Скифопедия

Бах, Ричард Дэвид (р. 1936)

По-англ. Bach, Richard David

– американский писатель, философ и публицист.

Текст статьи
Галерея
Использованные источники
Локальные ссылки
Внешние ссылки
Библиография

Его произведения

О нем
Цитаты
Литературное приложение: Выписки

Бах Р. Мост через вечность

Бах Р. Единственная

Примечания

Является отдаленным потомком композитора И.С. Баха. Служил в ВВС США пилотом, впоследствии занимался исполнением воздушных трюков. Хотя авиация была его настоящей страстью, он всегда мечтал писать. Еще в старших классах один из его учителей помог ему осознать свой потенциал. С 1959 у него была идея о птице, мечтающей пройти сквозь стену из ограничений и запретов. Она вылилась в книгу «Чайка Джонатан Ливингстон» (1970), принесшую автору всемирную писательскую славу. За «Чайкой» последовали другие эзотерические произведения Баха. Почти во всех его книгах используются самолеты и тема полета, как способ донести мысль. В 1981 его второй женой стала актриса Лесли Пэрриш, она – героиня его книг «Мост через вечность» (1984), «Единственная» (1988) и «Бегство от безопасности» (1994). В конце 90-х они развелись, в 1999 Бах женился в третий раз. В 2012 года при посадке самолета задел линии электропередач и, истекающий кровью, был доставлен в больницу.













Локальные

.

Внешние


Категория: Ричард Бах

по Р.Д. Баху

Официальный российский сайт Ричарда Баха. – http://rbach.ru/

Ричард Бах. – http://fantlab.ru/autor349 # Страница на сайте «Лаборатория фантастики». Линки ко всем его произведениям, переведенным на русский язык.

Его произведения:

Избранное. Т. 1. / Пер. с англ. – Киев: София, 1994. – 352 с. – Пер., суперобл. 30.000 экз. # Содержание:

Нет такого места – «далеко» / Пер. О. Черевко, Ю. Винцюк. – http://royallib.ru/book/bah_richard/net_takogo_mesta___quotdalekoquot.html # «Летай свободно и радостно над вечностью по ту сторону рождений, и мы встретимся с тобой сейчас, и всегда, когда захотим этого, посреди одного большого праздника, которому никогда не видно конца».

Чайка Джонатан Ливингстон / Пер. А. Сидерского. – http://royallib.ru/book/bah_richard/chayka_dgonatan_livingston.html. В переводе Ю. Родман «Чайка по имени Джонатан Ливингстон: Повесть-притча». – http://ariom.ru/litera/bach/bach-chaika.htm; http://book.ariom.ru/txt220.html (формат html); http://www.kulichki.com/moshkow/RBACH/seagull.txt # Самая главная книга Баха. Он пишет о чайке, посвятившей всю свою жизнь самосовершенствованию во имя постижения истинного значения доброты и любви. Он не придумал «Чайку». Эта знаменитая книга была продиктована автору в несколько приемов неким таинственным голосом. Бах услышал ее целиком и записал. В одной из следующих книг («Единственная») он попытался представить себе процесс работы Наставников, сделавших это. Герои книги, путешествуя по другим измерениям, попадают в мастерскую, где «фея идей», она же «другие уровни нашего Я» «шлифует знание, доводя идеи до кристальной ясности, надеясь, что мы увидим их и воспользуемся ими в нашем мире … “А идеи рассказов? – спросил я. – Идеи книг? Чайка Джонатан тоже пришла отсюда?” – “Рассказ о чайке для тебя был просто идеален, – нахмурилась она, – но ты только начинал тогда писать и ничего не хотел слушать... если бы я тогда не прокричала тебе в ухо название, если бы не прокрутила весь сюжет, словно фильм, у тебя перед носом, бедный Джонатан был бы обречен!”». Это полностью изменило его жизнь, и теперь мы можем прочесть эту чудо-сказку, отвечающую лучше многих других книг на вопрос «Кто мы?»: «Большинство чаек не стремится узнать о полете ничего кроме самого необходимого: как долететь от берега до пищи и вернуться назад. Для большинства чаек главное – еда, а не полет. Больше всего на свете Джонатан Ливингстон любил летать. Но подобное пристрастие, как он понял, не внушает уважения птицам. Даже его родители были встревожены тем, что Джонатан целые дни проводит в одиночестве и, занимаясь своими опытами, снова и снова планирует над самой водой».

