперь на горе, откуда открывается дивный вид на Кавказские предгория и на долину, по которой стелется волокнами туман: издали он, конечно, не кажется зловредным.

Обитаем в чудесной маленькой квартирке, состоящей и комнаты, кухни и коридорчика, с отдельным входом. Электричество. Симпатичные хозяева. Обслуживание. Питание доставляют в готовом виде из Дома художников. Вообще, бытовые условия превосходные.

Если позволяет погода, я большую часть дня провожу лежа на топчане под яблоней и стрекочу на машинке. Алла Ал<ександровна> делит свое время между работами над этюдами натуры, на основе которых зимой в Москве будет писать картины для выставки, и – уходом за мной – занятием, к сожалению, весьма трудоемким, поскольку она и делает уколы, и ставит банки и горчичники, и кормит меня лекарствами, и бегает за врачем, и моет посуду... и т.д.

Если не случится никакой катастрофы, недели через 2 закончу одну большущую часть своей работы1. Пока успел привести в порядок еще одну вещь для «Рус<ских> Б<огов>»2. – Пользуюсь малейшим улучшением в состоянии здоровья, гоню изо всех сил. Ради экономии времени приходится почти отказываться от чтения.

Просьба: если вы еще не начали фотографирования, о которо! говорили – повремените. Дело в том, что необходимы некоторы добавления (они уже сделаны)3.

Перебрались ли Вы и Ваши в город? Как их самочувствие физическое и душевное?

Есть ли что-нибудь новое о Родионе и Валерии4? Какие события или происшествия имели место в Вашей жизни за этот месяц?

Будем очень рады и благодарны, если Вы найдете возможность черкнуть нам письмецо по адресу: Горячий Ключ Краснодарского края, Школьная ул., д. 20, Дом творчества художников, мне.

Сколько времени пробудем здесь – сами еще не знаем. Октябрь – во всяком случае пробудем. Дальнейшее зависит от погоды, и от здоровья, и от того, будет ли нам где бросить якорь в Москве. Между прочим, если случайно услышите

-65-

кого-ниб<удь> о сдающейся комнате, украшенной телефоном и расположенной не слишком уж далеко, то позвоните, пожалуйста, Юлии Гавриловне (маме Аллы Ал<ександровны>) и сообщите ей. С подобной просьбой обращаемся ко всем друзьям в Москве.

Алла шлет сердечный привет.

Крепко жму руку и желаю удач во всех сферах жизни.

Д. Андреев

61. А.М. Грузинской

13 окт<ября 19>58

Дорогая тетя Шура,
целый месяц прошел раньше, чем состояние здоровья позволило взяться за письма.

Здесь чудесно. Погода – идеальная: солнечная, не жаркая, совершенно безветренная. Мы, после нескольких неприятных дней, проведенных в долине, в самом центре Гор<ячего> Ключа, рядом с Домом творчества художников, перебрались на гору, расположенную на окраине городка. Здесь тишина, прекрасный воздух и великолепные виды кругом. Снимаем половину уютного белого домика, состоящую из комнаты, кухни-столовой и маленького коридорчика. Питание нам носят за небольшую мзду из Дома художников. Имеется электричество, электроплитка, а у домика – несколько яблонь. Днем, когда тепло – даже почти жарко – лежу на топчане под одной из яблонь и наслаждаюсь голубым небом и видом на кавказские предгория, одетые золотыми и бронзовыми лесами.

Таким образом, бытовая сторона существования обставлена лучше, чем где бы то ни было.

А здоровье целый месяц было хуже, чем когда бы то ни было. Несколько раз дело доходило Бог знает до чего, и удалось выкарабкаться лишь благодаря Аллиной энергий и находчивости. Да и сейчас живу на каждодневных уколах эуфиллина, а в экстренных случаях – на инъекциях пантопона с кофеином. Главное, к обширному списку сердечных и сосудистых заболеваний присоединился еще астматический бронхит, не дающий как следует вздохнуть и крайне мешающий сну. Даже самые сильные снотворные действуют в таких случаях еле-еле.

Алла, разумеется, разрывается между уходом за мной – и Живописью. Только по ее этюдам могу я составить представление о том, что за красота здесь повсюду. На основе этих этюдов она собирается позднее, когда польют дожди, писать картины для выставки.

Урывками, когда состояние позволяет, работаю с машинкой – сИдя на кровати или лежа. На днях ухитрился кончить одну большую вещь, над которой работал лет 8.

-66-

Читать приходится очень мало: все экономлю время для работы. Только по ночам, если снотворное плохо действует, я при маленькой ночной лампочке читаю понемногу «Махабхарату». Не могу вспомнить, писал ли я Вам о грандиозном впечатлении, производимом этим эпосом? В смысле пластичности образов «Илиада» или «Одиссея», конечно, совершеннее, но перед бездонной философской глубиной и колоссальностью всей концепции «Махабхараты» меркнет не только Гомер, но и решительно все, что я знаю, исключая, пожалуй, «Божественную комедию». Но то – создание одного лица, великого гения, глубокого мыслителя и при том воспользовавшегося религиозно-философской концепцией, в основном сложившейся уже до него. Здесь же – фольклор, обширное создание множества безымянных творцов из народа, и это особенно поражает. Что это за беспримерный ни с кем не сравнимый народ, способный на создание таких сложнейших философских, психологических, религиозных, этических, космогонических философем и на облечение их в ажурную вязь великолепного, утонченного стиха! Перестаешь удивляться тому, что именно Индия выдвинула в наш век такого гиганта этики, как Ганди, единственного в новейшие времена государственного деятеля-праведника, развеявшего предрассудок о том, будто бы политика и мораль несовместимы.

Душевное состояние – хорошее, исключая отдельные часы, когда недостаток воздуха становится слишком уж болезненным.

Очень прошу Вас, дорогая: попросите Таню написать от Вашего имени несколько слов о Вашем физическом и душевном состоянии. Как Ваши бедные, милые глаза?

Крепко целую. Алла шлет, конечно, самый теплый привет.

Даниил.

62. Т.И. Морозовой

13 окт<ября> <19>58

Дорогая Татьяша,
впредь пиши по тому адресу, который дан на этой открытке. Не знаем, затерялось ли письмо, кот<орое> ты называешь «подробным», или таковым ты считаешь коротенькое письмецо: о комнате, без указания ее основных координат: который этаж? есть ли лифт? телефон? каковы хозяева и соседи? Если то письмо было подробным, то каковы же бывают письма написанные на скорую руку? Зое1 Алла, конечно, уже написала, прося ее задержать это обиталище за нами с ноября. Здоровье мое в последние дни немного получше, но я по-прежнему лежу и принужден ежедневно пользоваться инъекциями и сильными аллопатическими медикаментами. Погода дивная – золотая осень, безветрие, голубое небо, тепло. Днем лежу в саду на

-67-

топчане. Очень понемногу работаю на машинке. Алла разрывается между мной и живописью. Везти меня отсюда сейчас – нельзя (по единогласному мнению врачей): надо дождаться более стойкого улучшения. Ориентировочно намечаем отъезд на начало декабря: будет человек, кот<орый> поможет нам в дороге. Настроение хорошее. Пиши побольше о себе и о своих. В бытовом отношении мы теперь устроены очень хорошо. Воздух чудесный. Целую. Алла приветствует. Поцелуй от нас дочек.

Даниил

63. Л.Л. Ракову

13 октября 1958

Дорогой Левушка,
так долго не давал о себе знать потому, что почти непрерывно болею. Здесь чудная погода, горы все залиты золотом и пурпуром, безветрие и солнце. К сожалению, всей этой благодатью мне удается наслаждаться только лежа на топчане под яблоней. Попытки совершить маленькие прогулки привели лишь к обострению стенокардии, и без того уже достаточно обостренной и теперь осложнившейся астматическим бронхитом и какими-то непонятными явлениями со стороны желудка. Фактически, третий месяц существую на уколах кордиамина и т.п. препаратов, а в дни особенно острых приступов получаю инъекцию пантопона. Были случаи, когда и окружающие, и я сам думали, что начинается агония. Но благодаря неусыпным заботам и энергии Аллы Ал<ександровны> каждый раз выкарабкивался.

Но понемногу все-таки работаю. Привел в порядок и закончил одну поэму в прозе, начатую еще во Владимире1. Вещь совершенно фантастическая, но имеет некоторое, хотя очень косвенное, отношение к Ленинграду. Скоро хочу попробовать одну совсем новую вещь (тоже входящую в старый ансамбль), навеянную нашим июньским путешествием на пароходе2.

Алла Ал<ександровна> разрывается между уходом за мной, который теперь весьма осложнился, и живописью: это ведь ее хлеб, не говоря уж о творческом «категорическом императиве». В бытовом отношении мы устроены здесь очень хорошо. Питание нам носят из Дома творчества художников, а обитаем мы на довольно высокой горе, откуда открываются прелестные виды. Занимаем отдельную половинку маленького, белого, уютного домика, состоящую из комнаты, кухни-столовой и коридорчика.

Не пишу пока больше потому, что процесс печатания не дается так легко, как раньше, а об авторучке и говорить нечего: совсем ничего не выходит.

Нас ужасно интересует, как провели Вы время на юге и какие вьщесли оттуда впечатления. Тревожит и состояние Вашего здоровья, на которое, по-моему, Вы обязаны немедленно обратить самое

-68-

серьезное внимание. С сердцем, дорогой мой, шутки плохи.

Просим передать наши приветы Марине Сергеевне3 и Даниилу Натановичу4. Крепко жму Вашу руку. А<лла> А<лександровна> кланяется. Пишите нам по адресу: Горячий ключ, Краснодарского края, ул.Чапаева д. 3, Гречкиным для меня. Пробудем здесь, если не случится ничего экстраординарного, до начала декабря.

Д. Андреев

64. З. Рахиму

21 окт<ября> <19>58

Зея, вот несколько фраз из подстрочника «Брил<лианты> Борнео»1, которые я не понял.

Стр. 5. Мацудана сказал ей, что странно, она впервые обратив внимание на свой организм, заметила что-то необычное.

(Не понимаю смысла).

Стр. 16. Темный берег смутно виднелся, уходя за ночную росу,

(Нельзя ли точнее? ведь росой же покрыто все; как может берег уходить за росу?)

Стр. 22. Если бы не блестели у всех глаза ... право женился бы на тебе.

(Какая связь между 2 членами фразы?)

Стр. 23. Он смотрел лежа, расширенно как фреска.

(Не понимаю смысла).

Стр. 28. Полагаться только на слюни (?) основателя буддизма –

(Ты понимаешь, что хотел сказать автор?)

Стр. 30. Бегать, приводя в порядок копии на оккупированной земле.

(Может быть, не копии, а копи (шахты)?)

Бабу – прислуга женская или мужская? или может быть любого пола?

Теперь вот что.

Дела мои совсем плохи. Сколько протяну – не знаю, ноя недолго. Ко всему присоединилась астма – сердечная и бронхиальная, мешающая дышать и не дающая спать. Сплю только под действием самых сильных наркотиков, кот<орые> можно впрыскивать только 1 раз в неделю. Остальное время – мука. Поэтому, как ты без труда поймешь, работать могу очень редко и очень понемногу. Тем не менее, хочу обработать «Брил<лианты> Борнео»1. Дойдет ли дело до «Даун-таун»2 – сомневаюсь. Если все-таки дойдет – поставлю тебя в известность.

Т.к. мы больше не встретимся, по крайней мере на этом свете, хочу сказать тебе следующее. За все доброе, что ты сделал по отношению ко мне – спасибо.

Какие мотивы руководили тобой при этом – это, в конце концов, твое дело, и отчитываться тебе придется не передо мной. Дурное, что ты сделал по отношению ко мне, я простил. Что

-69-

касается Аллы, то ты не можешь не знать, как чудесно она к тебе относилась, пока ты сам своими действиями не погубил эти отношения. И предупреждаю тебя – хоть и не знаю, каковы теперь твои философские (в широком смысле) воззрения: если ты поступишь по отношению к ней или к моей памяти (ты понимаешь, что я имею в виду) недолжным образом – я тебя прокляну в другом мире, и не будет тебе ни счастия, ни покоя – ни здесь, ни там.

Даниил

65. А.П. Бружес

22 октября 1958

Родной Александр Петрович,
простите за бесконечные просьбы. На этот раз – просьба несложная: бросить влагаемое в конверт письмо к Зее в почт<овый> ящик. Еще лучше было бы отправить его с уведомлением о вручении, т.к. этот субъект уже дважды сообщал нам о, якобы, неполучении им наших писем, явно полученных.

Вчера начали курс строфантина в<нутри>мышечн<о>. Кроме того, продолжается кордиамин, а внутрь – валокардин. Посмотрим, что даст этот букет. Пока хвастаться нечем. Пребывание здесь придется, видимо, резко сократить. Беда не в воздухе и не в климате (то и другое – превосходно), а в здешнем враче, сестрах и медикаментозном убожестве. Надо ложиться в Инст<итут> терапии.

Огромная, огромная благодарность за все.

Все-таки не теряю надежды доползти до Москвы. Писать трудно. Главное вообще в «задыхании».

Передайте, пожалуйста, Юлии Гавр<иловне>, что я ее целую.

Даниил

Если будете отправлять еще раз бандероль с лекарствами, присоедините, пожалуйста, нембутал или барбамил: здесь даже этого нет.

Д.

66. Т.И. Морозовой

29 октября 1958

Дорогая Татьяшенька,
поздравляем тебя от всего сердца. Жалеем, что нас разделяет в этот день1 тысяча км. Надеемся, что открытка придет вовремя. Получили недавно письма от тебя и Верочки. Очень соболезнуем вам обеим2. У нас особых перемен не видно. На меня хорошо Действует курс уколов строфантина, состояние постепенно выравнивается.

-70-

Встав к столу, остальное время лежу. Погода испортилась: холод, ветер и дождь, грозящий превратиться в снег. Мои вылазки в сад на топчан под яблоней прекратились. Если состояние не подведет, в середине ноября надеемся быть в Москве, причем я очевидно проследую с вокзала прямо в Институт терапии. Сегодня получили письмо от одной знакомой: кажется, нам приглядели комнату, но это еще не наверняка. Если на твоем горизонте что-нибудь мелькнет – созвонись, пожалуйста, с Ю<лией> Г<авриловной>3: она в курсе этих дел. Что касается гомеопатии, то переход на нее, к сожалению, исключается до тех пор, пока меня не подлечат в Инст<итуте> терапии,– т.е. до конца года. Знаешь ли ты, что-ниб<удь> о здоровье Гали4? (У нее очень нехорошо с глазами). Целуем и надеемся еще здесь получить от тебя одну или две весточки.

Д.А.

67. А.М. Грузинской

31 окт<ября> <19>58

Тетя Шуринька, родная,
до чего Вы меня обрадовали и тронули своим письмом! Зная состояние Ваших глаз, я, конечно, не надеялся на то, что Вы сможете писать, и мое письмо Вам было послано не ради получения ответа, а только в качестве знака, доказывающего, что я Вас все время помню.

Само собой разумеется, Ваше письмо я разобрал все и безо всякого труда. Дорого оно мне, сверх всего, еще и тем, что его написала та самая рука, которая когда-то водила моей рукой, обучая меня начаткам письменности. Это было 46 лет назад.

Восхищаюсь Вашей силой духа и свежестью чувств – всем тем, что позволяет Вам так мужественно и достойно нести бремя лет и недугов. Дай Бог, чтобы эти душевные силы не покидали Вас до конца, и чтобы самый этот конец был еще не близок.

Хотя мне еще только 52, но к своему концу я приближаюсь, кажется, довольно энергичными темпами. Во всяком случае здесь, в Горячем Ключе, было уже 3 случая, когда окружающие и я сам думали, что мои дни и часы сочтены. Однако сочетаниями весьма сильных средств – инъекциями эуфиллина, строфантина, пантопона и адреналина – я был возвращен к жизни и даже, как это ни парадоксально, к литературной работе. Этим воскресением из мертвых я обязан, конечно, Алле, проявившей невероятную энергию, находчивость и решительность, а главное – любовь. Сыграло свою положительную роль, мне кажется, еще и то, что для окончания работы, ради которой я существую на свете, необходимо еще минимум два года. Сознание этого приводит волю к жизни в состояние крайнего

-71-

напряжения, если жизни угрожает серьезная опасность.

Срок нашего пребывания здесь приходится сократить. К 15 ноября, если опять не случится внезапного ухудшения, надеемся добраться до Москвы, причем возможно, что прямо с вокзала я отправлюсь ложиться в Институт терапии – хорошую, сравнительно, больницу, где я лежал уже два раза. Мой тесть уже говорил с моими врачами и, кажется, место будет зарезервировано за мной.

Конечно, моя болезнь сильно и очень печально отразилась на ходе Аллиных живописных работ. Урывками, непостижимо как и когда, она ухитрилась сделать десятка два этюдов с натуры, а в дурную погоду работает над большими холстами, которые в январе обязана представить на соответствующую комиссию. Ясно, что страх за меня и чрезвычайно трудоемкий уход за мной не способствуют успешности этой работы. Да и физически она чувствует себя значительно хуже, чем в первые дни по приезде сюда. Опять температура, слабость, скверный сон и разнообразные боли. Расстройство желез внутренней секреции плюс полиневрит.

Золотая осень кончилась, наконец, и здесь. Сады и леса облетели. Несколько дней стояла ужасная погода. Сейчас опять прояснилось, ветер улегся, по утрам трава покрыта инеем, днем 5–7 градусов тепла. По радио обещают потепление.

Прочитал я тут интересную вещь – «Признания авантюриста Феликса Круля» Томаса Манна. Написано просто великолепно. И хотя образ героя довольно-таки антипатичен, но кончаешь книгу с сожалением, тем более что смерть не дала автору довести свой замысел до конца и роман обрывается почти на полуслове.

Что касается вопроса о том, где мы будем жить в Москве, то мы просили нескольких друзей и знакомых в случае, если им станет известно о какой-нибудь комнате с телефоном и не выше 2 этажа, которую сдают, то чтобы они позвонили об этом моей теще – Юлии Гавриловне Бружес (К 7-37-96) и поставили бы ее об этом в известность. Кажется, практически эта мера еще ни к чему не привела.

Ну вот, родная, каковы дела. Надеюсь, что в декабре, после Института терапии, окрепну настолько, что смогу появиться на Вашем горизонте.

Нежно обнимаю Вас и целую. Алла передает большой, большой привет.

Даниил

68. Б.В. Чукову

31 окт<ября> <19>58

Дорогой Боря,
очень приятно было получить от Вас весточку. Спасибо за книжку по фотографии. Однако заглянуть в нее и сделать, можно

-72-

сказать, на ощупь, несколько снимков Алла Ал<ександровна>1 смогла только сегодня. Я, со своим серд<ечным> заболеванием, закатил ей такой бенефис, что полтора месяца наша жизнь и быт целиком и полностью определялись тем, каково мне в настоящую минуту и что именно надо сделать, чтобы в следующую минуту от меня не осталось у нее только приятное воспоминание. Говоря без шуток, этот период оказался для нас таким тяжелым, каких еще не бывало. Конечно, исключительно жене обязан я тем, что вернулся к жизни и даже, как ни странно, к литерат<урной> работе.

Но на ее работе (профессиональной) эти передряги сказались, конечно, очень печально. Урывками, между вызовами врача, беготней в аптеку и инъекциями мне всяких зелий, она ухитрялась сбегать куда-нибудь в лес, в горы и вернуться с очередным масляным этюдом. Таких набросков у нас теперь штук 20, стены нашего маленького белого дома увешаны (разумеется, изнутри!) пейзажами золотой осени. Кроме того, особенно в дурную погоду, А<лла> А<лександровна> работает над тремя большими холстами.

Физически она чувствует себя, конечно, неважно, во всяком случае хуже, чем сразу по приезде сюда.

Несмотря на все это, наша жизнь здесь не лишена уюта и поэтичности. Особенно по вечерам, когда топится печка, а мы читаем, работаем или просто разговариваем. Не последнюю роль играет и то, что кругом, даже прямо с крыльца нашей кухоньки, открываются чудесные ландшафты на горы и долину Горячего Ключа. Мы застали горы зелеными, потом они стали ржаво-золотистыми, потом брон-зово-красными, а теперь кажутся сиренево-голубыми. А сегодня А<лла> А<лександровна> видела издали даже снежные вершины Кавказа.

В Москву собираемся к 15 ноября, причем возможно, что с вокзала я последую прямо в Институт терапии (т.е. в ту больницу, где лежал уже 2 раза); в противном случае нам придется, по-видимому, провести несколько дней у наших друзей в Измайлове2. А потом – что Бог даст: авось к тому времени подыщется какая-нибудь комната.