Иллюзии, или Приключения вынужденного мессии / Анонимный перевод в переработке И. Старых. – http://podelise.ru/docs/index-25001073-1.html. В переводе Михаила Шишкина: http://royallib.ru/book/bah_richard/illyuzii.html; http://book.ariom.ru/txt222.html (формат html). В переводе Майка Науменко: http://royallib.ru/book/bah_richard/illyuzii_ili_priklyucheniya_vinugdennogo_messii.html. # Когда живешь и думаешь лишь о хлебе насущном, рядом с тобой всегда может находиться такой же человек из плоти икрови, вот только взгляд его будет чересчур внимательным, а среди личных вещей найдется «Карманный справочник Мессии. Памятка для возвысившейся души», в котором будут ответы на все твои вопросы. Легко ли быть Мессией в современном мире? Бах заставил миллионы читателей задуматься над этим, создав «Иллюзии». Эта пленительная, светлая и грустная книга будит воображение и дает надежду: «Что, если бы пришел кто-то, кто смог бы научить меня, как действует мой мир и как им управлять? Что, если бы Сиддхартха или Иисус пришли в наше время с властью над иллюзиями мира, ибо они знали бы реальность, лежащую за ним? И что, если бы я лично встретил его, если бы он летал на биплане и приземлился на том же самом поле, что и я? Что сказал бы он, как бы он выглядел? Не случайно, наверное, вы держите эту книгу: возможно, есть что-то в этих приключениях, чтобы вы попали сюда и запомнили. Я выбираю способ думать таким образом. И я предпочитаю думать, что мой Мессия вознесся в какое-то другое измерение, и это вовсе не выдумка,– наблюдает за нами и смеется от удовольствия, что все случилось так, как было задумано».

Единственная / Пер. О. Черевко, Ю. Винцюк, А. Мищенко, А. Сидерского, И. Старых. – http://royallib.ru/book/bah_richard/edinstvennaya.html; http://book.ariom.ru/txt226.html (формат zip); http://rudocs.exdat.com/docs/index-142737.html (формат htm); Выписки. # Книга написана в жанре фантастическо-мистического откровения. Автор берет читателя в метафизическое путешествие в прошлое и будущее. Это великолепная сказка для взрослых и одновременно философская работа. Мировоззренческой основой произведения является идея Силы разума человека: «Но разум-призрак никогда не спит, и я слышу шелест страниц, перелистываемых в моем сне».

Избранное. Т. 2. Мост через вечность / Пер. с англ. О. Черевко, Ю. Винцюк, А. Сидерского, И. Старых, И. Петушкова, А. Мищенко, Н. Горак, И. Беляковой. – Киев: София, 1994. – 352 с. – Пер., суперобл. 30.000 экз.; http://royallib.ru/book/bah_richard/most_cherez_vechnost.html; http://lib.aldebaran.ru/author/bah_richard/bah_richard_most_cherez_vechnost/; http://www.e-reading.co.uk/book.php?book=4635; http://www.loveread.ec/view_global.php?id=422; Выписки. # Эта книга по хронологии событий предшествует «Единственной», но по техническим причинам (из-за своего объема) публикуется отдельным томом. Она рассказывает о жизни мужчины, который встречает «свою» женщину, но изначально трактует эту встречу неверно, не принимая ее всерьез, вернее не хочет принимать. Ему придется сдаться, ведь без нее всё ложно… Мужчина и женщина – сила и красота, день и ночь, добро и зло… Одно без другого теряет свой смысл. Ричард долго не принимал этой простой истины, всеми правдами и не правдами цепляясь за то, что казалось ему верным, напрасно тратя время. В жизнь любого человека, даже самого самодостаточного, приходит момент, когда он устает быть один, устает бороться с самим собой и уступает.