Меня очень удивляет и беспокоит молчание Валерия3: я ему написал еще в сентябре, а его матери послал маленькую сумму, чтобы она могла к нему съездить. И вот, с тех пор ни звука – ни от него, ни от нее.

Ну, дорогой, крепко жму Вашу руку и желаю удач на всех поприщах. А<лла> А<лександровна> шлет привет и благодарность.

Д. Андреев

P.S. Передайте, пожалуйста, Вашим родителям привет от нас обоих.

Д.Л.

-73-

69. П.Л. Вайншенкер

6 декабря 1958

Глубокоуважаемая Полина Львовна,
чрезвычайно грустно, что тяжелая болезнь не позволяет мне присутствовать на вечере в Литературном музее, посвященном памяти Леонида Николаевича. Вдвойне обидно это потому, что еще сравнительно недавно я надеялся выступить на вечере с чтением воспоминаний брата – Вадима Леонидовича. Предвидя, что зачитать вслух эти воспоминания целиком мне может оказаться не под силу, мы – как Вы, вероятно, помните – предполагали, что я зачитаю первые 2–3 страницы, остальное же зачитает Алла Александровна, обладающая довольно значительным опытом, навыком художественного чтения.

Передача воспоминаний Вадима Андреева для выступления с ними на предполагаемом вечере нашей племяннице Наташе Рыжковой мне не представляется целесообразным. Алла Александровна очень хорошо знает эти воспоминания, и ей нетрудно будет сделать из них лит<ературный> монтаж требуемого размера. Кроме того, я просто не вижу оснований нарушать нашу договоренность с Вами и Татьяной Алексеевной2 по этому вопросу.

Другого экземпляра воспоминаний, подготовленного к публичному чтению на литературном вечере, у меня нет: весною я передал сотрудникам музея, для ознакомления, единственный экземпляр этих воспоминаний в расчете на то, что после лит<ературного> вечера он будет возвращен мне или Алле Александровне.

С искренним уважением

Даниил Андреев

70. Р.С. Гудзенко

12 декабря 1958

Дорогой Родион Степанович,
очень давно хочу ответить Вам на Ваше милое письмо, но болезнь все время не давала возможности. Вот уж месяц, как мы с А<ллой> А<лександровной> вернулись с Кубани в Москву - лучше сказать, она меня довезла до Москвы при помощи инъекций пантопона и кордиамина. С вокзала я отправился прямым трактом в Институт терапии, т. е. в больницу, где лежал уже дважды и где за мной была зарезервирована теперь больничная койка. Жена же остановилась пока у своих родителей. А так как ей, с ее громоздкой работой, там устроиться невозможно, то пришлось снять на дневные часы пустую комнату, которой она и пользуется теперь почти ежедневно в качестве мастерской. На материале летних этюдов она пишет 3 картины (2 были готовы еще раньше), которыми должна будет

-74-

отчитываться в январе месяце перед выставкой «Советской России». Через день она навещает меня в больнице. Видеть других мне пока еще запрещено, гл<авным> образом, вследствие того, что я могу очень мало разговаривать: начинается одышка, на сцену выносятся шприцы, кислородная подушка и т.п. достижения науки и техники.

Писать тоже могу очень мало. Под писанием разумею только писание писем: о другом пока нет и речи. А между тем, злосчастные японские рассказы висят над душой. В папке под подушкой лежат подстрочники двух таких новелл,– их надо приводить в «христианский» вид: все сроки давным-давно просрочены, и я заливаюсь краской стыда при одном воспоминании о своей моральной задолжности Из<дательст>ву иностр<анной> литер<ату>ры.

Вообще, последние 2 месяца – глубокая прострация, и физическая, и душевная. День тащится за днем, и похожи они друг на друга как 2 капли касторки. Теперь чуть-чуть разрешили подниматься с постели, точнее – собственными силами дотаскиваться до умывальника: в этом и заключается прогресс за целый месяц лечения в одном из лучших наших медицинских заведений... Раньше середины января отсюда не выберусь.

В связи с некоторыми вопросами, затронутыми в Вашем письме, хочу сказать: через некоторое время, когда будет легче даваться самый процесс писания или когда я смогу опять пользоваться машинкой, я перешлю Вам несколько стихотворений. А пока – припоминаю одно, принадлежащее перу некоего Д<аниила> Леонидовича и написанное лет 8 назад1:

Если назначено встретить конец
        Скоро,– теперь,– здесь,–
Ради чего же этот прибой
        Все возрастающих сил?
И почему в своевольных снах
        Золото дум кипит,
Будто в жерло вулкана гляжу,
        Блеском лавы слепим?
Кто и зачем громоздит во мне,
        Глыбами, как циклоп,
Замыслы, для которых тесна
        Узкая жизнь певца?
Или тому, кто не довершит
        Дело призванья здесь
Смерть – раскрывающиеся врата
        К осуществленью
т а м? –

Ведь я, дорогой друг, закоснелый и непереубедимый дуалист (не в философском, а религ<иозном> смысле), и в моих глазах вся жизнь, все мироздание – мистерия борьбы провиденциальных и демонических сил. Конечно, я верую в конечную – космическую победу Благого начала. Но на отдельных участках и в отдельные периоды времени (иногда, с точки зрения человеч<еских> мерил, весьма длительные) победы могут оставаться и

-75-

за темными силами. Не представляю, как иначе можно объяснить историю. Впрочем, у меня это – не результат логических рассуждений, а выводы из метаисторического созерцания.

Пока больше не могу писать. Обнимаю и целую. Пишите почаще Вы!

Д.А.

Очень хотелось бы знать что-нибудь о Юре и о Виталии2.

71. Т.И. Морозовой

12 декабря 1958

Дорогая Татьяша,
хоть бы расщедрилась – написала! Ведь я почти ничего не знаю, как идет жизнь в семье Морозовых. Сам я писать еще почти не могу, утомляемость ужасная. Вообще, дело с поправкой идет медленно,– медленно до одурения. Крайне мало могу разговаривать: начинается сейчас же одышка, легко переходящая в приступ. Очень мне досадно, что вынужден пропустить Андреевский вечер. Ты, очевидно, там будешь,– крайне любопытно было бы получить после этого от тебя толковое письмо с изложением своих впечатлений. – Мне мало свойственно скучать; но теперь, кажется, начинаю понимать это отвратительное чувство. Люди вокруг подобрались совершенно неинтересные: они приятнее всего, когда молчат. Читаю всякие пустяки, например, Вальтера Скотта: более серьезную литературу голова переварить не в состоянии. Очевидно, в этом году ты меня не увидишь: не пустят. Поцелуй девочек и, м.б., Вера напишет хоть открыточку? А от тебя жду большого письма. Привет всем нашим, кого увидишь.

Д.

72. Т.И. Морозовой

[26 декабря 1958]

Дорогое семейство,
заблаговременно поздравляю с Новым годом и приближающимся Праздником.1 Радуюсь при мысли, что ближайшее полугодие у Верочки не такое загруженное2. Надеюсь на скорое свидание. Соскучился по всем друзьям, но организм никак не научится справляться с «нагрузками» (как называют врачи, видимо, чтение, писание и даже обыкновенный разговор). Надеюсь, поцелуи в категорию «нагрузок» не входят, поэтому целую всех трех, не нарушая этим больничного режима!

Д.А.

Письма А.А. Андреевой разным лицам

-481-

Из письма к В.Л. и О.В. Андреевым

22 февраля 1959

Дорогие!

Я не ответила на Оленькино письмо, такое хорошее, потому что у нас сплелись два события: очень сильное ухудшение Даниного состояния и переезд на новую квартиру.

Сейчас я его взяла из больницы домой, потому что обоим нам невыносимо не быть вместе в такое время.

Он просит меня сказать вам, что всю жизнь любил Диму – и Олю с тех пор, как она вошла в Димину жизнь. Просит сказать, что успел, по своему обыкновению, настроить воздушных замков о старости вместе. Говорит, что хотел бы для вас возвращения на Родину, верит, что это очень нужно и важно для вас.

Он очень мучается и надежды на стойкое улучшение нет.

24 марта 1959

Хорошие мои! Посылаю этот обрывок письма к вам, потому что писала его почти под Данину диктовку, когда мы оба считали, что его конец уже совсем близок. С того дня прошел месяц. Ужасный месяц. В его состоянии бывали небольшие проблески, но в общем ему еще хуже, чем было. У него огромный отек всей нижней части тела – от нижних ребер вниз, (отек) застой крови в легких, в печени. Начинается отек рук и бывает временами отек лица. Периоды очень частых приступов удушья сменялись периодами рвоты, потом периодами спазм с очень сильными болями. Все осложнено неутолимой, незатихающей жажд<ой> – это именно тогда, когда из-за отека ему не разрешают много пить. Конечно, он пьет гораздо больше, чем выделяется обратно, от этого отек растет с каждым днем, возрастающий отек еще ослабляет сердце и т.д. Очень сильное кровохарканье – рвутся кровеносные сосуды в бронхах. Невозможно описать как все это страшно. Простите мне мое молчание, дорогие. Вчера пришли два Диминых письма – одно загулявшее январское и другое – от 13 марта. Я всегда чувствую вашу близость и очень много мысленно разговариваю с вами. А писать не могла. Первые две недели я была около Дани сутками, но потом пришлось взять медсестру, чтобы она дежурила по ночам. Сейчас я опять около него одна – на это есть разные причины. Друзья помогают очень много, благодаря им я могу уже второй месяц почти не выходить из дому, а это очень важно, потому

-482-

что уход за Даней необходим непрерывный и трудный. Но самое трудное – не давать ему пить, и с этим я не справляюсь.

Я чувствую, что совсем не могу толком написать обо всем этом.

4 апреля 1959

Вчера мы похоронили Даню. Он лежит рядом с твоей и его мамой и Бусинькой, их разделяет куст сирени. И около Даниной головы растет сирень.

Он очень мучился до самого конца. Смерть пришла все же неожиданной, тогда, когда казалось, что ему получше немного. Агония была короткой и, очевидно, уже в бессознательном состоянии. Умер он при враче и последние его слова были обращены к этой очень милой женщине-врачу: – «Какая Вы добрая!». Говорят, что было сделано все возможное и что я сделала все, что могла, но у меня, конечно, такое чувство, что что-то прозевали, что-то не сделали, что-то могло быть иначе. Вероятно, я не права, но меня сейчас жжет и ранит воспоминание о каждой недоделанной мелочи, о каждой минуте нетерпения.

В гробу он лежал такой ясный, молодой и красивый, как будто и не было этих мучений.

Оба Диминых письма – заблудившееся январское и второе – пришли, я их Дане читала. Он просил передать, что совершенно согласен с твоей оценкой роли «Дамы-Шуры» в жизни отца. Не согласен только с тем, что ты, по-видимому, видишь в этом какие-то женственные черты облика Леонида Николаевича. А Даня считает, что именно рядом с суровыми, мужественными людьми должны быть женщины с нежной душой. Эта тема – одна из наиболее близких и важных для него во всей его жизни.

<...> *

Друзья были с нами все время и до самого конца, и он это все время чувствовал и сознавал.

__________________

* Строка пропущена в оригинале. – Ред.

Письма Даниила и Аллы Андреевых Василию Шульгину (1958–1962)

<Вступительная заметка>

В первой половине 1970-х гг., в один из моих приездов во Владимир к Василию Витальевичу Шульгину (1878–1976) он передал мне пакетик с письмами поэта и прозаика Даниила Леонидовича Андреева (1906–1959), сына писателя Леонида Андреева, и его жены Аллы Александровны Андреевой, урожденной Бружес (1915–2005), и попросил их сохранить: у него бывает много народу, иногда пропадают книги и различные письма, и он просто боится, что исчезнут и эти, кроме того, вдруг, когда-нибудь их можно будет опубликовать, заключил он свою просьбу.

Чтобы понять причину такого предложения, необходимо вернуться на несколько лет назад. Я познакомился в В. В. Шульгиным в феврале 1967 г. Мы стали переписываться. Ко времени нашего знакомства его жизнь сопровождалась трагическим для него процессом потери зрения, что означало конец его творческой деятельности. Сознавая тяжесть его положения и значение его работы, я предложил ему свои услуги в качестве секретаря. Я был искренен, и это, по-видимому, покорило его.

Летом 1968 г. В. В. Шульгин потерял жену и остался совершенно одиноким. Поэтому, когда я приехал к нему осенью того же года, он уже связал свою будущую работу со мною. 1969–1975 гг. были довольно активными в его творческой деятельности. В мае–июле 1970 и июне–июле 1972 гг. он гостил у меня в Ленинграде, я же ежегодно проводил у Василия Витальевича во Владимире часть своего отпуска. Он продиктовал мне воспоминания о Гражданской войне («1917–1919», опубликованы в альманахе «Лица», № 5, 1994 г.), тюремные воспоминания («Пятна», опубликованы в альманахе «Лица», № 7, 1996 г.), воспоминания о детстве, учебе, о событиях предреволюционных лет, жизни в эмиграции, семейные хроники.

За годы работы мы сблизились и наши отношения стали дружески теплыми. Поэтому можно считать не случайным желание Василия Витальевича передать мне на сохранение письма Д. Л. и А. А. Андреевых.

В те годы меня не слишком интересовал советский период нашей истории, с произведениями Леонида Андреева я был мало знаком, и они не вызывали у меня большого интереса; о его сыне я имел слабое представление, о жене вообще никогда ничего не слыхал. К тому же, в отличие от В. В. Шульгина, я не верил в скорое падение советской власти. Когда мы обсуждали современные политические барабанные новости, Василий Витальевич часто говорил мне: «Ростик, ты еще будешь свидетелем того, как все это рухнет и посыплется»; я с сомнением в таких случаях смотрел на него и отрицательно качал головой. «Не может власть, – заключал он, – замешанная на лжи, существовать вечно».

Меня не слишком заинтересовало содержимое пакета, но отказать в просьбе девяностолетнему старцу я не мог. В. В. Шульгин очень трепетно относился к людям, с которыми сидел в советских тюрьмах. Для него не играло никакой роли, кем были его сокамерники раньше, политическими, или уголовными заключенными, или военнопленными немецкими генералами, русскими, украинцами, татарами, евреями, японцами и т. д. Для него все они носили одну марку – прошли через ГУЛАГ.

Даниил и Алла Андреевы в 1947 г. были арестованы по обвинению в подготовке террористического акта и получили десятилетние сроки заключения. Д. Андреев отбывал срок во Владимирской тюрьме, где был до 1949 г. сокамерником Василия Витальевича Шульгина, приговоренного к сроку продолжительностью в четверть века.

После освобождения (без реабилитации) семидесятивосьмилетний В. В. Шульгин был определен в дом инвалидов городка Гороховец Владимирской области. Туда к нему приехала жена Мария Дмитриевна Шульгина, урожденная Седельникова (1900–1968), во время тюремного заключения мужа жившая в Будапеште. В Гороховце разыскал В. В. Шульгина Даниил Андреев в 1958 г., вскоре после собственной реабилитации, когда и началась недолгая переписка, прервавшаяся с кончиной Д. Андреева в 1959 г. После смерти мужа Алла Александровна Андреева в течение нескольких лет продолжала переписку со ставшим ей дорогим и душевно близким Василием Витальевичем Шульгиным. Сохранилось всего тридцать шесть писем Андреевых, датированных 1958–1969 гг., и три пустых конверта с почтовыми штемпелями от 2.V.59, 2.I.60, 6.I.62,

Получив от В. В. Шульгина пакет, на котором его рукой было выведено «Письма Андреевых», я предложил заехать в Москву к А. А. Андреевой и вернуть ей письма. На это он лишь безнадежно махнул рукой: «Она была тяжело больна и, скорее всего, скончалась – я уже в течение нескольких лет не имею от нее никаких известий».

С годами письма у меня затерялись. Переезды, перестановки мебели, ремонты, все передвигалось, перемещалось из одних мест хранения в другие, пакетик иногда выныривал откуда-то и вновь погружался в безвестность…

Весть о том, что в 2005 году в Москве скончалась вдова Даниила Леонидовича Андреева, заставила меня вспомнить о забытых письмах. Разыскав их в своем архиве, я убедился, что письма «кричат» не только о драматических жизненных перипетиях прекрасной и многострадальной супружеской пары Андреевых, но и о не переставшей быть бесчеловечной для порядочных людей эпохе (несмотря на присвоенное ей название «оттепель»).

В примечаниях к нескольким письмам использованы сведения из публикации Галины Павловой «Два письма, три имени» («Звезда», 2006, № 11, с. 216–220).

Р.Г. Красюков

исьма В. Шульгину. I–XXVII>

I

Гор. Гороховец Владимирской обл.

Дом инвалидов,

Шульгину Василию Витальевичу,

Адрес отправителя: Малаевка. Рузский р-н Московской обл.

Дом творчества писателей им. Серафимовича. Андреев Д. Л.

Дорогой Василий Витальевич,

наконец-то удалось выяснить Ваш адрес. Однако, кроме Вашего местожительства, не знаю о Вас больше ничего. Самое главное: в чем Вы нуждаетесь? Можно ли у Вас там что-нибудь купить? Что будет лучше: выслать денег или же купить необходимое Вам в Москве и отправить посылкой? На эти вопросы ответьте, пожалуйста, без промедления.

Чрезвычайно хотелось бы видеть Вас, чрезвычайно! А так как это в близком будущем невозможно, то хоть бы получить от Вас письмецо с кратким рассказом о Ваших обстоятельствах, условиях, о состоянии здоровья и о Ваших возможностях (перспективах), литературных и житейских.

Я в нормальных условиях нахожусь с апреля, жена – несколько раньше.01 За полгода успели побывать в Тульской, Рязанской, Московской и Калининской областях.02 Прописались в Москве, нам должны на протяжении этого года дать комнату взамен утерянной в 47 году, но пока жить нам не у кого. Приходится временно снимать. Это очень дорого, а с работой и, главное, со здоровьем дело обстоит совсем неважно. После инфаркта, перенесенного три года назад, сердце у меня никуда не годится, и работоспособность сильно понизилась. Получаю небольшую пенсию. Кроме того, занимаюсь редактированием переводов с японского. Точнее – так: один японовед, плохо владеющий русским литературным языком, и я, владеющий русским языком и не владеющий японским, переводим вместе сборник рассказов одного японского писателя.

Здоровье жены сильно подорвано, несмотря на ее молодые, сравнительно, годы. В первый день Рождества ей сделали операцию, и вчера мы приехали на 3 недели в Дом творчества писателей, – это нечто среднее между загородным хорошим санаторием и домом отдыха. Надеюсь, она здесь придет немножко в себя и отдохнет, а я наверстаю дело с японским переводом, которое очень запустил и отстал от намеченных в договоре сроков. Сейчас надо работать часов по 10 в день, не меньше.

Откликнитесь, дорогой Василий Витальевич. Я не давал о себе никаких вестей только потому, что не мог узнать Вашего адреса. И прежде всего ответьте, пожалуйста, на первые вопросы этого письма. Жена просит передать Вам и Вашей супруге самый сердечный привет.

Крепко жму Вашу руку. Писать мне лучше так: до 1 февраля – по адресу, кот<орый> на конверте, а потом – Москва Б-64, Подсосенский пер., 23, кв. 28, мне. Там живет мой тесть, и мы с женой там прописаны.

От всей души желаю сил – душевных и телесных.

15.I.58 Даниил Андреев

II

<...> Отпр.: Москва Б-64, Подсосенский пер., д. 23, кв. 28, Андреев Д. Л.03

Дорогой Василий Витальевич,

Простите меня, пожалуйста, за механический вид этого письма. Пишущая машинка – одно из немногих бесспорных благ цивилизации. Привыкнув к ней, рука перестает владеть пером с должной легкостью, и писание при помощи авторучки превращается в тот процесс, о котором однажды не без остроумия выразился мой отец: «пишу – точно животом по гумми-арабику ползу». По моим подсчетам, пиш<ущая> машина убыстряет процесс писания примерно в три раза.

Прежде всего, дорогой друг, о Ваших делах, вызывающих у меня и некоторых моих хороших знакомых некоторое беспокойство. Слава Богу, что Ваши далекие друзья остаются верны своим старым привязанностям. По крайней мере хоть продовольственные вопросы не представляют сейчас для Вас большой проблемы (насколько я понял из Вашего письма). Насчет «церковной мыши» Вы, к сожалению, недалеки от истины. Правда, есть кое-какие надежды на изменение такого положения в недалеком будущем, но, во-первых, это еще не наверняка, а во-вторых – решение этого вопроса требует некоторого времени.­ Имейте однако в виду, что в посылках мое участие состояло бы, в основном, в технической стороне: в их организации и отправке. Поэтому, если продовольственное положение изменится, немедленно дайте об этом знать, не дожидаясь, пока я «разбогатею»: одно к другому не имеет отношения.

Теперь главное. Я так и остался в неведении о состоянии здоровья Вашего и Марии Дмитриевны. Об этом хотелось бы получить возможно более полные сведения. Чрезвычайно важно было бы также знать, какие возможности имеются у Марии Дмитриевны в смысле работы (в случае переезда в другое место), то есть в работе какого рода она была бы заинтересована, кем ей случалось работать раньше и т. д. Обо всем этом, пожалуйста, напишите возможно подробнее, потому что без ясного представления о ее желаниях и возможностях нельзя предпринять никаких практических шагов.

Очень важно еще и вот что. В каком положении находится «Иван Воронецкий»04: сколько частей (и какие именно) закончены совсем, какие находятся на стадии, недалекой от окончания, и какие пребывают еще в совсем фрагментарном виде. Дело в том, что у меня создалось впечатление, что первые томы романа (или эпопеи) могли бы увидеть свет теперь, если бы найти возможность поговорить об этом в соответствующем месте и с соответствующими лицами. Связей в этих кругах у меня, правда, нет, но, во-первых, не все и не всегда решается связями, а во-вторых, мне кажется, Ваш роман говорит сам за себя и не сможет не заинтересовать любого непредвзято настроенного человека. Сначала, однако, мне нужно ясно представить ту стадию работы, на котором он находится. Кроме того, необходимо знать, в каком виде сейчас пребывают Ваши мемуары. Пожалуй, это даже не менее важно, чем получение сведений о «Воронецком».­

Словом, буду ждать от Вас обширного письма, богатого «фактическими данными».

С моей стороны было огромным свинством так задержать ответ, как это случилось с настоящим письмом. Но есть кое-какие смягчающие обстоятельства. До 8 февраля мы с женой кейфовали в «Доме творчества» писателей. Это райский уголок, в котором созданы воистину идеальные условия для умственной работы. Комфорт, великолепное питание, покой, тишина, кругом – прелестная природа. К сожалению, трех недель оказалось вопиюще мало для мало-мальски основательной поправки. Я там очень много работал, продвинул дело с японским переводом и привел в удобочитаемый вид много рукописей, появившихся на свет божий во Владимире. Отдохнуть не успел, но все-таки прибавил полтора кило и физически чувствую себя сейчас недурно.

Зато совсем нехорошо получилось с Аллой Александровной. Давно, года три назад, в очень тяжелых условиях ей сделали операцию, вырезав небольшую опухоль, природа которой осталась неизвестной. В прошлом году на том же месте возникла новая опухоль, которой мы сначала не придавали большого значения, пока она осенью не начала быстро увеличиваться. Врачи полагали, что это – фиброма, и в начале января она была удалена хирургическим путем. В «Дом Творчества» мы уехали в самый день снятия швов. Там А. А. большую часть времени пролежала в постели, чувствуя ужасающую слабость, и только в последние дни пребывания в этом эдеме начала подниматься на ноги и даже совершила несколько небольших экскурсий на лыжах. А по возвращении в Москву нас ожидал сюрприз: вырезанную опухоль подвергли анализу, и оказалось, что это никакая не фиброма, а раковое образование. Правда, это, очевидно, «рак кожи», то есть одна из наименее опасных форм рака, при благоприятных условиях поддающихся лечению. Но Вы сами понимаете, как это все подействовало на нас. Теперь она, бедняжка, буквально каждый день принуждена ездить по поликлиникам, по врачам и т. д., причем врачи разделились на две группы: одна категорически настаивает на немедленном лечении путем рентгенотерапии, а другая столь же категорически воспрещает обращение к этому методу, так как это – палка о двух концах.

Работать сейчас А. А. не может, ее хватает только на необходимые разъезды по городу и на ведение хозяйства. В душевном отношении она держится молодцом, напоминая героиню несуществующей оперетты «Веселый рак». До по­следнего времени она умудрилась даже написать несколько интересных живописных вещей, в частности – серию картин-иллюстраций к русским сказкам, выполненным в своеобразной технике – акварель с пастелью.

Еще на каком участке быта у нас неблагополучно – это с жилищем. Сейчас мы снимаем комнату в Москве, платя за нее сумму, далеко превосходящую наши возможности и заставляющую нас залезать в беспросветные долги. Мы давно уже состоим на очереди в рай-жилотделе, так как должны по закону получить комнату взамен утерянной в 47 г., но очередь подвигается с душераздирающей медленностью. Очевидно, до нас дойдет дело только в 59 году.

Свободного времени остается очень мало. Понемногу, урывками читаем или ходим на короткометражные фильмы, благо кино «Хроника» помещается в десяти шагах от нашего дома. С наслаждением смотрим цветные фильмы о Бирме, Индии, Камбодже, Цейлоне. Какие изумительные страны! От народов и культур, формирование которых происходило под влиянием южного буддизма, веет каким-то необычайным теплом, поэтичностью, мягкостью и таким высоким артистизмом души, <так> что иногда охватывает даже чувство горькой зависти.

Ну, дорогой друг, кончаю. Алла. Ал. шлет самый сердечный привет Вам обоим. Передайте, пожалуйста, Марии Дмитриевне мои самые добрые пожелания и желание быть в будущем хотя бы немного ей полезным. <...>

27.II.58 Даниил Андреев

III

Дорогой Василий Витальевич,

На этот раз мое молчание более или менее оправдано: то ли случился II инфаркт миокарда, то ли – ряд сердечных спазм, только я основательно слег. Лежу, глядя в потолок, третью неделю, причем до сих пор не разрешали шевелиться – в том числе и писать. Но до каких же пор можно так жить?.. И вот, вооружившись ручкой, спешу хоть немного наверстать упущенное. Много написать сразу не смогу, поэтому сначала – самое главное.

Мне и Алле А. (которая гораздо опытнее меня в делах этого рода) рисуется следующее – Ваше дело, вернее хлопоты об изменении Вашего положения должны идти по трем, независящим друг от друга дорогам.

1) Заявление Главному Военному Прокурору, имеющее конечной своей целью реабилитацию либо амнистию. (Что дало бы Вам чистый паспорт.)

2) Письмо лично Хрущеву (на 10–15 больших страницах), содержащее краткую историю Вашей жизни и, в особенности, общественной и литературной деятельности, описание Вашего незаконного задержания в 44 году и всего за этим последовавшего, включая Ваше настоящее положение и положение Марии Дм. Все это должно подводить к основной просьбе: восстановить Вас во всех правах и назначить Вам пенсию, которая позволила бы Вам жить в нормальных человеческих условиях, в большом городе, где возможно приведение к концу Вашей многолетней литературно-исторической работы, а для Марии Дм. может быть найдена посильная работа преподавателя или переводчика.

3) Когда я поднимусь на ноги и смогу выдержать некоторое путешествие, я навещу одного известного писателя, с которым посоветуюсь относительно «Воронецкого».

Теперь так. Я очень просил бы Вас написать черновики заявления в Прокуратуру и письма Н. С. Хрущеву и прислать их мне. Мы тщательно обсудим каждое слово, обдумаем каждую фразу, присовокупим предлагаемый нами вариант тех или иных фраз, отпечатаем на машинке (просто для удобства чтения) и перешлем Вам обратно оба черновика, и Ваш и наш. Вы сличите их оба, подвергнете окончательной правке, выбросите из них то, с чем будете не согласны, а беловик, подписав, отправите адресату. (Черновиков подписывать, конечно, не надо.)

М<ежду> пр<очим>, нам необходимо знать следующее: 1) что инкриминировалось; 2) может ли быть доказана лояльность после 1925 г.; 3) когда, где и каким образом, с нарушениями каких именно норм законности произошло Ваше задержание в 44 г.; 4) писали ли Вы уже раньше какие-либо заявления по Вашему делу, и если да, то куда именно и с каким результатом; 5) какое теперь у Вас гражданство и какой паспорт.

Дорогой друг, хорошо представляю, какое отвращение перед перспективой новой бумажной волынки почувствуете Вы, прочитав это письмо; но, во-первых, я, после бесед с некоторыми людьми, не вижу других путей к серьезному изменению Вашего положения, а во-вторых, указываемый путь не представляется мне безнадежным.

Итак, ждем писем.

О Воронецком напишу особо.

30.III.58 Даниил Андреев

IV

Дорогой Василий Витальевич,

бесконечно рад за Вас и Марию Дмитриевну: как ни тягостен был этот экстравагантный переезд05 в «Победе» на 8 колесах, но слава Богу, что вокруг Вас другая обстановка и атмосфера! Ужасно хотелось бы знать, отдельная ли у вас обоих комната и как обстоит дело с радиобедствием? Я в 56 году во Владимире доходил иногда от этих громкоговорителей до такого состояния, что оставалось только биться головой об стенку. Поэтому, если около Вас нет этого источника мучений, я склонен одно уже это обстоятельство расценивать очень высоко. Кроме того, Владимир, сам по себе, как город, кажется, довольно приятный: старина, река и чудесные заречные дали. Главное же, у меня мелькает надежда на то, что Мария Дм., быть может, найдет там приложение своим лингвистическим познаниям.

С неделю назад, еще до получения Вашего сообщения о переезде, я послал на Ваш старый адрес большое письмо с целым рядом деловых вопросов, ответ на которые мне очень хотелось бы получить. Если оно не будет переправлено Вам из Гороховца, может быть, Вы запросите Инв. дом об этом письме? Было бы досадно, если бы это письмо затерялось.

Теперь несколько слов о «Воронецком». То, что Вы написали о своем литер<атур>ном замысле в одном из последних писем, кажется мне поразительно интересным, глубоким, нужным, и надо только молить Бога, чтобы этот замысел был осуществлен до конца. Относительно же возможности публикации первых томов эпопеи я отнюдь не придерживаюсь таких пессимистических взглядов, как его автор. То, что Вы написали мне об основной концепции, пусть пока останется между нами. Ведь фактически написаны уже, если я не ошибаюсь, 3 тома? Мне очень нужно было бы знать, где и в каком состоянии эти томы находятся. Я хорошо помню впечатление от 2-х первых по Вашим рассказам в 49 году и полагаю, что в них нет абсолютно ничего такого, что могло бы помешать им быть опубликованными. С писателем, с которым я хочу посоветоваться по этому поводу, я, к сожалению, смогу встретиться, очевидно, в конце апреля, так как он живет за городом, а я уж почти месяц не встаю с постели из-за обострения стенокардии. Но к этому времени мне хотелось бы обладать более ясными представлениями о том, тексты каких именно томов находятся у Вас на руках, совершенно ли закончены тт. I, II и III, и в каком положении IV? Если же некоторых из этих томов у Вас нет при себе, то где их надо было бы искать?

На мрачном фоне наших болезней, отсутствия комнаты и многих других неприятностей вдруг засияла радуга: решением Совета Министров я получил пожизненную персональную пенсию. Это – огромное для нас событие: мы сможем постепенно расплатиться с долгами, в которых увязли с головой, и будет некоторый твердый ежемесячный минимум, – нечто насущно важное, если принять во внимание, что я инвалид на 75%, а Алла Ал. сейчас – на все 100. К тому же ведь у нас нет ничего – ни стула, ни стола, ни кофейника или сковородки – все чужое, временное.

Состоянием сердца похвастать не могу. Врачи не позволяют ни подниматься, ни работать.

Ну, дорогой друг, жду вестей. Ал. Ал. от души поздравляет Вас обоих с новосельем. А пожалуй, уже и с Пасхой время поздравлять? Любящий Вас

Д. А.

Сердечный привет Марии Дмитриевне.

V

Дорогой Василий Витальевич,

Это только несколько необходимейших строк, ибо я основательно завяз в больнице и почти лишен возможности писать. Хочу только просить Вас о большом одолжении – принять маленькую денежную сумму, которую мы одновременно переводим по почте. Материальные дела наши сейчас улучшились, чего нельзя сказать, к сожалению, о нашем здоровье.

Крепко жму Вашу руку и прошу передать сердечный привет Марии Дмитриевне.

1 мая 58. Д. Андреев

2.V.58

Дорогие Мария Дмитриевна и Василий Витальевич!

Очень мы рады за Вас в связи с Вашим переездом! Все-таки это легче и для жизни и для того, чтобы хлопотать о дальнейшем улучшении.

Я только сегодня получила и отвезла Даниилу Вашу справку о Воронецком, поэтому не удивляйтесь, что я реагирую на нее раньше, чем он.

Моя же реакция такова: Вам надо немедленно послать заявление в КГБ с просьбой прислать Вам находящиеся при Вашем деле Ваши книги, над которыми Вы хотите работать для подготовки их к печати. Если эти книги там целы, что, к сожалению, не обязательно (так, например, все рукописи Даниила были сожжены после следствия), то Вы можете их получить. Это сделать нужно непременно и поскорее, потому что никто, кроме Вас самого, этого не сможет. Одновременно надо написать короткое заявление в Отдел культуры ЦК КПСС (Москва, Старая площадь) тов. Поликарпову – по смыслу так: «Мною были написаны такие-то книги на такую-то тему, эти книги и материалы к следующим томам находятся в КГБ. Хочу над ними работать, прошу Вашей помощи в получении этого всего из КГБ». Я еще считаю, что надо писать в Военную Прокуратуру (ул. Кирова, 41) и лично Хрущеву просьбу о пересмотре дела.

Очень плохо, что Даниил так скис. Во Владимир было бы совсем просто приехать, но он в таком виде, что не знаю, удастся ли это осуществить до осени, а я очень не люблю оттяжек в таких делах. Я уверена, что есть все данные для налаживания Ваших дел и всей жизни и, конечно, Марии Дмитриевны жизни.

Грипп меня тоже беспокоит, он сейчас очень какой-то вредный ходит. Пожалуйста, напишите, как здоровье вас обоих, удалось ли выздороветь. У меня никак не заживает рентгеновский ожог – надо лежать, но не позволяют обстоятельства и, главное, характер.

Всего доброго.

Алла

VI

Дорогой Василий Витальевич,

мои планы, увы, опрокинулись: вместо того чтобы к концу апреля встать на ноги, мне, напротив, пришлось уехать в больницу. Месяц, проведенный на постельном режиме дома, ни к чему не привел – все остается на прежнем месте; приходится испробовать больницу, где однажды, в прошлом году, меня уже подремонтировали; может быть, удастся и на этот раз. Пробуду я здесь, очевидно, примерно до 20 мая.

Больница хорошая, в палате 5 человек – все сердечники. Тихо. Перед глазами большое окно, небо и голые ветки раскидистого клена.

В последнее время мы (дома) лежали оба, друг напротив друга. В квартире больше никого. Друзья забегали, помогали. Алла Ал. мучилась (и еще мучается) колоссальным ожогом, возникшим вследствие облучения рентгеном. Сейчас он начал понемногу заживать. В общем, с дрожью думаю о том, как она там теперь одна.

Конечно же, воистину воскресе! Разве Вы забыли наши беседы, касавшиеся религиозных тем? Во всяком случае для меня два главных русла душевной жизни – это поэзия и религия (хотя я отнюдь не ортодокс). Отчасти поэтому меня так заинтересовала концепция «Воронецкого». Я бы сказал, что полноценным художественным произведением даже на современном материале может быть только такая книга, которая не игнорирует этой тематики; что же касается XVII века, то я с Вами согласен целиком и полностью: роман из жизни той эпохи, не насыщенный христианской религиозностью – с одной стороны, магией и «чертовщиной» – с другой, – не может представлять собой никакой ценности.

Сейчас не могу писать больше – в настоящее время весьма ограничен в своих физических возможностях.

Крепко жму Вашу руку и жду вестей о новоселье.

Мой низкий поклон Марии Дмитриевне.

20.IV.58 Д. Андреев

VII

Дорогие друзья,

Мария Дмитриевна и Василий Витальевич, здравствуйте!

Не хотелось писать Вам раньше, чем определились кое-какие шаги, предпринятые в сторону розысков архива Василия Витальевича, вернее той его части, которая относится к «Князю Воронецкому». Все это очень замедлилось из-за совпадения во времени моей болезни с болезнью того писателя, на помощь которого я (и не без основания) надеялся. Сношения осуществлялись через Аллу Ал. и отчасти по почте.

Писатель этот – Корней Иванович Чуковский, человек очень добрый, отзывчивый и в высшей степени интеллигентный. Он живет постоянно на даче недалеко от Москвы. К сожалению, он очень болен. Ему приблизительно столько же лет, как и Василию Витальевичу, и тяжелая стенокардия приковывает его к месту. А так как я, несмотря на мой юношеский возраст, страдаю тем же самым недугом и примерно в той же стадии, то нам так и не удалось встретиться лично для разработки плана борьбы за возвращение Вам Вашего архива. Но после предварительных переговоров между нами по телефону и по почте у него побывала (третьего дня, 25 мая) Алла Ал. Обсуждались и отклонялись различные проекты. Наконец, было составлено письмо от Чуковского лично К. Е. Ворошилову, в котором излагалась вкратце история Вашего литературного архива, то есть черновиков и материалов к «Воро­нецкому», и высказывалась просьба к Ворошилову – вмешаться в это дело, с тем чтобы все эти материалы были возвращены лично Вам для окончания и обработки всей эпопеи. Есть надежда, что эту просьбу поддержат некоторые из руководящих деятелей Союза Писателей.

Конечно, это только еще первый шаг, но мне все-таки приятно сообщить Вам, что с мертвой точки дело как-никак сдвинуто.

Нас очень тронуло письмо Марии Дмитриевны. Радостно было встретить с ее стороны такое небезучастное отношение к творчеству Л. Андреева. Кстати сказать, года два-три назад в отношении официальных кругов к этому писателю произошел сдвиг. Переиздаются некоторые его произведения. Что же касается поэтических опусов его незадачливого сына Даниила, то попытки опубликования хотя бы некоторых из них продолжают терпеть Фиаско. У него тоже имеется нечто вроде эпопеи, но совсем в ином духе и жанре, чем «Вороне­цкий». Это – большой поэтический ансамбль, состоящий из целого ряда поэм, поэтических симфоний, циклов стихотворений и т. п., которые объединены общей тематикой и общей концепцией; тематика же связана с некоторыми проблемами духовного и исторического (точнее – мета-исторического) становления России. Книга находится в работе уже 8 лет и закончена примерно на две трети. Многие части закончены полностью и могли бы обладать, вне зависимости от целого, своим автономным значением. Для окончания всего ан­самбля потребовалось бы еще года два, и я надеюсь, что Господь продлит жизнь и даст сил для завершения этого дела. Именно десятка два-три стихо­творении из этой книги, посвященных исключительно русской природе, я попробовал пристроить в один из толстых журналов. Отзыв был очень благоприятный, много «теплых слов», но печатать эти стихи журнал отказался ввиду отсутствия на них, как выразился рецензент, «визы времени».

Ну, теперь несколько слов о здоровье. Ожог, образовавшийся, у Аллы Ал. в результате лечения рака рентгенооблучением, мучивший ее чуть ли не 2 месяца, зажил. Физически она чувствует себя получше, к ней отчасти вернулась прежняя энергия, но зато нервная система сдает совершенно. Главное – наше бедственное положение с жилищем. Нет возможности ни подсчитать, ни изобразить, сколько времени и сил уходит у нее на хлопоты о том, чтобы нам дали какую-нибудь комнату взамен незаконно отобранной у нас в 47 г. жилплощади, второй год длится эта свистопляска, второй год мы кочуем с места на место, то снимая комнату в Москве и платя за нее деньги, далеко превосходящие наши материальные возможности, то уезжая куда-нибудь из Москвы, чтобы хоть сколько-нибудь выровнять наше финансовое равновесие. Это бездомье и болезни – самые тяжелые стороны нашей жизни. Теперь я выписался из больницы. Состояние неважное. Ходить могу очень мало, работать тоже, а главное – малейшее волнение или возбуждение усиливает боли в аорте и часто приводит к сердечным приступам. А волнений, как Вы сами понимаете, – больше, чем может безнаказанно вынести даже здоровый человек.­

На лето мы, так или иначе, уедем, но куда и когда именно – еще в точности не известно. Во всяком случае, до 7 июня пробудем еще здесь.

От всей души желаю сил.

Любящий Вас

Д. Андреев

VIII

Дорогие Мария Дмитриевна и Василий Витальевич!