О нем:

Ричард Бах на сайте издательства «София». – http://sophia.ru/authors/bach/index.html # Информация о книгах Баха, выпущенных издательством после описанного выше двухтомника 1994 г.

Бах Ричард – все книги автора. – http://royallib.ru/author/bah_richard.html. # Читать и скачать в разных форматах.

Яковлева А.; Всехсвятский, Сергей. Мой дар – моя глупость: Интервью с Ричардом Бахом. – http://fantlab.ru/article159

.


Выписки

Заголовки выписок принадлежат составителю Скифопедии.

Р.Д. Бах
Мост через вечность

Bыписки сделаны из полиграфической книгиБ.

Коробчатая культура

Земли. Физическое

тело людей
Трансфизика
Книги
Музыка. И.С. Бах
Земля
Воплощения
Опыт
Духовное зрение
Любовь
Самолеты и яхты
Соната
Ад
Змеи
Пистолет
Жизнь

Торнадо
Пишущая машинка
Лес. Экология
Брак
Христиане
США
Секс
Любовь, брак и жизнь
Жизнь и сознание
Кошки
Любовь и инкарнации
Книги
Револьвер Кольта. Дежавю
Интуиция. Другие измерения. Иегова
Знания от Сверх-Я и вербализация
Небо, облака
Луна

Коробчатая культура Земли. Физическое тело людей

У тебя никогда не было такого ощущения, что ты на Земле – турист? Ты идешь вдоль улицы, и вдруг тебе начинает казаться, что мир вокруг тебя – словно движущиеся открытки. Вот как здесь живут люди в больших домах-тройках, чтобы укрыться от «дождя» и «снега», по бокам коробок проделаны дырки, чтобы можно было глядеть наружу. Они перемещаются в коробках меньшего размера, раскрашенных во всевозможные цвета, с колесами по углам. Им нужна эта коробчатая культура, потому что каждый человек мыслит себя заключенным в коробку под названием «тело»; им нужны руки и ноги, пальцы, чтобы держать карандаши и ручки, разные инструменты, им нужен язык, потому что они забыли, как общаться, им нужны глаза, потому что они забыли, как видеть. Странная маленькая планета. (С. 110).

Трансфизика

мне почти удается припомнить, на что похоже то место, откуда я пришел. Есть магнит, который нас тянет, тянет нас перебраться через забор ограничений этого мира. Меня не покидает странное чувство, что мы пришли сюда из-за забора, с той его стороны.

Лесли тоже задавалась вопросами обо всем этом, и у нее были такие ответы, которые мне и в голову не приходили. Она знала мир-как-он-должен-быть, а я готов был поспорить, что этот мир без войн,– это мир-который есть в некотором параллельном измерении. (С. 111).

Книги

В нашем доме, когда я был ребенком, меня повсюду окружали книги. Когда я научился ползать, я видел книги на уровне моего носа. Когда я смог стоять – узнал, что есть книги, до которых не добраться, они были выше, чем я мог достать. Книги на разных языках: немецком, латинском, иврите, греческом, английском, испанском. <...>

Мне нравилось открывать книги и смотреть, как они начинаются. Писатели пишут книги так же, как мы пишем собственные жизни. Автор может любого героя подвести к любому событию, с какой угодно целью, чтобы подчеркнуть какую угодно мысль. Я хотел знать, открывая чистую Первую Страницу, что задумал этот писатель, или вот этот. Что произойдет с моим умом, с моей душой, когда прочту то, что они написали?

Любят они меня, презирают или им просто все равно? Я открыл, что некоторые писатели – сущий яд, зато другие – словно душистая гвоздика и имбирь. (С. 111-112).

Музыка. И.С. Бах

– А ты помнишь свою предыдущую жизнь, в которой играла на фортепиано?

– Нет, – ответила она. – Я не уверена, что верю в прошлые жизни. Но вот какая странность. Музыку, написанную во времена Бетховена и раньше, то есть самое начало XIX века, я словно не учу, а повторяю. Мне это очень легко дается, я узнаю ее с первого взгляда. Бетховен, Шуберт, Моцарт – все они, словно старые друзья. Но не Шопен, не Лист... это новая для меня музыка.

– А Иоганн Себастьян? Он жил давно, в начале XVIII века.

– Нет. Его тоже нужно разучивать.

– Но если кто-то играл на фортепиано в начале XIX века, – удивился я, – он же должен знать Баха, правда?

Она покачала головой.

– Нет, его произведения были утеряны, и он был забыт до середины XIX века, когда его рукописи снова нашлись и были опубликованы. В 1810–1820 годах никто ничего о Бахе не знал. (С. 120).

  Это была не музыка, это был неблагозвучный скрежет пилы по металлу. Едва она отвернулась от стереоколонок, выведя их на максимальную громкость, как я уже весь кипел от недовольства.

– Это не музыка!

– ПРОСТИ, ЧТО? – сказала она, вся уйдя в звуки.

– Я ГОВОРЮ, ЭТО НЕ МУЗЫКА!

– БАРТОК!

– ЧТО? – сказал я.

– БЕЛА БАРТОК!

– ТЫ НЕ МОГЛА БЫ СДЕЛАТЬ ПОТИШЕ, ЛЕСЛИ?

– КОНЦЕРТ ДЛЯ ОРКЕСТРА!

– ТЫ НЕ МОГЛА БЫ СДЕЛАТЬ НЕМНОГО ПОТИШЕ ИЛИ НАМНОГО ТИШЕ? ТЫ НЕ МОГЛА БЫ СДЕЛАТЬ НАМНОГО ТИШЕ?

Она не расслышала слов, но поняла смысл и уменьшила громкость.

– Спасибо, – сказал я. – Вуки01, это... ты что, серьезно считаешь, что это – музыка?

Присмотрись я внимательней, и помимо очаровательной фигурки в цветастом купальном халате, волос, упрятанных для просушивания в тюрбан из полотенца, я бы заметил разочарование в ее глазах.

– Тебе не нравится? – сказала она.

– Ты любишь музыку, ты училась музыке всю жизнь. Как ты можешь называть эту дисгармонию, которую мы слышим, этот кошачий концерт, как ты можешь называть это музыкой?

– Бедняжка Ричард, – сказала она. – Счастливчик Ричард! Тебе еще столько предстоит узнать о музыке! Сколько прекрасных симфоний, сонат, концертов тебе предстоит услышать впервые! – Она остановила кассету, перемотала и вынула из магнитофона.

– Пожалуй, Барток – это чуть рановато. Но я тебе обещаю. Настанет день, когда ты послушаешь то, что слышал сейчас, и скажешь, что это великолепно.

Она просмотрела свою коллекцию кассет, выбрала одну и поставила на магнитофон, где до этого был Барток. – А не хотел бы ты послушать немного Баха... Хочешь послушать музыку твоего прадедушки?

– Возможно ты выгонишь меня из своего дома, оскорбившись на мои слова, – сказал я ей, – но я могу его слушать не больше получаса, потом я теряюсь, и мне становится немного скучно.

– Скучно? Слушая Баха? Тогда ты просто не умеешь слушать; ты никогда не учился его слушать! – Она нажала клавишу, и пленка поехала; прадедушка на каком-то чудовищном органе, это ясно. – Сначала тебе надо правильно сесть. Иди, сядь здесь, между колонками. Именно здесь мы сидим, когда хотим слышать всю музыку.

Это было похоже на музыкальный детский сад, но мне очень нравилось быть рядом с ней, сидеть так близко рядом с ней.

– Уже одна ее сложность должна бы сделать ее для тебя неотразимой. Так вот, большинство людей слушает музыку горизонтально, идя следом за мелодией. А ты можешь слушать еще и структурно; ты когда-нибудь пробовал?

– Структурно? – сказал я. – Нет.