Во-первых, перестаньте говорить о пустяке, который мы вам послали. У нас сейчас деньги есть – выплатили нам за самую маленькую книжку Л. Андреева, вышедшую в 1956 году. Среди трат необходимых – всякие тряпки – и трат, вызывающих у меня припадки бешенства, – бессовестные деньги, которые нам стоит комната, – должно же было быть место и тратам, являющимися удовольствием, – пустякам, которые доставят маленькую радость друзьям. Так что не ругайтесь.

Корней Иванович Чуковский просил передать вам горячий свой привет и, я думаю, уже послал письмо Ворошилову. Он считает, что вам не надо ничего пока писать. Посмотрим, что будет дальше. Его письмо должно иметь какой-то резонанс.

Если получите письмо от Корнея Ивановича – не удивляйтесь. Я была бы уверена, что он напишет вам, если б своими глазами не видала в воскресенье, как он слаб и насколько его душевное внимание к людям превышает его физические возможности проявить это внимание.

О нас Даня все написал. К сожалению, у меня нервы действительно вылезли наружу и торчат, как шерсть у кошки, реагируя на все происходящее. А это зрелище – мои реакции (особенно по квартирному вопросу) – явно вредно для Даниила.

Одна надежда – если удастся толково провести лето, как-нибудь все наладится потом со свежими силами.

Всего вам доброго, дорогие, будьте, по возможности, здоровы.

Алла

IX

Дорогие Мария Дмитриевна и Василий Витальевич!

Наше кочевье, постепенно убыстряясь, достигло наконец таких темпов, что за полтора месяца мы переменили место обитания 5 раз. Сейчас мы бросили якорь в Переславле Залесском, где думаем пробыть, если ничего непредвиденного не стрясется, до 20–25 августа.

Сюда нас занесло некое поветрие, с легкой руки Пришвина, Кардовского и некоторых других живописцев распространившееся среди художников. Мы наслышались о Переславле таких дифирамбов, что вообразили бог знает что. А так как Алла Ал. получила заказ на серию подмосковных пейзажей, то мы предположили, что будет очень разумно поискать соответствующих мотивов в Переславле. Увы! В городе этом не оказалось ничего примечательного, кроме монастыря-музея и нескольких старинных церквей. Особенно для людей, несколько недель назад впивавших все великолепие природы на берегах Камы, Белой и Волги, гулявших по прелестным улицам Ярославля и Костромы, созерцавших церковные ансамбли Углича и Мурома, здесь трудно отыскать что-нибудь интересное.06

И вот мы махнули рукой на городок и сняли комнату в близлежащей деревеньке. Комфорта – абсолютно никакого, кроме чистенькой комнаты и симпатичных хозяев. Зато из окон вид на зеленую улицу, спускающуюся к Плещееву озеру, на само озеро и на закаты над водной гладью. Кругом – поля пшеницы и льна, овражки, поросшие дубняком, а в полутора километрах – хороший лес, где я уже успел обнаружить памятник архитектуры: часовню, построенную ровно 400 лет назад Грозным на том самом месте, где родился Федор Иоаннович.

Плохо то, что подле дома нет ни сада, ни вообще какой либо тени. Так как ходить я могу мало, то большую часть времени приходится оставаться в комнате за пиш<ущей> машинкой или с книгой, впрочем, так, может быть, получится даже плодотворнее... Ведь что мне нужно? 1) тишина, 2) жена, которую я люблю и без которой не могу жить, 3) пиш<ущая> машинка, 4) сносное состояние здоровья, при котором я мог бы хоть немного работать, и 5) возможность всегда и всюду ходить босиком, ибо обувь, как Вы знаете, я ненавижу до судорог и в обутом состоянии не могу чувствовать себя полноценным человеком. Все эти компоненты моего счастья – налицо.

Алла Ал., дорвавшись до природы, сразу потеряла всякое представление о границах своих физических возможностей и с тяжелейшим этюдником на плечах бросилась колесить по окрестностям, раздираемая желаниями писать одновременно несколько пейзажей. В результате сегодня к вечеру она уже свалилась, как говорится, без задних ног, в полной прострации.

Погода великолепная. Завтра собираемся идти в городок и по дороге, возможно, даже искупаемся в озере.

Наше кочевье так плачевно отразилось на всех наших эпистолярных связях, что теперь я совсем не представляю, как шла Ваша жизнь в последние 2–3 недели. Если за это время Вы писали на Подсосенский, то это письмо мы получим, но не скоро, так как родителей А. А. сейчас нет в Москве и пересылать письма для нас некому. <...>

Крепко жмем ваши добрые дружеские руки.

Будьте здоровы и бодры! Господь с Вами.

14 июля 58.

X

Дорогие Мария Дмитриевна и Василий Витальевич!

После некоторого перерыва, вызванного нашими перемещениями с места на место, дошли до нас наконец три письма Василия Витальевича. А в Подсосенском переулке лежат, по-видимому, еще два.

Дорогой друг, Ваше литературное предложение требует настолько серьезного вдумывания, что я не в состоянии ответить на него сразу же с исчерпывающей полнотой. Для того чтобы Вам стало понятно, почему это так, я должен немножко информировать Вас о кое-каких обстоятельствах моей жизни.

Между нами почти 30 лет разницы, но, как это ни странно, в некоторых отношениях между нашими положениями есть нечто общее. Я Вам рассказывал как-то о романе, над которым работал с 1937 по 1947 год. Оказалось, что он погиб. Но в последующие годы я не терял времени даром и из Владимира привез гору литературных материалов. Есть среди них и поэмы, и поэтические симфонии, и циклы, и многое другое. Некоторые из них давно закончены, другие находятся в виде черновиков, третьи едва начаты. Есть и такие, которые пребывают еще у меня в голове. Значительная их часть должна составить одну большую книгу, нечто вроде поэтического ансамбля, причем каждая из этих составных частей должна и обладать автономным значением, и в то же время раскрываться до конца только в сочетании с остальными. <...>

Для окончания книги, если бы я был совершенно здоров и обеспечен, мне нужно было бы еще года четыре, может быть, пять. После того как мне назначили персональную пенсию, я могу меньше думать о необходимости работать для заработка. Но, к сожалению, второе условие – хорошее здоровье – отошло в область воспоминаний. Если в недалеком будущем оно не подкузьмит меня еще крепче, я смогу работать примерно так, как работаю последний год, то есть с половинною нагрузкой. В таком случае срок окончания работы отодвинется приблизительно до 7 лет. Но, по правде сказать, на такие сроки жизни на этом свете я рассчитывать не могу и не рассчитываю. Поэтому главная постоянная тревога моей жизни – если не считать тревоги за здоровье Аллы Ал., – заключается в мысли о том, как бы ускорить творческий процесс (простите за высокопарное выражение), как бы использовать для работы всякий день и час, когда я чувствую себя работоспособным физически. Теперь дело осложнилось еще и болезнями А. А.: ведь полгода она не работала совсем, а здесь, в Переславле, хотя и взялась энергично за живопись, но через 2 недели – то ли надорвалась, то ли что другое, но во всяком случае опять начала хворать и недомогать, и я не знаю, чем все это кончится.

Вместе с тем «Януш Воронецкий» – слишком не безразличная для меня книга, я не могу относиться равнодушно к ее судьбе. Конечно, мы с А. А. можем всегда гарантировать Вам, что, если написанные тома будут собраны, они могли бы найти у нас не только место для хранения до благоприятных дней (такое спокойное лежание им мог бы еще лучше гарантировать Литературный музей – учреждение, менее зависящее от тысячи случайностей, чем жизнь двух частных человек), но у нас они не покоились бы в летаргическом сне, мы постарались бы ознакомить с ними некоторых лиц, заставить книгу зажить какой-то жизнью и постараться найти человека, ей созвучного, обладающего даром художественного слова, но более молодого и здорового, которому не страшно было бы поручить ту доработку, которую Вы считаете нужной.
(Между прочим, для «изгнания мистики» я мало пригоден: она и у меня самого вылезает из каждой фразы.) Но я не хотел бы отвечать этим на Ваше предложение сейчас. Ведь I том будет у Вас на руках, вероятно, не раньше зимы. А что произойдет и как переменятся обстоятельства у нас к тому времени? Здоровье А. А. может восстановиться, мое – улучшиться. Некоторые материальные удачи могут еще более, чем теперь, освободить нас от работы ради хлеба насущного. Ведь, в конце концов, не только же в дурную сторону меняются жизненные обстоятельства! Поэтому мой ответ Вам носит пока характер предположительный. Осень нам придется, очевидно, провести на Юге, так как жить в Москве негде, но зимой мы с Вами, даст Бог, встретимся и к тому времени вся картина будет яснее. А пока мы оба умоляем Вас – не ослабляйте усилий, чтобы сосредоточить все тома романа в своих руках. Как сейчас обстоит дело с этой проблемой? <...>

У нас обоих сейчас жизнь идет странно: все время борются между собой творческая лихорадка и недомогания. Все-таки сделано за последнее время немало. В здешней природе много хорошего, но беда в том, что ближайшие окрестности – безлесные и холмистые, трудно ходить, особенно из-за моего сердца.

С нетерпением ждем тех Ваших писем, которые еще где-то бродят. Нежно обнимаем Вас и просим передать низкий поклон Марии Дмитриевне. <...>

30 июля 58. Переславль Залесский. Д. Андреев

XI

Адрес отправителя: Горячий Ключ Краснодарского края, Школьная ул., 20, Дом творчества художников, Андреев Д. Л.

Родной Василий Витальевич,

мое долгое молчание отнюдь не признак невнимания или лени. Беда только в том, что полтора месяца длится обострение стенокардии, осложнившееся в последнее время астматическим бронхитом. Долгое время состояние не позволяло ни писать, ни заниматься. Так как жить в Москве нам было абсолютно негде, то А. А. воспользовалась возможностью получить в Союзе Художников путевку (а для меня – курсовку) в один из «домов творчества художников», находящийся на Кубани. И вот, оплатив питание и пр. до начала декабря, мы двинулись в Краснодар. Это было довольно странное путешествие, если принять во внимание, что мне даже в поезде приходилось делать уколы кардиомина, а общее состояние находилось в прямой зависимости от погоды. В Москве погода стояла отвратительная, и до смерти хотелось еще хоть несколько дней прожить под голубым небом и посмотреть на солнышко. Но в этом году – всё кувырком, погода хулигански-нелепая везде, в том числе, оказывается, и на Кубани. До места назначения – местечка «Горячий ключ», находящегося в 70 км от Краснодара по направлению к горам, добрались с большим трудом. Оказалось, что это маленький городок типа не то станицы, не то курорта. С трех сторон горы, покрытые лесами. Маленькая речка; серные источники, благодаря которым по долине расползаются испарения сероводорода, отнюдь не полезные для сердечников. Их действие моментально сказалось, и я слег окончательно. А. А., которая бывает тем энергичнее и предприимчивее, чем труднее обстоятельства, пустилась на исследование местности и местных условий и вскоре убедилась, что жить надо не в сырой, туманной и пыльной долине подле Дома художников, а на высокой, то есть примерно с 10-этажный дом, горе. И меня туда перевезли на машине. Обед и завтрак нам носят из Дома художников.

Тут действительно гораздо лучше. Если погода позволяет, я лежу под яблоней на топчане, смотрю на чудесную панораму – горы в осеннем золоте и волокна мглы, стелящиеся по долинам, и в редкие часы приличного состояния пытаюсь работать. За эти полтора месяца я умудрился переработать и довести до конца одну поэму в прозе, начатую еще во Владимире и входящую в поэтич<еский> ансамбль «Русские боги», о котором я как-то упоминал. Но для окончания этого ансамбля нужно написать еще 3 очень трудных вещи (и довольно объемистых) и кроме того переработать кое-что из уже написанного. Все это сплошная мета-история и транс-физика.

Я буду упрямо цепляться за жизнь, пока работа не окончена; впрочем, не собираюсь складывать рук и после этого, так как нам с А. А. друг без друга – не жизнь. Но сердце и аорта продолжают выкидывать фокусы. С самого отъезда из Москвы мучит удушье, вроде астмы, но не приступами, а все время. Временами оно совершенно не давало спать, несмотря ни на какие уколы, ни на какие снотворные и т. п., однако постепенно организм как-то освоился с новым положением: существует на половинном дыхании, а если сделаешь нормальный вдох, начинается мучительный кашель. Пишу обо всем этом не без задней цели. Дело в том, что Вы как-то писали о том, что сердце – один из самых умных и послушных органов и что на него можно воздействовать усилиями воли. Охотно верю, но не знаю никаких приемов, к помощи которых можно прибегнуть, да и литературы соответствующей нет, нет и людей, знакомых с техникой этого дела, не могли бы Вы, дорогой друг, сообщить то, что Вам известно на этот счет и чем можно было бы практически воспользоваться?

А. А. физически чувствует себя лучше, чем раньше; отчасти это можно объяснить тем, что она перешла на гомеопатический метод. Попробовал перейти и я, но в таком остром состоянии это невозможно.

Она, бедняжка, разрывается между мной (то есть нескончаемыми инъекциями, банками, горчичниками и пр., и пр.) и работой: она должна сделать здесь много этюдов, чтобы потом в Москве на их основе написать 2–3 больших картины, судьбу которых (в смысле их экспонирования или покупки) предугадать совершенно невозможно. Держит она себя все время прямо-таки героиче­ски. Только в последнее время иногда начинает плакать и не может остановиться.­

Очень, очень просим, дорогой Василий Витальевич: если физическое состояние позволяет – откликнитесь поскорее, черкните страничку-другую. Ведь мы столько времени не знаем абсолютно ничего ни о Вас, ни о Марии Дмитриевне. <...>

С надеждой жду каких-нибудь новостей относительно Воронецкого.

1 окт. 58

XII

Василий Витальевич, дорогой друг!

Отвечаю с запозданием все по той же причине. Довезла меня Алла Ал. до Москвы со всякими ухищрениями, главное – на пантопоне, и вот теперь я опять в той больнице, где лежал уже 2 раза, а А. А. – пока у своих родителей. Но долго там быть невозможно (вследствие причин, слишком сложных для изложения в письме); и куда мы денемся, когда меня выпишут из больницы, – никому не ведомо, так как на получение комнаты, полагающейся нам по закону как реабилитированным, – надежд нет, во всяком случае до весны.

Медленно, медленно прихожу в себя после длительного ухудшения. Ни вставать, ни писать еще не позволяют, поэтому принужден ограничиться письмом, гораздо более кратким, чем хотелось бы.

Друг мой, что с Вашими глазами?! Вот противоречие: так хочется узнать об этом толком и вместе с тем – убедительно прошу самым убедительным образом: берегите глаза и не пишите мне, пока это требует напряжения, а уж тем более, пока зрение перегружено срочной работой.

Ваше восприятие моих стихов доставило мне огромную радость. Сейчас у меня нет под рукой Вашего письма о Шаданакаре, но в основном Вы даете интерпретацию, очень близкую к авторской. Должен только дать несколько необходимых разъяснений. Концепция, лежащая в основе и этих стихий, и всего, что меня занимает последние 10 лет, – не индуистская, хотя и совпадает кое в чем с индийским (в широком смысле) взглядом на вещи. Она христианская, хотя и далекая от ортодоксальности, но ни в чем коренном не противоречащая тем источникам, которые являются высоким Авторитетом для Марии Дмитриевны. Идея перевоплощения? Но об этом Св. Писание молчит, как и об очень многом другом.

Слова вроде «Шаданакар», «Олирия» и др., так же как и соответствующие понятия и образы, не взяты мною ни из книг, ни от других людей, но в то же время они не выдуманы мною. Их появление связано было с особыми душевными состояниями, кот<орые> начались у меня во Владимире в 49 г. вскоре после нашего с Вами расставания и продолжались, в общем, до 56-го, когда мне пришлось отказаться от них вследствие инфаркта миокарда. Но тут нужно было бы о многом говорить, а эпистолярный способ передачи – не годится совершенно.

Принужден оборвать письмо. Вспоминаю о Вас постоянно, обнимаю и от глубины души желаю Вам скорее поправить Ваши глаза. Сердечный привет Марии Дмитриевне.

24.XI.58 Ваш Д. Андреев

XIII

21.XII.58

Дорогие Мария Дмитриевна и Василий Витальевич!

Простите нас за долгое молчание! Даня лежит в больнице, в состоянии только чуть лучшем, чем это было в Горячем Ключе, и пролежит еще долго. Письмам вашим он всегда очень радуется, но самому ему писать сейчас трудно, а я бегаю сломя голову, больше, чем мне можно. Но меньше, чем это нужно.

Самое главное, что мне нужно у Вас узнать – следующее: знаете ли Вы название своего глазного заболевания? Если знаете – напишите, что с Вами, если не знаете, может быть, можно узнать? Во Владимире, вероятно, есть глазник? Все эти вопросы сводятся к тому, что не нужно ли Вам принимать какое-нибудь лекарство? И спрашиваю я это по просьбе Вас. Вас. Парина07, который шлет Вам сердечный привет.

У нас за это время хорошего было только то, что состоялся давно подготавливаемый вечер памяти Леонида Андреева. Состоялся без участия и без присутствия Даниила (которого, кстати сказать, волнения, связанные с таким вечером, могли бы совсем уложить), но прошел в очень теплой и трогательной атмосфере. Содержание вечера можно сформулировать так: «Незаслуженно забытый, заблуждавшийся, но крупный русский писатель».

Это было очень приятно. Мне досталось здорово и беготни в связи с организацией вечера и на самом вечере: я читала отрывки из воспоминаний Вадима (старшего брата Дани).08

Больше у нас происшествий нет, комнаты пока – увы – на горизонте не видно. Очень, очень прошу вас, напишите о своем – вас обоих – здоровье! Думаю, что Вам писать нельзя, а надо просить Марию Дмитриевну об этом.

Даник шлет привет и оба мы поздравляем вас обоих с Рождеством Христовым и Новым годом.

Алла

XIV

8.II.59

Дорогие Мария Дмитриевна и Василий Витальевич!

Пожалуйста, простите мне, попросту говоря, свинское поведение!

Все дело в том, что Дане очень плохо. Уже скоро три месяца, как он в больнице, и сейчас ему хуже, чем в начале. Рентген показал отек сердечной сумки, отек легкого, ужасно растянутое, огромное, совсем бессильное сердце. Очень увеличена печень, отек внизу живота. И тяжелое удушье продолжается. Помогают от него только наркотики, а они, в свою очередь, вводимые уже три месяца, дают очень тяжелые последствия. Пытаются прекратить наркотики – он совсем задыхается и т. д.

Остается одно – не терять надежды вопреки очевидности. Грипп зверствует и в Москве. И очень тяжелый, к тому же с осложнениями на сердце, так что ради Бога будьте осторожны, насколько это возможно в ваших условиях. Из-за этого гриппа в больнице карантин и к Дане не пускают. Он совсем измучился и истосковался.

Мы получили комнату. Восторг от этого события умеряется прежде всего Даниным состоянием. Когда я думаю, что вряд ли даже привезу его туда, у меня руки опускаются даже наводить там порядок. Еще мешает восторгу ужасная отдаленность этой комнаты и безнадежность (до 61 г.) отсутствия телефона. Это значит, что, если даже он и выкарабкается на этот раз, мы оказываемся очень сильно оторванными от медицинской помощи. Но это все как-то уладилось бы, если б только ему стало лучше. Я бегаю в больницу каждый день, не вижу его, только ловлю на лестнице нянь, расспрашиваю, передаю письма и еду и получаю коротенькие записки, которых он не должен бы писать, но не может удержаться. Дому он очень радуется и рвется туда так, что у меня сердце кровью обливается думать об этом.

Еще я езжу на один металлургический завод – мы, втроем с двумя друзьями, затеяли писать картину на производственную тему, потому что иначе нам совсем ходу нет.

Ваше письмо Вас<илию> Вас<ильевичу> <Парину> я сразу же переслала и знаю, что он получил его. Его жена и он передают вам обоим привет. Он очень тяжело болел гриппом, она не так тяжело, но, конечно, сбилась с ног.

Очень, очень прошу вас, не обращайте внимания на мое поведение и, если будете прилично себя чувствовать и сможете, напишите Данику.

Пересылаю вам Рождественскую открытку, она на праздники была у Дани и очень его радовала.

Пожалуйста берегите себя, насколько это можно.

Всего доброго, дорогие, целую вас.

Алла

XV

Адрес отправителя: Москва, В-261, Ленинский проспект, 82/2, кв. 165, Андреева

4.VI.59

Дорогие мои!

Я всё, чуть ли не со дня на день, собираюсь во Владимир. И все время нудная канитель оттягивает эту поездку, которой я очень хочу.

Ради Бога, не хлопочите только с моим приездом, не устраивайте себе дополнительных забот из-за меня! К сожалению, ваше первое письмо, после моего – о Даниной кончине, – пропало. Я получила только второе, поэтому не знаю, почему нельзя остановиться в гостинице «Владимир», где я останавливалась в 56 году. Возможно, что она теперь только для господ. Ничего, как-нибудь будет, вы не беспокойтесь. Я оттого и не писала вам, что все еду!.. Дай Бог, это уже недолго будет тянуться – на днях должна открываться маленькая выставка, в которой и я участвую, и, может быть, после этого жизнь потечет несколько равномернее. На душе у меня очень по-разному. Бесконечно жаль мне вашего пропавшего письма! Я знаю и чувствую вашу поддержку, но не дошедших до меня хороших и теплых слов очень, очень жаль.

Сегодня – годовщина нашей с Даней свадьбы. Мы обвенчались год тому назад в той же церкви, где его отпевали.09

На могиле его цветет много цветов. Сегодня я установила очень скромную мраморную доску с простой надписью – только имя, фамилия и даты – и старинным бронзовым крестом, прикрепленным к этой доске.

Вот и все пока. Очень надеюсь скоро увидаться с вами, если Бог даст. Крепко вас целую, будьте здоровы и спокойны.

Алла

XVI

Владимирская обл.

Ставровский р-н, село Жерехово

Дом отдыха «Владимирский»

Василию Витальевичу Шульгину <...>

4.VIII.59

Дорогие мои!

Я получила ваше письмо, посланное перед отъездом в Дом отдыха, но не успела на него ответить так, чтобы вы получили мой ответ до своего отъезда туда.

Очень рада, что вы наконец среди природы, это, вероятно, самое для вас сейчас необходимое. Что же касается убеждения Марии Дмитриевны в том, что, если б я увидела окружающие вас леса, то стала бы пейзажисткой, – могу ответить, что я пейзажистка давно и прежде всего, но ведь делать надо не только то, что хочется, но и то, что нужно. Такова жизнь!

Очень благодарна вам за участие, за тревогу обо мне и за все хорошее, что вы пишете и чувствуете по отношению ко мне. Я действительно очень одинока,­ несмотря на хороших родителей и на хороших друзей. И опять – такова жизнь. Люди или стары, или больны, или обременены своими собственными семьями и трудностями и не могут помочь мне по-настоящему, несмотря на желание. Ничего, все уладится как-нибудь. Пока вот стало ясно, что надо делать операцию, потому что язва ничуть не проходит, а гноится все больше и, по мнению одного старого, опытного хирурга, там уже началась опять раковая опухоль. Сейчас вопрос в том, чтобы устроиться к хорошему, опытному врачу. Для меня еще важно, чтобы он был спокойным, а не вдавался бы в панику сам прежде больного. Что тоже бывает. Надеюсь, что к середине сентября уже буду снова на ногах, но неизвестно, потому что операция будет трудная – из-за нелепого места, которое надо оперировать. Очень хочу, во-первых, чтобы вы прожили в лесу подольше и, во-вторых, чтобы потом жили не в Инвалидном доме. Очень, очень хочу!

Всего доброго, мои милые, крепко вас целую.

Ваша Алла

(называйте меня, как вам нравится, как придет в голову)

XVII

16.IX.59

Дорогие мои!

Я с 19 августа в Онкологической больнице. 28-го меня оперировали. Операция была под местным наркозом, и было очень больно. Анализ вырезанного, если не врут, – хороший: говорят, что раковых клеток нет, а только лучевые изменения ткани. Но операция была, по-видимому, необходима, и слава Богу, что она уже позади. Но лежу я крепко и пролежу, говорят, долго, потому что рана большая, все швы развалились и все лучевое вообще всегда плохо заживает. В больнице очень тяжело. И потому, что эта такая, особенно наполненная страданиями больница, а больше всего потому, что все время представляю себе, как Данилочка лежал в больнице целых три месяца, как ему было трудно и плохо, и все передумываю, что он мог думать за это долгое время. Ужасно о нем тоскую, а во сне вижу очень мало и как-то бестолково.

Вы и вполовину не знаете того, как мы стали знамениты! Вы знаете только заметку в «Известиях», а есть еще заметка в «Огоньке» (№ 35, август) и довольно большая статья в нашей газете «Московский художник». Конечно, это кое-что даст.

Меня тревожит очень ваша дальнейшая судьба. Очень, очень прошу вас не оставлять меня в неизвестности. Неужели пока совсем ничего не наметилось? Может быть, нужно что-нибудь куда-нибудь писать?

Я очень много читаю. Перечитала мои любимые вещи Лескова: «Запечатленный ангел», «Очарованный странник» и «Соборяне», а сейчас читаю «Историю Швеции» Андерсона. И автор швед, и история интересная – как всякая история, – но до того скучно и бестолково написано, что прямо беда. До сих пор я знала только обрывки северной истории по драмам Ибсена и очень хотела познакомиться с ней подробнее, но ничего не вышло.

Ужасно тоскую о Данике, просто не знаю, как с этим жить.

С нетерпением буду ждать известий о том, что у вас нового.

Всего доброго, крепко вас обоих целую.

Ваша Алла

XVIII

9.X.59

Мои дорогие!

Благодарю прежде всего за чудесную фотографию: все чудесно – и милое, доброе, мудрое выражение лица, и старые ели, и легкая рябинка рядом.

Я дома с 30 сентября. Это было полугодие Даниной смерти. Как все с ним повелось – и полугодие выпало не просто на какой-нибудь день, а на день Веры, Надежды, Любови и Мудрости. Я себя вполне прилично чувствую. Хожу чуть-чуть прихрамывая, да и то мало. Уже два раза выходила на улицу и не пускаюсь «во все тяжкие», то есть в работу только с перепугу – по состоянию уже могу и до завода добраться, но боюсь опять что-нибудь с собой наделать, потом опять хлопот не оберешься.

Очень встревожена вашим двойным гриппом. Если уж с сентября начинаете, что же будет дальше? И вообще очень, очень встревожена вашей будущей судьбой. Пожалуйста, напишите поскорее – как здоровье и что с вами делается.

Крепко целую обоих.

Алла

XIX

6.XII.59

Дорогие мои!

Я очень давно получила письма Василия Витальевича и о том, что – увы – ничего нового, и о коте. Сама не писала только потому, что совсем валюсь с ног. Картину надо заканчивать в течение ближайших 1–1 1/2 месяцев, и мы безумствуем: работаем с утра и до вечера. Конечно, мне этого нельзя, и, конечно, иначе сейчас невозможно. Если не кончим вовремя – все было напрасно, все труды пропадут зря.

Я еще, благодаря пенсии (о которой не помню, писала ли вам), держусь материально, а товарищи мои совсем пускают пузыри.

Очевидно, ваше «ничего нового» продолжается, иначе было бы еще письмо.

А сейчас, вероятно, «ничего нового» сопровождается ежезимним гриппом, в свою очередь сопровождаемым морозами. Настоящий бесовский хоровод.

Что же касается котов, кошек, котят вообще – всех люблю. А вашему лохматому приятелю с бесконечным почтением жму лапу и прошу передать мою глубокую признательность за его внимание к вам обоим и за каждую улыбку, которую он вызывает у Марии Дмитриевны.

В моей жизни было несколько кошачьих историй, совсем разных. Я люблю всех животных, теоретически, например, обожаю слонов, но в близких отношениях была только с кошачьей породой. Я знаю, какие они все разные и интересные. Я знала малюсенького котенка, который оберегал и защищал другого – совсем чужого – умирающего малыша и ужасно горевал, когда тот умер. А они даже не были друзьями, это я подобрала на улице умирающего и привезла в деревню, где мы жили на даче. Три года, когда мне было лет 17–20, у нас жило невероятно пушистое, светло-рыжее, с карими глазами, сибирское существо противоестественной для кота кротости, окруженное обожанием всей нашей семьи. Когда я входила в комнату, он бежал ко мне, влезал на меня, как на дерево, обнимал за шею передними лапами и целовал носиком с оглушительным мурлыканьем.

А последнюю кошку, которая жила с нами в Потьме10, я просто стараюсь не вспоминать, потому что это все было ужасно, когда мы оттуда уезжали. Первая уехала (то есть была увезена) моя подруга, которую эта кошка особенно любила.­ И кошка ходила по моей мастерской (я ведь там работала «художником», писала плакаты) и искала, явно искала уехавшую, причем сначала ходила по полу, а потом стала исследовать все, до чего могла добраться на уровне человеческого роста. А потом подошла ко мне и так, глядя мне в глаза, отчаянно вопросительно закричала (а не замяукала), что я этого никогда не забуду. Это слишком тяжело. Зато я еще знала молодую кошечку, которая смотрела в зеркало, стоявшее на столе, подходила к нему и лапкой старалась достать из-за зеркала «вторую кошку».

А еще – огромный белый кот, который обладал невероятным количеством интонаций! Он буквально разговаривал, причем главным образом ругался, избалованный его двумя хозяйками, пресмыкающимися перед ним, до исступления. Этот был не мой, он дожил до глубокой старости и хорошо, что не говорил по-русски, потому что, судя по интонации, лексикон его был богат и специфичен. А вот Даня говорил, что люди очень виноваты перед живот­ными.

Недавно меня утащили на изумительный фильм. Он называется не то ­«В мире безмолвия», не то «Голубое безмолвие». Это – под водой, на больших глубинах в море. Французский фильм. Поразительная красота, чудесный фильм по духу и – что особенно мне понравилось – это ничуть не иллюстрация к закону взаимопожирания. Конечно, там есть и акулы, но они даны именно как чудовища на вполне божеском фоне. Кашалоты, которые бросаются на помощь раненному товарищу, а не уплывают от него. Две совсем разных рыбы, которые явно дружат, не имея никакой заинтересованности друг в друге. Большущий морской судак, которого члены этой подводной экспедиции приручили, бросая ему кусочки мяса, настолько, что он плавал за ними, как пес, позволял снимать киноаппаратом под водой свою физиономию в упор и, по-моему, был явно доволен, когда его чесали, как кота, за шеей.

Вот и я написала целое письмо про зверей. Как жаль, что нельзя поговорить о них! И еще о многом!

Крепко вас обоих целую и жду весточки.

Алла

XX

Марии Дмитриевне Шульгиной

19.V.60

Милая Мария Дмитриевна!

Я много думаю о Вас и пришла вот к какому выводу. Василий Витальевич писал мне, что все время хлопочет и обратится к А. И. в том случае, если хлопоты не увенчаются успехом. Я понимаю, что он прав, но ничто не мешает Вам написать самой А. И. Конечно, возникает вопрос: почему я, вместо того чтобы советовать, не иду к нему сама и не рассказываю о вас обоих? Очень просто: существует неписанный закон, по которому хлопотать о серьез­ных вещах имеет право либо человек сам, либо его близкие родственники. По просьбе Даниила Корней Ив<анович> – человек с большим весом и именем, а не я, – обращался к Ворошилову с письмом о Василии Витальевиче. Он даже не получил никакого ответа. Со мной же просто никто не будет говорить.

Если же Вы напишете письмо, то я могу пойти с этим письмом, и таким образом разговор может завязаться. Писать ли Вам прямо к нему или переслать письмо мне, а я отнесу – большой разницы нет, и сделайте, как Вам кажется лучше. Не сердитесь на меня за то, что я Вам напишу примерный план письма, это может упростить для Вас задачу:

Уважаемый А. И.

1) Я – жена такого-то обращаюсь к Вам с просьбой принять участие в судьбе моего мужа и моей.

2) Мой муж – очень короткое изложение того, кто В. В. и каким образом он попал во Владимир.

3) Я приехала сюда тогда-то, по такой-то причине.

4) В настоящий момент мы, люди такого-то возраста, больные и слабые, живем в крайне тяжелых материальных условиях – это нужно несколько развить.

5) Мой муж предпринял следующие шаги, хлопоча об изменении наших условий.

6) Я, видя, что пока его хлопоты не увенчиваются успехом, решаюсь обратиться к Вам! В<асилий> В<итальевич> находится в том возрасте, когда имеет значение каждый прошедший месяц. Я глубоко убеждена, что наше униженное и крайне трудное существование в инвалидном доме никому не нужно, несправедливо и продолжается только в силу какого-то непонятного для меня недоразумения. Прошу Вас – помогите нам.

Конечно, это – приблизительно то, что надо писать. Не надо длинно, но надо – выразительно. Мне кажется, что Вы непременно должны это сделать. Что касается хлопот помимо Вас, то даже если б я и нашла кого-нибудь «с именем», кто согласился бы заговорить «в верхах» о В. В., – все равно такой разговор имел бы только характер предварительного совета, а потом требовалось бы ходатайство – либо В. В., либо Ваше. Таков порядок.

Прошу Вас, что бы Вы ни решили – напишите мне. Я очень, очень о вас обоих тревожусь.

Крепко целую.

Ваша Алла

XXI

17.X.60

Дорогие вы мои, простите меня ради Бога!

Ваши письма меня страшно волновали и поэтому хотелось ответить вам толково, а в Москве я сразу по приезде закрутилась в такой водоворот дел, делишек и хлопот, что совсем обалдела. Этот кавардак продолжается и по сей день, и конца ему не видно, но больше я уж не могу не писать, поэтому пишу как попало.

Прежде всего – что это за поездка – паломничество в родные места? Хочу знать подробности и хочу увидаться с Василием Витальевичем, когда он будет проезжать через Москву. Обязательно хочу увидаться! Это теперь несколько легче, потому что у меня теперь есть телефон – В 0-77-11. Я уж и не говорю о том, что вообще взволнована вашими делами, в которых как будто появилась легкая рябь после мертвого штиля. Правда?

Все-таки хорошо, что вы уезжали в Дом отдыха – все же месяц без инвалидного окружения и среди природы. Что касается погоды, то она пакостила сколько могла, и вам и мне – в Закарпатье была неслыханно плохая погода, – но в конце концов ничего нельзя испортить, что действительно хорошо.

Ты прости меня, Машенька, но мне кажется, что ты ставишь слишком четкие для нашей зыбкой жизни требования к форме отдыха: обязательно жариться, обязательно купаться и почти обязательно прибавлять в весе! Мне отдыхать легче: что будет, то и ладно, лишь бы тихо. А в весе я никогда не прибавляю больше 50 грамм, которые распределяются около носа: или он большущий и торчит, или несколько уменьшается.

Поэтому я в конце концов прекрасно провела время в Закарпатье. Я правильно сделала, что уехала из той деревни, где было хорошо, но нестерпимо без Дани. А дальше я ездила с короткими остановками. Видела Ужгород, Мукачев, Хуст (в Мукачеве жила неделю), пожила в горах – в Ясинях, три дня была в Станиславе и 10 дней во Львове. Не «поправилась» ни крошки, физически очень устала, привезла 68 рисунков и этюдов и видела массу интересного.

Дорогой мой, милый мой Василий Витальевич, нет на свете другого человека, с которым мне было бы так легко, и понятно, и просто говорить о самом главном – о том, что возвышается над всем житейским и светит, как небо. Меня каждый раз потрясают те строчки в Ваших письмах, которые относятся к Дане, ко мне (исключая только переоценку моей личности). И все я понимаю о Воронецком и чувствую совершенно так же, для меня это не «бредни», а именно так и есть, и потому мне с Вами так легко и хорошо. Мне только очень жаль, что Вы ошиблись насчет архива. Я нигде не была, не знаю, куда идти, но, если Вы мне напишете, с каким именно архивом Вы связались, с радостью включусь в это, если может пригодиться моя помощь. <...> Крепко целую обоих, милые мои, простите меня за безобразное молчание.

Ваша Алла

XXII

Владимир (областной)

Кооперативная, 1, кв. 1

Василию Витальевичу Шульгину <...>

20.XI.60

Дорогие мои Маша и Василий Витальевич!

Мое нелепое молчание имело свою причину. Дело в том, что я приехала из Закарпатья 27 сентября, а 1 октября приехал в отпуск старший брат Даниила со своей женой. Они улетели вчера утром. Я старалась проводить с ними как можно больше времени, а на то время, когда они были заняты, обрушивались все мои запущенные и еще непрерывно запускаемые дела. Это – причина внешняя. А внутренне я ужасно переволновалась за это время. Даниил и Вадим очень похожи и в то же время разные. Очень дополняющие друг друга, оба чудесные и так явно необходимые друг другу, что все эти почти два месяца очень большую радость сопровождала такая же большая боль. Было очень хорошо и иногда совсем нестерпимо. Вот поэтому я совершенно по-свински не ответила на письмо больной Маши из дома отдыха и никак не реагировала на письмо с перечислением совершенно оглушительных ваших новостей. Но это отнюдь не значит, что я ими не взволнована. Очень взволнована, очень тревожусь, очень хочу, чтобы этот сдвинувшийся наконец воз ехал бы и дальше. И не только я: я сообщила об этих новостях моим знакомым, которые ездили со мной во Владимир, – помните? – и они тоже очень ждут и очень хотят для вас продолжения.

Мне уже несколько раз звонил неожиданно появившийся на моем горизонте Иван Алексеевич Корнеев11 – помните такого? Он шлет вам нежнейший привет и очень хочет с вами повидаться. <...>

Крепко целую обоих.

Ваша Алла

XXIII

19.XII.60

Дорогие вы мои!

Самое главное то, что вы теперь у себя дома, что миновал тот тяжелый период общежития и что можно надеяться и на дальнейшее приближение к человеческой жизни. Это самое, самое главное, больше ни о чем не надо думать. И ради Бога ничем не расстраивайтесь! Милый Василий Витальевич, голубчик, пусть Вас ничто не беспокоит и не тревожит. Господь все видит, все знает, и, если б нужно было, чтобы чего-то не было, Он бы не допустил.

Ко мне заезжал Иван Алексеевич с женой порасспросить о Вас. Жена у него другая, та его бросила, дочки от него отказались. Эта жена – абсолютно простая, совсем неграмотная женщина, спасшая его в тяжелых условиях в Казахстане. Женщина, по-видимому, очень хорошая, но у меня свое мнение о подобных браках. Сам он хороший, но, по секрету Вам посплетничаю, по-моему, уж не такой хороший-расхороший, как Вы, Василий Витальевич, говорите… Вы вроде Дани, у него тоже все были уж больно хорошие.

Я очень забегалась и затормошилась и пока без толку. Бегаю и хлопочу о заработке – скучное занятие, но ничего не сделаешь. Горизонт несколько омрачен глупой и тяжелой ссорой с очень хорошим давним другом. Не помню, говорила ли я Вам когда-нибудь, но у меня был первый муж, с которым мы разошлись в 1944 году, сохранив уважение друг к другу и хорошие отношения. И вот эти отношения развалились, а он был Даниным другом! Развалила все его жена, похоже, что из дурацкой ревности, для которой не только оснований нет, но которая меня оскорбляет, потому что ведь я – не только я. А главное, вдова Даниила! И муж у меня был один Даниил – любимый и венчанный.

Простите, что расписалась на личную тему и о людях, которых вы не знаете и не во время. Отчасти это оправдывает мое плохое поведение в нашей переписке – такие передряги стоят много нервов и даже времени. Конечно, меня интересует и тревожит масса вещей: на какие деньги вы будете жить? Что стоит у вас в комнате? Что у вас есть из посуды? <...>

Хорошие мои, тяжелый високосный год кончается. Желаю вам обоим покоя, здоровья и мира душевного. Целую и обнимаю.

Ваша Алла

Где Шалва12 и что с ним? Если во Владимире, пожалуйста передайте ему привет и поздравление с Новым Годом.

XXIV

19.II.61

Дорогие вы мои, я так себя веду, что мне, действительно, надо писать вам в Прощеное Воскресенье, как я это и делаю, и начинать с просьбы: простите меня Бога ради. И не считайте мое молчание ни невниманием к вам, ни отсутствием мыслей о вас. Я всегда вас помню, особенно вспоминаю каждый вечер и очень люблю. Но мне кажется, что земля стала вертеться вокруг солнца по меньшей мере втрое скорее, чем прежде, и время не течет, не идет и даже не летит, а просто рушится, как обвал. А все дела остаются незыблемо на своих местах – увы! – несделанными!