– Вся ранняя музыка была линейной, – сказала она сквозь лавину органных звуков, – незамысловатые мелодии, игравшиеся одна за другой, примитивные темы. Но твой прадедушка брал сложные темы со своими затейливыми ритмами и сплетал их вместе с неравными интервалами так, что создавались замысловатые структуры, и появлялось еще и ощущение вертикальности – гармония! Некоторые гармонии Баха диссонируют так же, как и Барток, и Баху это сходило с рук за целых сто лет до того, как кто-то хотя бы подумал о диссонансе.

Она остановила кассету, скользнула за фортепиано и, не моргнув глазом, подхватила на клавиатуре последний аккорд, прозвучавший из колонок.

– Вот. – На фортепиано он прозвучал яснее, чем из колонок. – Видишь? Вот один мотив... – она заиграла. – А вот еще... и еще. Теперь смотри, как он это выстраивает. Мы начинаем с темы А правой рукой. Теперь А снова вступает четырьмя тактами позже, но уже левой рукой; ты слышишь? И они идут вместе пока не... вот появляется В. И теперь А подчиняется ей. Теперь А снова вступает справа. А теперь... С!

Она разворачивала темы одну за другой, затем складывала их вместе. Сначала медленно, потом все быстрее. Я едва поспевал за ними. То, что для нее было простой арифметикой, для меня было высшей математикой; закрыв глаза и сжав веки обеими руками, я почти уже понимал.

Она начала сначала, объясняя каждый шаг. По мере того, как она играла, в мой внутренний концертный зал, всю мою жизнь остававшийся темным, начал понемногу проникать свет.

Она была права! Одни темы сплетались с другими, танцуя вместе так, словно Иоганн Себастьян спрятал в своей музыке секреты для тайного удовольствия тех, кто научился видеть глубину, скрытую под поверхностью.

– Разве ты не радость! – сказал я, взволнованный тем, что понимаю, о чем она говорит. – Я это слышу! Это действительно есть!

Она радовалась так же, как я, и забыла одеться или расчесать волосы. Она пододвинула нотные листки с дальнего конца музыкальной полки, стоящей на фортепиано, к себе. Надпись гласила Иоганн Себастьян Бах, а дальше ураган из нот и пространств, из точек и диезов, из плоскостей и бемолей, трелей и внезапных команд на итальянском. С самого начала, перед тем, как пианистка могла убрать шасси и влететь в этот ураган, ее встречала команда con brio, что по моему разумению означало, что надо играть либо ярко, либо с холодком, либо с сыром.

Это внушало благоговение. Моя подруга, вместе с которой я только что вынырнул из теплых простыней и полных сладострастия теней, с которой я говорил по-английски с легкостью, по-испански со смехом, по-немецки и французски с замешательством и ощущением творческого эксперимента, эта моя подруга внезапно запела на новом и чрезвычайно сложном языке, в который я лишь первый день учился вслушиваться.

Музыка вырвалась из фортепиано, словно прозрачная, холодная вода, высеченная пророком из скалы, разливаясь и плескаясь вокруг нас, в то время как ее пальцы взлетали и парили, сгибались и замирали, и таяли, и мелькали в магическом пассаже, и молниями метались над клавишами.

Никогда прежде она для меня не играла, оправдываясь то тем, что давно не практиковала, то тем, что стесняется даже открыть клавиатуру инструмента, когда я нахожусь в комнате. Теперь между нами что-то произошло... то ли она почувствовала свободу играть, потому что мы стали любовниками, то ли была учительницей, так страстно желавшей помочь своему глухому ученику, что уже ничто не могло удержать ее от музыки?

Ее глаза не упускали ни одной дождинки из этого урагана на бумаге; она забыла о том, что у нее есть тело, остались только руки, вихрь пальцев, и душа, отыскавшая свою песню в сердце человека, умершего две сотни лет назад и по ее воле с триумфом восставшего из могилы к живой музыке.

– Лесли! Боже мой! Кто ты?

Она лишь слегка повернула ко мне голову и чуть улыбнулась, глазами, разумом и руками оставаясь в уносящемся вверх урагане музыки.

Потом она взглянула на меня; музыка резко оборвалась, и только струны в теле фортепиано еще дрожали, как струны арфы.