Хорошие мои, если б я могла к вам сейчас приехать, я сделала бы это, не дожидаясь никакого приглашения. Но я не могу. Никаких трагических причин для этого нет – просто я решила, что надо в конце концов твердо взяться за вопрос собственного заработка. Не волнуйтесь, я живу совсем не плохо, но нельзя же все время чирикать, как воробей, надо подводить базу под свою жизнь. Вот это я и делаю, то есть пытаюсь делать. Пока успехи бледноваты, но все же есть и успехи. В частности, я много и упорно занимаюсь сейчас гравюрой на линолеуме. И даже – ура! – у меня приняли одну гравюрку, правда, сказали, что она не очень хороша, а принимают, чтобы помочь мне, дальше требования будут строже. Вот я и стараюсь изо всех сил. Но я очень хочу к вам и, если все будем живы и т. д., – весной приеду. Родной мой Василий Витальевич, спасибо за предложение помочь мне деньгами. Спасибо, милый, сейчас не надо. Если все будет хорошо, то у меня есть одна мечта, касающаяся Даниной могилы (это я пишу, потому что Вы мне написали о венке на его могилу), – если это мне удастся, то я обязательно попрошу самых близких друзей помочь мне материально. Но это еще не сейчас. <...>

Чуть не забыла: в Вашем, Василий Витальевич, доме в Киеве (этот дом так и называют Вашим) живут друзья одной моей знакомой. Если еще поедете в Киев – вас будут очень рады видеть. Целую вас обоих, мои милые. И Шалву поцелуйте от меня. Передайте ему, что я не отвечаю на его письмо из-за своей жизненной суматохи. И что я ему советую не быть опрометчивым с женитьбой – оглянуться не успеет, как его окрутят, а потом будет пищать, когда уже будет поздно. До свиданья, мои родные.

Ваша Алла

XXV

1.V.61

Дорогие мои! <...>

Очень мне тяжело оттого, что у вас складывается многое не так, как хотелось, и очень жаль Машу. Представляю себе, как она тяжело переживает новую неудачу и новую неопределенность. Конечно, со стороны легко говорить – будь терпеливее, все образуется, все, что надо, найдется в положенный срок и т. д. А снова и снова ждать и надеяться, и снова и снова разочаровываться – никаких нервов не хватит, тем более – Машиных.

Мне хочется, Василий Витальевич, посплетничать и передать Вам несколько слов из писем одной моей знакомой.

«Прочла в Известиях13 письмо Шульгина, и мне кажется, что я получила его рукой благословение с Того света от своих покойников за мой образ мышления. Не хочу быть навязчивой, а то написала бы ему мою благодарность. У меня всегда где-то в глубине лежал камень, а теперь все безоблачно и ясно.

Если будете писать ему, то прошу передать от меня глубокую благодарность за последний камень, что он снял с моей души. А ведь я смутно помню его сыновей, хотя мне на них показывали на улице. <...>»

Такие переклички и переплетение судеб всегда меня страшно трогают. Как будто брошен камень в большое озеро, а далеко, в заводи на другом берегу, качнулась травинка.

Ох, уж этот мне Шалва! Боюсь, что я столько времени не отвечала на ваше письмо, что «конкретизация» уже произошла. Но мне он ничего толкового не писал. Писал, что его хотели в Грузии женить, но его не тянуло к старым девам с деньгами и положением. «Другое дело было бы, если б встретилась настоящий человек с добрым сердцем и без особых претензий, а таких как будто мало, среди моих невест таких не было».

Совершенно не понимаю этой брачной мании. И почему-то ей подвержены мужчины даже сильней, чем женщины, хотя они занимают в жизни очень выгодную стратегическую позицию: женщин гораздо больше и они и так на все готовы, без всякого брака. Так нет же, эти несчастные мужчины добровольно суют шею в хомут! Никак не могу понять! <...>

Мама по-прежнему в очень тяжелом состоянии, и вообще все в жизни запутано и шатко.

Целую вас обоих, мои дорогие, и очень, очень жалею. Только все-таки, Машенька, родная, постарайся не очень тосковать! Вы не замечали в своей жизни действия одного, очень странного закона? Для меня это уже много раз проверено: я никогда не получаю в своей жизни того, чего хочу. Пока хочу этого очень горячо. И чем горячее, тем безнадежнее. И тогда, когда уже что-то перегорит и не так хочется – неожиданно приходит исполнение желания.

Ваша Алла

XXVI

21.I.62

Миленький Василий Витальевич!

Ну, держитесь!

Нет, подождите, я сначала про другое. Макса Волошина звали Максимилиан Александрович. Его вдову зовут Мария Степановна. Писать можно даже просто так: Крым, Планерское (Коктебель) Марии Степановне Волошиной. Жить на собственный счет в Доме творчества нельзя, но, я думаю, что Вы могли бы получить за собственный счет две путевки. Можно устроиться и на частной квартире.

4.II.62

Ради Бога не пугайтесь – со мной ничего не случилось – и не сердитесь, сейчас все объясню. Только сначала напишу про Коктебель. Видите, как я запуталась!

Так вот, можно устроиться и на частной квартире, но это сложнее из-за питания: «кормиться» тогда надо в столовой или кафе пансионата, а комнату Вы можете найти далеко от него и все будет испорчено: придется тратить силы на хождение обедать и больше их ни на что нехватит. Нет, надо купить путев­ки в Дом творчества Литфонда.

Теперь объясню, что со мной. Я в Заполярье, в Воркуте. В Москве я оказалась совершенно неспособной к организованной, планомерной и спокойной жизни, какая мне необходима. Я много ходила, ездила, что гораздо хуже ходьбы, и вообще бесилась. Здесь, на севере, живут мои друзья. Мне не дают дома ничего делать. Много ходить по морозу совершенно невозможно. Ездить некуда. А друзья – очень для меня дорогие, и мне у них хорошо и легко. Москва кажется другой планетой, но на эту другую планету я уже скоро вернусь.

Собралась же я мгновенно, оттого и письмо взяла с собой едва начатое, думала по дороге или здесь в первые дни кончить, и ничего не вышло. Пожалуйста, простите меня!

Наконец-то добралась до предмета нашего спора.

Милый Василий Витальевич, для меня всегда очень важно не столько то, что человек делает, сколько как он это делает. Конечно, это не до абсурда, есть вещи, которые никак никуда не годятся, но Вы меня не будете ловить на слове.

Так вот, если взять личную историю Ив<ана> Алекс<еевича> с Тасей, то все получится вполне понятно и даже трогательно. А вот как только вступает, как это все выглядит, то скажу Вам просто: омерзительно.

Может так случиться в жизни, что интеллигентный человек женится на прислуге – в жизни все бывает, – но выставлять это напоказ и хвастаться своей добродетелью умный и порядочный человек никогда не будет.

Мне очень жаль ее. Это – простите! – баба, которой нужно мужика, и она бесится. А его не жаль, несмотря ни на что. Больше того. Его добродетельность – я в ней не сомневаюсь – носит какой-то противный оттенок чуть ли не извращенности. Не помню, кажется я это Вам писала?

Вы очень похожи с Даней Вашим отношением к людям: есть поступки, слова, мысли, которые Вас подкупают, и таких людей Вы наполовину сочиняете, исходя из того, что Вам в них близко. С Ив<аном> Ал<ексеевичем> это в сто раз усугубляется общим тяжелым прошлым. Вы, за воспоминаниями о том отрезке жизни, в котором Вы с ним были вместе, совсем не видите его настоящего. А ведь очень многие люди одной стороной проявлялись там, а здесь вылезли совсем другие их стороны. У меня была подруга, которую я считала своей дочкой, теперь, когда мы увиделись (это было в начале лета), то между нами не оказалось почти ничего общего.

Вот Вы так уверенно пишете о первой жене Ив<ана> Ал<ексеевича>, совершенно ее не зная. Он ей писал трогательные письма, а она не отвечала – значит, мерзавка. Представьте себе, что мы с Вами незнакомы, но около Вас сейчас находится Зея Рахим (помните его хоть немного?). Он у Вас на глазах пишет мне письмо, полное горячей любви к Даниилу (которого он бессовестно обманывал) и нежных дружеских чувств ко мне (которую он обманывал вместе с Даней, а потом распускал про меня скверные сплетни). Какие он умеет писать письма, я могла бы Вам показать: детски-чистые, трогательные, правдивые, причем через одно слово – вранье. В такой ситуации Вы решили бы, что мерзавка – я, потому что я бы не ответила ему, а настоящий мерзавец – он.

Не подумайте, что я хочу Ив<ана> Ал<ексеевича> выставить мерзавцем в истории с первой женой. Нет. Но мы просто не знаем, кто там какую роль играл, а верить ему я не могу, он не вызывает доверия.

Теперь о Тангейзере, который, по Вашему мнению, мне не по голосу. Жаль. Потому что я – не на стороне Вольфрама. Любовь многообразна, и незачем отлетать от земли раньше времени всем подряд. Я очень люблю землю и все земное в любви и не люблю «христианского» отношения к этим вопросам. По-моему, грех – детям земли не подчиняться ее власти и ее законам. Кроме единиц, святых и еще каких-нибудь особенных, у которых законы свои. Ни я, ни Ив<ан> Ал<ексеевич> не принадлежим к числу этих избранных, как бы он ни старался. А я не стараюсь и не зарекаюсь «не грешить».

Ну вот, наконец дописала.

Целую Вас крепко.

Ваша Алла

XXVII

5.XII.62

Дорогие мои Мария Дмитриевна и Василий Витальевич!

Вы, я думаю, получили мое письмо, которое разминулось с вашим в дороге, и знаете обо мне больше, чем могла сообщить Зоя Михайловна.

Сначала я успокою вас на свой счет. Не нужно мне ни денег, ни медсестер, ни нянек, ни ухода. Деньги есть и у меня, и у моих родителей. После операции нужно как можно скорей и как можно больше двигаться, как бы это ни было больно и трудно. Я обходилась без сиделок и нянек уже в больнице через 12 дней после операции – что же мне с ними делать дома? Первые дни дома я была очень слаба, но все равно уже ходила по квартире. 24-го я вернулась домой, 28-го вышла с папой на улицу первый раз, 29-го вышла второй раз, а 30-го сбежала от всех и доплелась до Большого зала Консерватории и была на концерте. Это было очень трудно, но удалось.

С кишечником удалось более или менее сладить, и, конечно, дома это было легче, чем в больнице. К счастью. Никакие врачи и сиделки не путались в это дело, и я могла сама сообразить, что нужно, и сделать то, что считала нужным. Первые дни друзья мне приносили всякую снедь, а теперь я уже выхожу сама. Я не могу ходить долго, мне очень трудно стоять и ездить, боли еще есть и долго будут, но все это должно постепенно наладиться. Самое тяжелое последствие то ли операции, то ли наркоза – какой-то нервно-психический срыв – тоже постепенно налаживается, и, конечно, больше всего оттого, что я дома и одна. Сейчас я уже могу считаться нормальным человеком.

Теперь о Зое Михайловне. Хотите, в обмен на Ваш рассказ я расскажу, как она у меня появилась? Это было 1 декабря. Вечер накануне операции. Я позвонила молодым своим друзьям и одной ровеснице, что на следующий день операция и что я прошу ко мне в этот вечер не приезжать. Я люблю в серьезные моменты жизни оставаться одна. Молодые поняли и послушались, а сверстница ничего не захотела понять и примчалась в больницу с ужасным кудахтаньем, как большинство женщин. Тут же появилась Зоя Мих<айловна>, сказала несколько спокойных и ласковых слов, но, конечно, через 5 минут она уже заливалась слезами и рассказывала эту ужасную историю – иначе не могло и быть. Моя приятельница, мать единственного сына, расплакалась тоже. Вторая больная в этой палате – молодая женщина, которая никак не может забеременеть, поэтому и лечится, – заревела в три ручья. Еле я их всех ввела в берега, еле-еле удалось с ними распрощаться, угомонить соседку, успокоиться самой и собраться с мыслями. Потом Зоя Михайловна приезжала еще, кажется, раза три. Конечно, все было так же, как и в первый раз. И тоже не могло быть иначе. Но мне было страшно трудно: мне очень трудно описать, что это за сложное нервное состояние у меня было, но мои попытки ее успокоить и прояснить меня выматывали, а ей ничего не давали. Я почти ничего не помню, как и вообще очень плохо помню недели три после операции.

О том, что Зоя Мих<айловна> глубоко несчастна – нечего и говорить. Она безусловно очень хороший человек. Но крайне тяжелый. Если б этот бедный молодой человек остался жить и женился, З. М. превратилась бы в такую свекровь, которая пополам переела бы жену сына, а его жизнь превратила бы в ад. И все это – с лучшими намерениями. Я не видала ее мужа, но мне его страшно жалко.

Ну, раз уж я так разошлась, сейчас изругаю еще одного Вашего друга. Пусть уж это будет на весь 1962 год, чтобы больше я никого не ругала. Это, конечно, Иван Алексеевич. Вы знаете, я его просто не выношу! Слава Богу, во время второго свидания мы так поспорили, что он меня тоже терпеть не может. Уж придется мне как-то попытаться связно изложить в чем дело, а то ругается человек без объяснения причин… А объяснить нелегко!

Дело в том, что я не люблю очень добродетельных людей. За редчайшими исключениями, они злы. Они добродетельны не от богатства душевного, а от душевной нищеты. Иван Алексеевич со своей Таисией Леонтьевной и всей этой мутью производят впечатление той самой «достоевщины», которая у Достоевского иногда бывает в качестве фона для громадных взлетов. Но у них нет никаких взлетов, а есть только несносная добродетель, которая производит более патологическое впечатление, чем – простите! – любое извращение. ­И мне противно.

Кроме того, я терпеть не могу ханжеского, презрительного отношения к физической стороне любви. Моя жизнь была изуродована, но все, что к этой области относится, для меня прекрасно и, по-своему, почти свято – пусть теоретически. И вот тут-то мы с Иваном Алексеевичем и сцепились. Я говорила то, что думаю, но резче, чем думаю; он долбил свое – со всякими противными словами – и мы здорово поссорились. Это было давно. Недавно я узнала, что из моих слов он сделал вывод: он уверен, что я и веду себя столь же «развратно», как теоретизирую. Увы! Он ошибается, но, ко всему, еще показал себя бабой и болтуном. <...>

Хорошие мои, завтра Сочельник. Целую вас обоих крепко, поздравляю с Праздником и от всей души хочу, чтобы вам было хорошо. <...>

Крепко целую.

Ваша Алла

Публикация, вступительная заметка и примечания Р.Г. Красюкова

Примечания Б.Н. Романова

-483-

Вторую книгу третьего тома составили те произведения Д.Л. Андреева, которые, несомненно, не определяют главного в творчестве поэта и мыслителя, но существенно дополняют его, а также письма. В приложении публикуются воспоминания о Д.Л. Андрееве.

В примечаниях к письмам и воспоминаниям даются краткие справки о лицах в них упоминающихся, а также приводятся другие сведения, в той мере, в какой их удалось установить, помогающие полнее и точнее представить события о которых идет речь и, по-возможности , детальнее восстановить факты биографии Д.Л. Андреева и способствовать более глубокому и точному прочтению публикуемых текстов. К сожалению, вынужденная краткость сроков подготовки издания, не дала возможности сделать эти сведения более обстоятельными и точными и устранить в них многочисленные пробелы.

В примечаниях использованы прежде всего материалы архива А.А. Андреевой, ее устные воспоминания и указания, материалы архива Д.Л. Андреева хранящиеся в РА при Лидском университете (Великобритания), а также материалы и сведения, сообщенные лицами знавшими поэта и их родственниками.

В публикуемых текстах, как правило, сохранены особенности авторского правописания. Раскрываемые сокращения слов, имен и т.п., а также очевидные дефекты рукописи, даются в < > угловых скобках; общеупотребительные сокращения не раскрываются. Текст восстанавливаемый редактором, приводится в [ ] квадратных скобках. Слова в рукописи подчеркнутые даются курсивом, другие выделения – полужирным шрифтом. Курсивом также выделены даты (вынесенные в начало писем независимо от их месторасположения в оригинале) и подписи.

Ссылки в примечаниях на произведения, помещенные в предыдущих томах, даются с указанием тома и страницы.

Составитель приносит глубокую благодарность всем, оказавшим помощь при подготовке настоящего издания материалами, сведениями и советами, в частности: А.Г. Волкову, Е. Волковой, Р.С. Гудзенко, Ричарду Дэвису, И.С. Мальскому, В.В. Парину, Е.В. Потупову, В.В. Палицыной, В.А. Сафонову, В.Г. Сафоновой, А.Г. Смирнову, Г.В. Смирнову, Ю.Л. Тарасовой, В.Н. Чувакову, Б.В. Чукову, В.А. Шенталинскому, а также И.Р. Антонян и Т.А. Тарасовой за техническую помощь при подготовке раздела «Переписка с А.А. Андреевой».

УСЛОВНЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

Бежин – Бежин Л. Смотрение тайн, или последний рыцарь розы. Повесть-эссе // ж. «Знамя». № 3. 1994. C. 88-142.

ЖМ – Железная мистерия.

нрзб. – неразборчиво.

п. – письмо.

пр. – Переписка с А.А. Андреевой. 1953–1959.

пс. – Письма. 1928–1958.

прим. – примечание.

РАЛ – Русский архив при Лидском Университете (Великобритания).

РБ – Русские боги.

РМ – Роза Мира.

СН – Странники ночи.

стих. – стихотворение.

Новейший Плутарх – Д.Л. Андреев. В.В. Парин. Л.Л. Раков. Новейший Плутарх. Иллюстрированный биографический словарь воображаемых знаменитых деятелей всех стран и времен от А до Я. Основатель издания, главный редактор и иллюстратор Л.Л. Раков.

ПИСЬМА

Собранные здесь письма ДЛ. Андреева (далее – ДА.) представляют собой бесценный источник биографических сведений о поэте, пусть и с большими хронологическими пробелами, ввиду того, что его эпистолярное наследие еще

-484-

далеко не собрано (за исключением достаточно полно сохранившейся переписки с А.А. Андреевой (далее – А.А.). Кроме того, письма Д.А. не только помогают глубже понять его творчество, но и являются замечательным документом эпохи.

ПИСЬМА. 1928–1958

В этот раздел вошли все на сегодня выявленные письма Д. А. (кроме писем к А.А.). К сожалению, особенно скудно представлены письма Д.А. до 1947 г., т.е. до ареста, что объясняется отчасти и арестом ближайшего окружения поэта, и атмосферой эпохи. Так, известно что Д.А. переписывался с В.М. Василенко (при его аресте письма Д.А. были уничтожены), А.Д. Галядкиным, З.В. Киселевой, В.А. Сафоновым, семьей Усовых, И.А. Новиковым, Ю.И. Пантелеевым, К.И.Чуковским, В.В. Шульгиным и др.

В большинстве случаев тексты писем публикуются по автографам, ряд писем по машинописным копиям.

Вошедшие в этот раздел письма ДА. частично опубликованы:

Письма к Г.Л. Гудзенко и Р.С. Гудзенко: «Слово и Дело». Санкт-Петербургская газета. № 8. (013). С.4. Публикация И.С. Мальского. 11 – 17 марта 1993; «Лепта». Литературный журнал. №28. 1996. С. 43-163. Вступительная заметка, публикация и примечания И.С. Мальского;

Письма к Л.Ф. Смирновой и Г.Б. Смирнову: Городская еженедельная газета «Мытищи». 17 декабря 1994. Публикация Г.В.Смирнова; перепечатано: ж. «Зеркало». №1-2. 1996. Тель-Авив. С. 141-143.

1928

1

Впервые – неполностью, газ. «Брянские известия». № 230 (838). 30 ноября 1994. С.4, в составе очерка Е.В.Потупова «Мечта моя будет – в стихе, дух в небесном скитанье...». Автограф – архив Б.В.Чукова. Почтовая карточка. Датируется по почтовому штемпелю.

Митрофанов Владимир Павлович (1896–1979) – юрист; сын Павла Степановича Митрофанова – врача, земляка и сокурсника Ф.А. Доброва по медицинскому факультету Московского университета, его брат – Николай Степанович Митрофанов (1868–1919) был женат на Екатерине М. Велигорской, которая после смерти мужа от тифа переехала из Нижнего Новгорода в Москву и жила в доме Добровых. Там же во время учебы на юридическом факультете МГУ жил и В.П. Митрофанов; см. его воспоминания на с. 371–375.

1 Речь, очевидно, идет о городе Тарусе или его окрестностях (см. письма Д.А. к В.Л. Андрееву, которые стали известны редакции лишь после завершения подготовки настоящего издания // ж. «Звезда». № 4. 1997. С. 156, 157). Ранее считалось, что лето 1928 г. Д.А. провел в Трубчевске – см.: Павлова Г. «Там где реки, мирные и вещие... К истории приездов Даниила Андреева в Трубчевск». (Газ. «Брянские известия». № 66 (927). 7 апреля 1995. С. 2); см. также книгу: Кузькин С., Пасин В. «... По зеленым певучим дорогам. Трубчевский край в жизни и творчестве Даниила Андреева». Брянск, 1996 (К сожалению, в этих поспешно написанных очерках много неточностей).

1937

2

Впервые – городская еженедельная газета «Мытищи». 17 сентября 1994. Автограф – архив А.Г. Смирнова. Смирнова (урожд. Абрамова) Любовь Федоровна (1910 – 1979) – художница и ее муж – художник Глеб Борисович Смирнов (1908 – 1981) – многолетние друзья Д.А. С Г.Б. Смирновым Д.А. познакомился в конце 1920-х гг. на археологических раскопках в Судаке. Дети московских интеллигентов участвовали в них в качестве подсобных рабочих, используя это как возможность отдыха в Крыму в те трудные годы. Знакомство продолжилось в Москве, где Д.А. учился на Высших литературных курсах, а Смирнов в художественной студии К.П. Чемко

-485-

и Д.Н. Кардовского (студия существовала с 1922 по 1930 г.). В 1934–1936 гг. Д.А. неоднократно бывал на даче Смирновых в Перловке (ул. Карла Либкнехта, д. 4); там же поэт жил с А.А. в сентябре-октябре 1957 г. См. также воспоминания А.Г. Смирнова, с. 469-473.

1 С пребыванием в Судаке в августе 1937 г. вместе М.П. Гонтой (см. 3,1,631) связан цикл «Янтари» (1942).

2 Алексей Глебович Смирнов родился 23 июня 1937 г. (о нем см. на с. 541), следовательно, письмо написано не позднее этой даты.

3

Впервые – там же. Автограф – архив А.Г. Смирнова.

1 Речь идет о переживаниях связанных с очень тяжелыми родами Л.Ф. Смирновой.

2 Мария Михайловна Введенская (урожд. Коноплянцева) – знакомая Д.А. и Смирновых, по свидетельству А.А. «очень религиозная женщина»; дружила с М.М. Пришвиным.

1941

4

Впервые – там же. Автограф – архив А.Г. Смирнова.

1 Речь, очевидно, идет о художественно-оформительской работе, которой Д.А. обычно зарабатывал на жизнь.

1942

5

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной. Морозова (урожд. Оловянишникова) Татьяна Ивановна (1906–1974) – друг Д.А. с детских лет; о ней см. также (1: 8) и ее воспоминания о Д.А. с. 379-382.

1 Клавдия Никитична Морозова – сестра В.Н. Морозова, мужа Т.И. Морозовой.

2 Имеются в виду ленты для пишущей машинки.

3 Видимо, речь идет о Ек.Н. Боковой
.

4 В этот период А.В. Коваленский совместно с Л.И. Тимофеевым составлял сборник «Стихи о Родине» (М., 1943) и можно предположить, что ДА. участвовал именно в этой работе. Коваленский в справке «Мои переводы» от 30 марта 1947 г., хранящейся в отделе кадров Союза писателей, писал: «Практически занялся переводами в конце 1941 г. <...> В начале 1942 г. приступил к переводу книги избранных стихов Марии Конопницкой, которую закончил к 1943 г.» (См.: Конопницкая М. Избранное. М.,1944). С польского Коваленский также переводил С. Выспянского, Ю. Словацкого, А. Мицкевича.

5 Т.И. Морозова перед войной жила в Ленинграде, где остался ее муж, погибший во время блокады.

6 О характере участия Д.А. в переводческой работе А.В. Коваленского конкретных сведений разыскать не удалось.

7 Речь идет о дне рождения дочери Т.И. Морозовой – Веры Васильевны Морозовой (р. 1929).

1943

6

Публикуется впервые. Автограф – архив Ю.Л. Тарасовой. Миндовская (по мужу Тарасова) Валентина Леонидовна (1912 – 1995) – художница; друг Д.А. с отроческих лет; о ней см. также – Бежин, 135-137.

1 Возможность демобилизации Д.А. была связана с состоянием его здоровья.

-486-

2 Имеется в виду муж В.Л. Миндовской – Тарасов Лев Михайлович (1912–1974) – искусствовед, поэт; с ним Д.А. познакомился позднее.

1944

7

Публикуется впервые. Автограф – архив Ю.Л. Тарасовой.

1 Д.А. был демобилизован в мае 1945 г.

8

Публикуется впервые. Автограф – архив Ю.Л. Тарасовой.

1 Миндовская Анфа Павловна (1886–1974) – мать В.Л. Миндовской.

2 Миндовская (по мужу Леонова) Евгения Леонидовна (1909–1993) – сестра В.Л. Миндовской.

3 Бэб – домашнее прозвище Леонова Юрия Георгиевича (р. 1938) – племянника В.Л. Миндовской.

4 Мишук – Леонов Михаил Георгиевич (р. 1934) – племянник В.Л. Миндовской.

9

Публикуется впервые. Автограф – архив Ю.Л. Тарасовой.

1 В командировке Д.А. пробыл в Москве с 18 по 21 июня 1944 г.

2 В это время полевой госпиталь, в котором служил Д.А. размещался в районе Резекне (Латвийская ССР).

3 Над романом «Странники ночи» Д.А. работал с перерывами с 1937 по 1947 г.

4 Стихи Л.М. Тарасова при жизни не публиковались; см. единственную посмертную публикацию – «Новый журнал». 184/185. 1991. С. 44-46.

10

Публикуется впервые. Автограф – архив Б.В. Чукова.

1 Речь идет о вызове с фронта Горкомом графиков, членом которого был Д.А.

2 Д.А. здесь имеет в виду гибель на фронте приемного сына В.П. Митрофанова.

3 Саша – здесь и далее Добров Александр Филиппович (1900 ?–1957) – двоюродный брат Д.А.; по образованию архитектор, работал художником-оформителем; страдал последствиями энцифалита, а кроме того злоупотреблял наркотиками, а затем алкоголем, и в это время находился в больнице, с чем и связаны вопросы Д.А.

4 Имеются в виду родители А.Ф. Доброва – Добров Филипп Александрович (1869 – 1941) врач (упоминания о нем см. в воспоминаниях А. Белого, И.А. Бунина, В.А. Гиляровского) и Доброва (урожд. Велигорская) Елизавета Михайловна (1871–1942), а доме которых рос, воспитывался и жил до ареста Д.А. О них см. также в разделе «Воспоминания о Д.Л. Андрееве».

1945

11

Публикуется впервые. Автограф – архив Б.В. Чукова.

1 Д.А. участвовал в оформлении экспозиции Музея связи Красной Армии.

1956

12

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

Это единственное сохранившееся письмо Д.А. к родителям А.А. периода заключения, правда, в тюремных тетрадях поэта сохранился черновик

-487-

еще одного письма к Ю.Г. Бружес, относящегося предположительно к январю 1951 г. и не включенного в настоящий том по техническим причинам.

1 А.А. была освобождена из лагеря 10 августа 1956 г.

2 В это время родители А.А. жили по адресу: Подсосенский переулок д. 23, кв. 28.

3 В Звенигороде родители А.А. снимали дачу.

4 Д.А. был признан инвалидом ВОВ 2 группы 25 июня 1945 г. с пенсией 300 рублей; эта пенсия была восстановлена 22 ноября 1957г. в сумме 347 рублей.

1957

13

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

1 Речь идет о поездке в деревню Вишенки вместе с А.Д. Смирновой, к ее родственникам, где Д.А. пытался прописаться после освобождения.

14

Впервые – «Лепта». № 28. 1996. С.143. Автограф – архив Р.С. Гудзенко.

15

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

1 В это время Д.А. находился на лечении в Институте терапии АМН СССР.

2 Галина Сергеевна Русакова; о ней см. (1: 9-10).

4 Киселева Зоя Васильевна (1908–1994) – училась в одной школе с Д.А. (см. о ней – Семпер (Соколова) Н. «Портреты и пейзажи. Частные воспоминания о XX веке» // «Дружба народов». № 2. 1997. С. 98-99) http://magazines.russ.ru/druzhba/1997/2/sem.html; см. также прим. 4 к п. 21 и прим. 1 к п. 42-пр.

5 В.В. Морозова.

16

Впервые - «Лепта». №28. 1996. С. 144. Автограф - архив Р.С. Гудзенко.

Предыдущее письмо вовремя получено не было из-за неточного адреса; после получения настоящей открытки, Г.Л. Гудзенко разыскала его в почтовом отделении, надеясь найти в нем сведения о муже.

17

Впервые – «Слово и дело». Санкт-Петербургская газета. № 8 (013). 11–17 марта 1993. С.4, с купюрами. Полностью – «Лепта». № 28. 1996. С. 144-145. Автограф – архив Р.С. Гудзенко.

1 В своем письме Г.Л. Гудзенко сообщила о вынесенном мужу приговоре – 5 лет лагерей по ст. 58.

-488-

2 После освобождения Д.А. был прописан в Торжке, что было вызвано отсутствием реабилитации. Выбор города обуславливался тем, что в Торжке в то время жили близкие друзья Д.А. – В.А. и А.В. Кемницы.

3 Имеется в виду Институт Терапии АМН СССР.

4 В селе Копаново Рязанской области ДА. и АА. пробыли июнь (с 4 июня) – август 1957 г.

18

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

Раков Лев Львович (1908–1970) – историк, искусствовед; однокамерник Д.А. по Владимирской тюрьме, соавтор Д.А. и В.В. Ларина по книге «Новейший Плутарх», ему посвящено стих. «Левушка, спрячь боевые медали...» (1: 403); сведения о нем см. в очерке Л. Сидоровского «Слово о Музе» в газ. «Смена» (Ленинград). № 70. 25 марта 1988. С. 2.

1 Парин Василий Васильевич (1903–1971) – физиолог, академик АМН СССР (с 1944 ) и АН СССР (с 1966); сокамерник Д.А. и Л.Л. Ракова.

3 Д.А. был освобожден из-под стражи 23 апреля 1957 г.

4 Над книгой о Н.В. Гоголе Л.Л. Раков работал во Владимирской тюрьме; в письме к дочери от 4 мая 1954 г. он писал: «Сейчас заканчиваю книжечку о Гоголе...» («Смена». №70. 25 марта 1988. С. 2).

5 Сразу после освобождения З. Рахим уехал в Грузию вместе с С.Л. Гоги-беридзе (о нем см. прим. 12. к п.90-пр.), где жил вначале в Махарадзе, а затем в Рустави откуда переехал в Подмосковье.

19

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

1 Л.Л. Раков был крупнейшим знатоком истории российского военного костюма; его труд посвященный этой теме остался незавершенным (из 4-х задуманных томов он успел написать 2) и неизданным. В 1937 г. Раков был арестован по доносу, в котором говорилось, что на организованной им выставке «Военное прошлое русского народа» пропагандируется белогвардейская форма. В 1939 г. он был освобожден благодаря ходатайству И.А. Орбели.

2 Имеется в виду рукопись книги «Новейший Плутарх», которая В.В. Ларину была передана 20 июня 1955 г. (См. «Новейший Плутарх», с. 302).

3 Дело по обвинению Д.А. было пересмотрено и отменено Пленумом Верховного Суда СССР 21 июня 1957 г.

4 В архиве А.А. сохранилась машинопись сборника «Босиком», который составили 52 стихотворения: 1. «Из шумных, шустрых, пестрых слов...», 2. «Исчезли стены разбегающиеся...», 3. «Ах, как весело разуться в день весенний!..», 4. Первое об этом, 5.Соловьиная ночь, 6. Брянские леса, 7. «Вы

-489-

реки сонные...», 8. «О, не так величава – широкою поймой цветущею...», 9. «Не о комбайнах...», 10. «Я люблю – не о спящей царевне...», 11. «Таится древний мир сказаний...», 12. «Когда несносен станет гам...», 13. «И воздух, поющий ветрами...», 14. Вовсе не шутя, 15. «Над Неруссой ходят грозы...», 18. Весельчак, 19. «Нет, не чураюсь колдовского лиха я...», 20. «Хрупки еще лиловые тени...», 21. На перевозе, 22. Серая травка^ 23. Привал, 24. Птички, 25. «Сколько рек в тиши лесного края...», 26. Древнее, 27. Ягодки, 28. «Неистощим, беспощаден...», 29. Ватсалья, 30. Ливень, 31. Следы, 32. «Есть праздник у русской природы...», 33. Во мху, 34. «Холодеющий дух с востока...», 35. «В белых платочках и в юбках алых...», 36. В тумане, 37. «Звезда ли вдали? Костер ли?..», 38. Andante. 39. «Моею лодочкою...», 40. «Перед глухою деревней...», 41. «В пугливых зарослях леса...», 42. «Сумрак засинел...», 43. «Что блуждать от утрат к утрате?..», 44. «Вспомнишь ли заоблачные горы...», 45. «Дух овина, стоячий, прелый...», 46. «И вот летим мы...», 47. «Ночь светает – покров и храм нам...», 48. «На июльской заре чуть в борах...», 49. Гуси, 50. «Зорькой проснешься – батюшки, где я?..», 51. «Осень! свобода!.. – Сухого жнивья кругозор...», 52. Заключение («Вот бродяжье мое полугодье...»).

5 О перенесении праха Л.Н.Андреева из Ваммельсуу на Литераторские мостки Волкова кладбища Д.А. узнал из заметки в «Литературной газете» (№ 118. 4 октября 1956. С. 3).

6 Эти сведения оказались неверны: дом Л.НАндреева в Ваммельсуу после его смерти быстро пришел в упадок и был в 1924 г. продан на снос (см.: Андреев В. Детство. М. 1966. С. 255).

7 Речь идет о явлениях так называемой «оттепели», когда после долгого перерыва стали издаваться многие авторы, находившиеся под гласным и негласным запретом.

8 Имеется в виду Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) – писатель, публицист, политический деятель; одно время сокамерник Д.А.; см. его воспоминания на с. 456–457. Позднее Д.А. вступил с ним в переписку и в архиве А.А. сохранилось два письма Шульгина к поэту.

9 Горобова (Гублер) Александра Львовна (1907–1985) – писательница, журналистка; первая жена Д.А., училась с ним на Высших литературных курсах в 1927–1930 гг. и, видимо, к этому периоду относится их очень недолгий брак.

10 Марина Сергеевна Ракова – жена Л.Л.Ракова.

11 Видимо, А.А. Ахматова.

20

Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 1350/1159.

О Боковой Екатерине Николаевне см. прим. 3 к п. 5. Это письмо было ею передано В.Л. и О.В. Андреевым перед их поездкой в Копаново.

1 Видимо, имеется в виду Бокова Елена Николаевна (1893–1982) – преподаватель школы, в которой учился Д.А., сестра Екатерины Н. Боковой.

2 Галина Николаевна – о ком идет речь, установить не удалось.

21

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В.Палицыной.

1 В деревне Филипповское (в 40 км от Загорска) в июле – августе (до 19) 1945 г. отдыхали Д.А. и А.А.; там в этот период жила вместе с детьми в доме родителей мужа Т.И. Морозова, работая в колхозе и школе.

2 Здесь речь идет о детях Т.И. Морозовой – В.В. Морозовой и Александре Васильевне Морозовой (р. 1930).

3 Елена Александровна – о ком идет речь, установить не удалось.

4 Имеется в виду семья З.В. Киселевой. С этой глубоко религиозной семьей, принадлежавшей к «тихоновцам», у Д.А. были самые добрые отношения; в одном из сохранившихся писем З.В. Киселевой к Д.А. она называет его «Дорогой мой братец».

22

Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 1350/1160. Ответ на несохранившееся письмо В.Л. Андреева, посланное, видимо, уже по приезде в СССР, из

-490-

Москвы. После завершения подготовки настоящего издания, редакцией от О.В. Андреевой-Карлайль были получены еще два письма ДА. к В.Л. и О.В. Андреевым от 8 марта и 26 июня 1958 г.

1 Пешкова (урожд. Волжина) Екатерина Павловна (1876 – 1965) – жена А.М. Горького с 1896 по 1904 г. В 1918–1937 гг. руководила Московским Комитетом помощи политзаключенным, которым старалась помогать и позднее. Оставила воспоминания о Л.Н. Андрееве, в которых упоминает и о его сыновьях – В.Л. и Д.Л Андреевых (см.: Горький и Леонид Андреев. Неизданная переписка. (Литературное наследство. Т. 72. М., 1965. С. 565-571). 2 К этому времени В.Л. Андреев уже посетил К.И. Чуковского; о чем тот записал в дневнике под 18 июня 1957 г.: «Часа в два звонок. Вадим Леонидович Андреев. В первый раз я видел его в 1903 году в детской колясочке. С тех пор прошло всего 54 года. Потом – на даче в Ваммельсуу (1908–1916), потом в Ленинграде в 1917 – ровно 40 лет назад. В первый раз мне показала его «дама Шура» – в колясочке, ему было не больше полугода. Сейчас это седоватый, высокий мужчина, с узким лицом, живыми глазами – с печатью благородства, талантливости и – обреченности». (Чуковский К. Дневник. 1930–1969. М., 1994. С. 252). Отношение К.И.Чуковского к Д.Л. Андрееву носило теплый, но все же поверхностный характер; см., например, упоминание о Д.А. в дневнике. (Там же, с. 328).

3 В.Л. Андреев навестил Е.П. Пешкову 18 июля 1958 г. в Барвихе, куда отвез его К.И. Чуковский (см.: Чуковский К.И. Дневник. 1930–1969. М., 1984. С. 252).

23

Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 1350/1161.

24

Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 1350/1162. Письмо заключает приписка А.А.

25

Впервые – «Лепта». №28. -1996. С.154-156; датируется по содержанию.

1 К письму Р.С. Гудзенко была приложена фотография (см. ее описание в п. 27), по которой, видимо, Д.А. и сделал заключение о его похудании; в надписи на обороте фотографии говорилось: «Даниилу Андрееву от знакомого, который, несмотря на свою молодость, хотел бы быть Вашим другом. Родион Гудзенко. P.S. А ведь по комплекции мы подходим друг другу.»

2 В это время ДА. и АА. жили в Перловке у Смирновых; см. прим. к п.2.

3 См. прим.4 к п. 17.

4 О приезде в Копаново В.Л. Андреева см. его воспоминания, с. 369-370.

5 См. прим. 4 к п. 19.

-491-
26

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

1 Речь идет о подготовке сборника стихов «Босиком»; см. прим. 4 к п. 19.

2 О посещении Д.А. и А.А. К.И. Чуковского см. в воспоминаниях Л.А. Озерова; с. 474-477.

3 Усова Ирина Владимировна (1905–1985) –

27

Впервые – «Лепта». №28. 1996. С.145-146. Автограф – архив Р.С. Гудзенко.

1 Имеется в виду Дубровлаг в Мордовии, где отбывала заключение и А.А.

2 См. прим. к п. 2.

28

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

1 Письмо Л.Л. Ракова нам неизвестно, поэтому трудно сказать, о каких замечаниях идет речь.

2 Первый вариант повести «Детство» под заглавием «Повесть об отце» был опубликован в ж. «Русские записки» №№5-12. Париж, 1938. Здесь речь идет о рукописи, видимо, нового, дополненного варианта.

3 Имеется в виду перевод рассказов японской писательницы Фумико Хаяси (1903–1951), которые были опубликованы уже после смерти Д.А. в кн.: Хаяси Ф. Шесть рассказов. М., 1960.

29

Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 1350/1163. Заключает письмо приписка А.А.

2 Ф.А. Добров и Е.М. Доброва похоронены на Новодевичьем кладбище.

4 А.Ф. Добров после освобождения из лагеря жил в Зубово-Полянском инвалидном доме, где умер от туберкулеза 30 ноября 1957 г.

5 Хандожевская Галина Юрьевна (Георгиевна; 1896–?) – художник; жена А.Ф. Доброва; осуждена по делу Д.А., отбывала заключение в Мордовских лагерях.

30

Впервые – «Лепта». № 28. 1996. С. 146-148.

1 В это время Д.А. и А.А. снимали комнату по адресу: Ащеулов переулок, д. 14/1, кв.4.

-492-

2 Корень Сергей Гаврилович (1907–1969) – артист балета и балетмейстер.

3 Р.С. Гудзенко опасался, что переписка с ним может повредить Д.А. как недавнему заключенному, но не писал по другой причине: он в это время находился на штрафном режиме.

4 Поездка в Ленинград осуществлена не была.

5 Заключает письмо приписка А.А.; см.: "Лепта". № 28. 1996. С. 148.

31

Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 1350/1164. Почтовая карточка.

1 Предыдущее письмо В.Л. Андрееву датировано 20 октября, письма, датирование сентябрем или началом октября, нам неизвестны.

32

Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 1350/1165. Датируется по содержанию.