– И так далее, и тому подобное, – сказала она. Музыка мерцала в ее глазах, в ее улыбке. – Ты видишь, что он тут делает? Видишь, что он сделал?

– Вижу самую малость, – сказал я. – Я думал, что знаю тебя! Ты мне затмила дневной свет! Эта музыка... это... ты...

– Я давно не практиковалась, – сказала она. – Руки не работают так, как они...

– Нет, Лесли, нет. Стоп. Слушай. То, что я только что слышал, – это чистое... слушай!.. чистое сияние, которое ты взяла с краешка облаков и у солнечного восхода и сотворила из него капли света, чтобы я мог его слышать! Да знаешь ли ты, как хорошо, как прекрасно то, что делает в твоих руках фортепиано?

– Хотела бы я! Ты же знаешь, карьера пианистки была мечтой моей жизни?

– Одно дело знать это на словах, но ты ведь раньше никогда не играла! Ты открываешь мне еще один, совершенно иной... рай!

Она нахмурилась. – ТОГДА НЕ СМЕЙ СКУЧАТЬ ОТ МУЗЫКИ ТВОЕГО ПРАДЕДУШКИ!

– Больше никогда, – сказал я кротко.

– Конечно, больше никогда, – сказала она. По складу ума вы с ним слишком похожи, чтобы ты не мог его понять. Любой язык имеет свою тональность, в том числе и язык твоего прадедушки. (С. 142-146).

Земля

Как только я попросил, Любовь отступила, померкла и превратилась в ночь, которая была солнечным полуднем на Беверли-Хиллз в северном полушарии третьей планеты, обращающейся вокруг небольшой звездочки во второстепенной галактике в не представляющей интереса вселенской, которая является всего лишь незначительной особенностью одной из возможностей вообразить себе пространство-время. Я был микроскопическим проявлением жизни, которая в действительности бесконечно велика. И споткнувшись за кулисами сцены в этом вселенском театре, я в течение одной наносекунды увидел свою собственную реальность и чуть было не превратился в пар от потрясения. (С. 129).

Воплощения

Я поднялся в дом, поглощенный мыслями о возможности контакта с другим самим собой в разных состояниях, – Ричардом-бывшим и Ричардом – которыйеще-будет; мое «Я» в различные периоды моей жизни, на других планетах, в других гипотетических отрезках времени. (С. 160).

Несомненно, что наши двойники из прошлого и будущего должны быть для нас гораздо более близкими друзьями, чем кто-либо другой... Кто может быть ближе к нам, чем мы сами в других воплощениях, мы сами в виде духов? А что, если все мы нанизаны внутри на одну золотую нить, которая во мне такая же, как и во всех других людях? (С. 162). 

Опыт

У меня есть ответы на все твои вопросы, но, клянусь, ты не будешь их слушать, пока тебя не разгладит Великим Катком Жизненного Опыта. (С. 165).

Духовное зрение

В том, что мы слышим, – подумал я, – очень многое определяется тем, что мы ожидаем услышать, отсеивая все остальное. Я натренирован слушать авиа-переговоры; она натренирована слушать музыку, слышать в ней то, о чем я даже не догадываюсь. Может, и со зрением так же? Вдруг мы просто отсеиваем видения, НЛО, духов? Вдруг мы отсеиваем незнакомые вкусы, отбрасываем неугодные нам ощущения, а потом обнаруживаем, что внешний мир предстает перед нами таким, каким мы ожидаем его увидеть? На что бы он был похож, если бы мы видели в инфракрасном и ультрафиолетовом свете, или научились бы видеть ауру, ненаступившее еще будущее, прошлое, что тянется за нами хвостом? (С. 184).

Любовь

Сотни аудиторий я предупреждал:

– Когда кто-нибудь говорит вам, что любит вас, остерегайтесь!