1 Творчество Дмитрия Дмитриевича Шостаковича (1906 – 1975) во многом было созвучно Д.А. и всегда интересовало его. Так трактовка содержания Пятой симфонии играла важную роль в СН; см.: 1, 14, 23, 24; а также: Шафаревич Р. О Данииле Андрееве, //ж. "Москва". 1990. №8. С.23-26.

2 Далее следует приписка А.А.

33

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

1 См. эпиграмму А.С.Пушкина "К переводу Илиады" (1830).

2 Имеется в виду Дом творчества писателей в Малеевке.

1958

34

Впервые – "Лепта". № 28. 1996. С. 151–152. Автограф – архив Р.С. Гудзенко.

1 Речь идет о З.Рахиме, готовившем подстрочные переводы рассказов Ф. Хаяси.

2 Вечер памяти Л.Н. Андреева (к 60-летию начала литературной деятельности) состоялся 12 декабря 1958 г. в Литературном музее (ул. Димитрова, 38). Тяжело больной Д.А. участия в нем принять не смог.

3 Михаил Красильников, о котором идет речь, молодой поэт, студент Ленинградского университета был арестован за "выкрикивание провокационных лозунгов" во время ноябрьской демонстрации. С Р.С. Гудзенко он познакомился уже в лагере. Характеристика, данная Д.А. стихотворениям М. Красильникова, а также их познейшие беседы, по признанию последнего, существенно его поддержали. (Свидетельство Р.С. Гудзенко).

35

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

1 Речь идет о Татьян и ном дне.

2 Дом творчества писателей в Малеевке. 3 Джоны – лагерная подруга А.А. – Валиа Круминьш (р. 1930?).

4 Кукрыниксы – псевдоним художников Куприянова Михаила Васильевича (1903 – 1991), Крылова Порфирия Никитича (1902–1990), Соколова Николая Александровича (1903–1991).

5 Марин (наст. фам. Чернышева) Мария Давыдовна (1893 – 1961); ее исторический роман "Северное сияние" (1926–1931) посвящен декабристам.

36

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

1 Речь идет об успехе комедии "Что скажут завтра?", написанной Л.Л. Раковым

-493-

в соавторстве с драматургом Д. Алем (псевдоним Д.Н. Альшица) и поставленной Н.П. Акимовым в Ленинградском театре Комедии в 1958 г. 2 В архиве А.А. сохранилась копия письма в ЦК КПСС и "список" представленных рукописей:

В ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Я обращаюсь в ЦК КПСС со столь необычным делом, что должен сопроводить свои рукописи, об ознакомлении с которыми прошу ЦК, письмом, излагающим причины такого обращения.

Почти вся моя сознательная жизнь была связана с литературным творчеством. Я был художником оформителем, позднее написал для Географического издательства две научно-популярные книги, а в настоящее время редактирую сборник рассказов, переведенных с японского. Но всегда, параллельно с этой работой, я занимался художественной литературой. При этом я писал так, как мог, и то, что мог, не сообразуясь с конъюнктурой. О печатании своих вещей я долгое время не задумывался, так как не считал их доведенными до надлежащего художественного уровня.

В 1947 году я был арестован, а все рукописи мои сожжены. После 10 лет тюремного заключения я был освобожден и реабилитирован.

Среди моих погибших рукописей было несколько тетрадей с лирическими стихотворениями и поэмами и большой роман, над которым я работал много лет. Восстановить эту вещь, конечно, невозможно: память не может хранить столько времени такой объемистый материал. Некоторую часть погибших стихотворений я восстановил по памяти еще в тюрьме и доработал их. Их снова у меня отбирали и уничтожали – или просто теряли, – я их снова восстанавливал и, кроме того, писал новые вещи. В условиях тюремного режима, созданного Берия и его сообщниками, некоторые из этих вещей тоже погибли.

Кроме черновиков и набросков, у меня сейчас имеется ряд рукописей, приведенных в доступный для прочтения вид. Копии наиболее законченных из этих вещей я представляю в Центральный Комитет вместе с этим письмом, надеясь, что с моими вещами ознакомится кто-либо из ответственных работников ЦК. При этом, однако, надо иметь в виду, что некоторые из моих вещей (поэмы "Гибель Грозного", "Рух", "Навна" и др.) со временем должны войти, как составные части, в большую книгу. По форме она будет представлять собой поэтический ансамбль, а тематика ее связана с проблемами становления русской культуры и общественности.

Поэтому перечисленные поэмы следует рассматривать не как замкнутые в себе, автономные произведения, а скорее как звенья в единой цепи, хотя эта цепь – будущий поэтический ансамбль – еще весьма далека от завершения.

Причина моей просьбы об ознакомлении Центрального Комитета с моими работами – то фальшивое и психологически невыносимое положение, в котором я нахожусь.

Я не могу забыть, что в 1947 году на основе моего уничтоженного, к сожалению, романа было выстроено абсурдное обвинение, стоившее многих исковерканных лет мне и целому ряду людей, виновных в том, что они знали кое-что из написанного мною. Двум из моих близких эта история стоила жизни. Этот факт никогда не сможет стереться из моей памяти. Я вышел из тюрьмы больным, с совершенно расшатанной нервной системой. И хотя я вполне отдаю себе отчет в благотворных переменах, происшедших за эти годы, и в строгом соблюдении законности, отличающем теперь деятельность органов Госбезопасности, но травмирован ность пережитым часто вызывает в душе беспокойство и тревогу: неужели когда-нибудь смогут возобновиться слежка и травля: "А что это пишет у себя "тайком" Даниил Андреев."

"Тайком" я не пишу ничего. Но я теряюсь: имею ли я право читать свои вещи, до публикации большинства которых дело дойдет нескоро, хотя бы самому ограниченному кругу слушателей – людям, причастным литературе и чей критический разбор был бы мне нужен и полезен. Больше того, – я даже не

-494-

понимаю, что я должен отвечать на естественные вопросы окружающих: пишу ли я, и если – да, то что пишу.

Вряд ли нужно объяснять, что жить, не разговаривая с людьми и скрывая буквально от всех свое творчество – не только тяжело, но и невыносимо. Это и вредно, – во всяком случае для автора и для его творчества.

Этим и объясняется моя просьба к ЦК – ознакомиться хотя бы с основными моими поэтическими произведениями.

(АНДРЕЕВ Даниил Леонидович).

12 февраля 1958

г. Москва Б-64,
Подсосенский пер.
д. 23 кв. 28
тел. К7-37-96

СПИСОК РУКОПИСЕЙ,
представляемых
в ЦК КПСС.

1. СВЯТЫЕ КАМНИ.
2. ГИБЕЛЬ ГРОЗНОГО.
3. РУХ.
4. ЗЕЛЕНОЮ ПОЙМОЙ.
5. БОСИКОМ.
6. НЕМЕРЕЧА.
7. ДРЕВНЯЯ ПАМЯТЬ.
8. ЛИРИКА.
9. НАВНА.
10. МИРЫ ПРОСВЕТЛЕНИЯ.

37

Впервые - "Лепта". № 28. 1996. С. 148-149. Автограф – архив Р.С. Гудзенко. 1 См.: Кренек Людвиг. В Индии. М, 1956. 2 Имеется в виду книга французского спелеолога Норбера Кастере "Десять лет под землей" (М., 1956). В настоящее время Мадленекая культура датируется 15–8 тысячелетием до Р.Х.; см. также стих. "Мадленские пещеры" (3.1: 324).

4 Роман писателя-фантаста Ивана Антоновича Ефремова (1907–1972) был напечатан в сокращении в №№ 1-6, 8, 9, 11 ж. "Техника молодежи".

38

Впервые – там же, с. 152-153. Автограф – архив Р.С. Гудзенко.

1 Чуков Борис Владимирович (р. 1938) – востоковед (см. о нем: Милибанд С.Д. Биобиблиографический словарь отечественных востоковедов с 1917 г. Кн. II. М.,1995. С.620 – 621); после ареста в январе 1957 г. из-за протеста против советских действий в Венгрии 1956 г. проходил экспертизу в Центральном институте судебной психиатрии им. В.П. Сербского, находясь в одной палате с Д.А. и Р.С. Гудзенко; см. также его воспоминания на с. 465-468.

39

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

1 16 марта 1958 г. состоялись выборы в Верховный Совет СССР.

-495-

2 Впоследствии Д.А. получил гонорар по всей вероятности за книгу: Андреев Л.Н. Рассказы (М., «Гослитиздат», 1957), в которую вошли шесть рассказов.

3 Речь идет о комедии "Что скажут завтра?" (см. прим. 1 к п. 36).

4 Д.Н. Альшиц.

40

Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 1360/1169.

1 На эти вопросы В Л Андреев ответил в п. от 1 мая 1958 г.: "... он родился в Орле, в доме, в кот<ором> я был прошлым летом – 9 августа 1871 г. по старому стилю – 21 августа по новому, умер в деревне Нейвола <...> 31 августа (ст<арого> стиля) – 12 сентября (нов<ого> ст<иля>) 1919 года. Деревня Нейвола расположена на берегу озера Ваммельярви (в этом озере берет начало Черная речка) и находится в 5 километрах от железнодорожной станции Мустамяки. От Нейволы до устья Черной речки, т.е. до того места, где была наша дача, верст 15 – есть, вернее были, остались ли, – не знаю, лесные дороги, по которым можно было на несколько километров сократить расстояние. Отец умер на даче Ф Н Фальковского. Большая, деревянная дача с прекрасным видом на озеро. В Нейволе, рядом с дачей Фальковского, была дача Бонч-Бруевича, недалеко – деревянный куб <...> – дача Иорданского".

2 Далее – приписка А.А.

41

Впервые – "Лепта". № 28. 1996. С. 153-154. Автограф – архив Р.С. Гудзенко.

1 Поездка на пароходе продолжалась с 4 по 23 июня 1958 г.

2 Б.В. Чуков.

3 Ю.И. Пантелеев.

42

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

1 Рецензия, о которой идет речь, в архиве А.А. не сохранилась.

2 Далее – приписка А.А.

43

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

44

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

45

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

Грузинская Александра Митрофановна (1878?–?) – жена А.Е. Грузинского (см. прим. на с. 534), в раннем детстве обучала Д.А. и его подругу детства Т.И. Оловянишникову (см. с. 379). В письме к Д.А. от 4 декабря 1958 г. А.М. Грузинская писала: "Я сейчас постоянно тебя вспоминаю, но передо мной не ты сегодняшний Даня, а маленький подвижный, ласковый, доброжелательный мальчуган в пестром свитере, облегающем его худенькую милую фигурку.

46

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной. Письмо обращено к старшей дочери Т.И. Морозовой – Вере Васильевне Морозовой, ныне Палицыной.

1 Далее письмо продолжает А.А.

47

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

-496-
48

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

1 Д.А. и А.Л. поселились в деревне Виськово на берегу Плещеева озера.

2 Речь идет об адресе А.М. Грузинской (о ней см. прим. к п. 45): Хлебный переулок, д. 9, кв. 12.

49

Впервые – "Лепта". № 28. 1996. С. 156-158. Автограф – архив Р.С. Гудзенко.

1 В конце июня 1958 г. Д.А. и А.Л. несколько дней прожили в Измайлове у В.Л. Миндовской и Л.М. Тарасова.

2 Впечатления от Ярославля, увиденного ранним утром на обратном пути в Москву, вызвали у Д.А. замысел поэмы "Плаванье к Небесному Кремлю", который он осуществить не успел. Об этом замысле см. (1: 430), а также: Андреева А. "Плавание к Небесному Кремлю". – ж. "Урания". № 6. 1996. С. 4.

3 С Переславлем-Залесским было многое связано в жизни и творчестве Михаила Михайловича Пришвина (1873–1954); в районе Переславля-Залесского он жил в 1920-е гг., работая на биологической станции "Ботик", а затем, в 1941–1945 гг. в Усолье; о Переславле-Залесском говорится в его "Рассказах о ленинградских детях" (1947–1957) и в "Повести нашего времени" (1946–1957).

4 Кардовский Дмитрий Николаевич (1866–1943) – художник, родился в с. Осурово, ныне Переславль-Залесский, с которым связаны его жизнь и творчество, где он умер и где ныне существует его мемориальный музей.

50

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой. Бошко Ирина Владимировна – преподаватель литературы из Киева, знакомая ДА. и А А. по поездке на пароходе "Москва – Уфа".

1 Александр Невский (1220–1263) в Переславле-Залесском был князем в 1238–1258 гг. и время от времени жил там.

51

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

52

Публикуется впервые. Автограф – архив Б.В. Чукова.

1 Речь идет о поездке в Горячий Ключ.

2 В.Э. Лазарянц был освобожден осенью 1958 г.

53

Впервые – "Лепта". № 28. 1996. С. 149-150. Автограф – архив Р.С. Гудзенко.

54

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

1 "Плаванье к Небесному Кремлю".

2 Ольга Владимировна – мать И.В. Бошко.

3 Далее следует приписка А.А.

55

Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 1350/1170.

1 Письмо предваряют стихотворения: "Таится дремный мир сказаний..." (1: 384), "Когда несносен станет гам..." (1: 385), "Если мы, втроем, вчетвером..." (1: 48, под загл. "На перевозе"), "Вдали – как из ведра.." (1: 416, под загл. "Ливень", с небольшим разночтением), Заходящему солнцу (1: 392, с небольшим разночтением).

-497-
56

Публикуется впервые. Автограф – архив Б.В. Чукова.

1 Родители Б.В. Чукова: А.С. Чукова (р. 1914) и В.Г. Чуков (1898–1984).

57

Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 350/1171.

1 Фильм «Идиот» (1958) режиссера И.А. Пырьева.

2 Описка. Имеется в виду академик АН Туркменской ССР Смирнов Б.Л., в переводе которого к тому времени вышли три подготовленных им тома: Махабхарата I. Две поэмы из III книги. (Ашхабад, 1955), Махабхарата II. Бхагавадгита (Ашхабад, 1956) и Махабхарата III. Эпизоды из книг III, V (Ашхабад, 1957).

3 Речь идет о К.И. Чуковском; в архиве А.А. сохранились лишь две открытки Чуковского к Д.А.

58

Впервые – "Лепта". № 28. 1996. С. 158-160. Автограф – архив Р.С. Гудзенко.

1 В конце сентября Д.А. и А.А. приехали в Дом творчества художников в Горячем Ключе Краснодарского Края.

2 Из Дома творчества художников (ул. Школьная, д. 20) Д.А. и А.А. переехали в небольшой домик, снятый у семьи Гречкиных (ул. Чапаева, д. 3).

3 Здесь и далее имеются в виду "Роза Мира", которая была закончена в Горячем Ключе 12 октября 1958 г., "Русские боги", оставшиеся незавершенными, и "Железная мистерия".

4 Б.В. Чуков.

59

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

60

Публикуется впервые. Автограф – архив Б.В. Чукова.

1 Имеется в виду РМ.

2 Речь идет о поэме "Изнанка мира" (1: 176-201).

3 Имеется в виду фоторепродуцирование цикла "Предварения" из РБ. (Сообщено Б.В. Чуковым).

4 О Р.С. Гудзенко см. выше.

61

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

1 Ганди Мохандас Карамчанд (1869–1949) – один из вождей национально-освободительного движения Индии; главным в его учении и деятельности был принцип ненасилия; суждения о нем Д.А. см. в РМ (2, по указателю).

-498-
62

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

1 Видимо, речь идет о З.В. Киселевой.

63

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

1 Имеется в виду поэма "Изнанка мира", в РБ следующая за поэмой "Ленинградский апокалипсис".

2 См. прим. 2 к п. 49.

3 М.С. Ракова.

4 Д.Н. Альшиц.

64

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

Трудно сказать, прочел ли это письмо З. Рахим (о нем см. прим. 2 к п. 18 и далее), т.к. оно передавалось через родителей А.А. и, по ее свидетельству, обнаружилось в их архиве.

1 Перевод рассказа "Бриллианты Борнео" в книгу не вошел.

2 Рассказ "Даун-таун" Д.А. переведен не был.

65

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

66

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

1 Речь идет о дне рождения Т.И. Морозовой – 3 ноября.

2 Что здесь конкретно имеет в виду Д.А., установить не удалось, видимо, речь идет о тех бытовых и прочих трудностях, которые переживала в это время семья Морозовых.

3 Ю.Г. Бружес.

4 Г.С. Русакова.

67

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой.

68

Публикуется впервые. Автограф – архив Б.В. Чукова.

1 Снимки, сделанные А.А. в Горячем Ключе, см. на вклейках т. 2 и 3.2.

2 См. прим. 1 к п. 49.

3 См. прим. 4 к п. 60.

69

Публикуется впервые. Автограф – архив А.А. Андреевой. Полина Львовна Вайншенкер – сотрудница Литературного музея, литературовед, организатор вечера Л.Н. Андреева.

2 Тургенева Татьяна Алексеевна – сотрудница Литературного музея, одна из организаторов вечера Л.Н. Андреева.

70

Впервые – "Лепта". № 28. 1996. С. 160-161. Автограф – архив Р.С. Гудзенко.

1 Далее приводится стих. "Без заслуг" (1950); в РБ с разделением на строфы (1: 139).

-499-
71

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

72

Публикуется впервые. Автограф – архив В.В. Палицыной.

1 Имеется в виду Рождество Христово.

2 В этот период В.В. Морозова преподавала одновременно в нескольких школах и во втором полугодии уроков у нее было меньше.

-539-

ДОПОЛНЕНИЕ

А.А. АНДРЕЕВА

Из письма к В.Л. и О.В. Андреевым. – Публикуется впервые. Автограф – РАЛ MS. 1350/1239.

Примечания Р.Г. Красюкова

01 Д.Л. Андреев освобожден из Владимирской тюрьмы 22 апреля 1957 г., реабилитирован 11 июля того же года. А.А. Андреева освобождена из Мордовских лагерей 10 августа 1956 г. со снятием судимости.

02 После освобождения из мест заключения Андреевы, не имея жилья и прописки, находили приют у друзей или снимали жилье в деревне.

03 Московский адрес родителей А.А. Андреевой – Александра Александровича Бружес (1887–1970; ученого-физиолога) и Юлии Гавриловны, урожденной Никитиной (1885–1962).

04 «Приключения князя Воронецкого» – роман В.В. Шульгина, впервые опубликованный в 1913 г. Впоследствии был переработан и дополнен автором. При аресте В.В. Шульгина в 1944 г. его архив, в том числе рукопись романа, был конфискован.

05 Имеется в виду переезд М.Д. и В.В. Шульгиных из дома инвалидов в г. Гороховец Владимирской обл. в дом инвалидов во Владимире.

06 В июне 1958 г. А.А. и Д.Л. Андреевы совершили путешествие на пароходе «Помяловский» по маршруту Москва–Уфа–Москва.

07 Василий Васильевич Парин (1903–1971), академик, физиолог, с 1947 г. по 1953 г. в заключении, сокамерник В.В. Шульгина и Д.Л. Андреева по Владимирской тюрьме.

08 Вадим Леонидович Андреев (1902–1976), поэт, прозаик, находился в эмиграции с семьей отца с 1918 г., после Второй мировой войны принял советское гражданство и работал в издательском отделе ООН в Нью-Йорке и Женеве. В 1957 г. впервые приехал в СССР и после 41-летнего перерыва встретился с братом Даниилом в деревне Копаново Рязанской области, куда приехал нелегально.

09 Ризоположенская церковь на Шаболовке в Москве, где Андреевы обвенчались 4 июня 1958 г.

10 Потьма – населенный пункт в Мордовии, где до конца 1980-х гг. находились лагеря для политических заключенных.

11 Иван Алексеевич Корнеев (1902–?), историк, искусствовед, сокамерник В.В. Шульгина по Владимирской тюрьме (1946–1951), которому последний передал рукопись воспоминаний «Годы»; отрывки из рукописи были опубликованы в журнале «История СССР», № 6/1966 и № 1/1967. Позже книга вышла отдельным изданием, но распространялась только за пределами Советского Союза.

12 Шалва – грузин, сокамерник В.В. Шульгина по Владимирской тюрьме, фамилия не установлена.

13 17 декабря 1960 г. в газете «Известия» были напечатаны выдержки из открытого письма В.В. Шульгина к русской эмиграции, опубликованного 18 сентября 1960 г. в США, в газете «Русский голос».


(1) Данная страница | (2) Переписка Д.Л. и А.А. Андреевых. Письма 1-51 | (3) Переписка Д.Л. и А.А. Андреевых. Письма 52-114

Веб-страница создана М.Н. Белгородским в 2005 г.
и последний раз обновлена 27 сентября 2014 г.