Мои слова незачем было принимать на веру, каждый мог убедиться в их справедливости на примерах из собственной жизни: родители, которые дубасят своих детей с криками о том, как они их любят, жены и мужья, уничтожающие один другого словесно и физически в острых, как нож, склоках, любя при этом друг друга. Непрекращающиеся оскорбления, вечное унижение одним человеком другого, сопровождающееся утверждениями, что он его любит. Без такой любви мир вполне может обойтись. Зачем такое многообещающее слово распинать на кресте обязанностей, увенчивать терниями долга, вздергивать на виселице лицемерия, спрессовывать под грузом привычного. После слова «Бог», «любовь» – самое затасканное слово в любом языке. Высшей формой отношений между людьми является дружба, а когда появляется любовь, дружбе приходит конец. (С. 189-190).

Самолеты и яхты

Самолеты обладают свободой в пространстве, яхтам присуща свобода во времени. Дело не в них самих, а в той раскрепощенности, которую они олицетворяют. Не самолет привлекает нас, а сила и мощь, которые ощущаешь, управляя его полетом. Не кеч02, сверкающий своими парусами, а ветер, приключения, проникновенная чистота жизни, которой требует море, требует небо.

Жизнь, неподвластная принуждению извне. Хочешь – можешь плавать на яхте годами.

Яхтам подвластно время. Самолет, как ни старайся, не удержишь в воздухе дольше нескольких часов. Не изобрели еще самолеты, которые чувствовали бы себя во времени так же свободно, как яхты. (С. 194).

Соната

Наиболее распространенной формой больших классических произведений является сонатная форма. Это – основа почти всех симфоний и концертов. Соната состоит из трех главных частей: экспозиция или вступление, в котором показаны и представлены друг другу маленькие идеи, темки, фрагментики; развитие, в котором эти крошечные идеи и мотивы тщательно исследуются, углубляются, часто путешествуют от мажора (радости) к минору (грусти) и наоборот, они совершенствуются и соединяются в сложные сплетения, пока наконец на смену им не придет финал, и он является итогом, чудесным выражением полной, зрелой завершенности, которой достигли крошечные идеи в процессе развития. (С. 203).

Ад

Эдакий поверхностный флирт, использование друг друга, никаких шагов к любви. Я так представляю себе ад. Ад – это место, время, сознание, Ричард, в которых нет места любви. Ужас! (С. 214).

Змеи

Она свернулась кольцом в колее дороги, свернулась и приготовилась укусить наш пикап, который приближался к ней по ухабам со скоростью десять миль в час. Я остановил машину и потянулся за микрофоном.

– Привет, вук, слышишь меня?

Последовала небольшая пауза, и она ответила мне по радио из трейлера.

– Да. Почему ты остановился?

– Здесь змея, перегородила дорогу. Можешь найти книги по змеям? Я тебе ее опишу.

– Минутку, солнышко.

Я подал автомобиль вперед, свернув в сторону, чтобы быть рядом с животным. Змея лизала воздух своим черным языком, выражая недовольство. Когда я заводил мотор, она сместила положение своих колец и зашипела, как в пустую банку: Я предупреждаю тебя...

Какая смелая змея! Мне бы такую смелость. Я бы стоял, сжав кулаки, один на один с танком в три дома высотой и шесть шириной, хмурился и говорил: Не смей двигаться дальше, я предупреждаю тебя...

– Нашла книги по змеям, – сказала она по радио. – Теперь будь осторожен. Сиди в кабине и не открывай дверь, о'кей?

Да, сказала змея. Слушай ее и будь внимателен. Это моя пустыня. Ты заигрываешь со мной, и я убью твой автомобиль. Я не хочу этого, но если ты меня заставишь, мне ничего другого не останется делать. Желтые глаза не мигая смотрели на меня, язык словно пробовал воздух.

Лесли не могла сдерживать любопытство:

– Я выхожу, чтобы посмотреть.

– Нет! Лучше оставайся там у себя. Здесь в песке может быть целое гнездо. Хорошо?

Молчание.

– Лесли?

Молчание.

В зеркальце задасто обзора я увидел фигуру, выходящую из трейлера и направляющуюся ко мне. Одного не хватает нам в этих современных отношениях мужчины и женщины, думал я, – послушания.

– Извини меня, – сказал я змее. – Я сейчас вернусь.

Я отъехал назад по дороге и остановился перед ней. Она села в кабину справа с книгами Полевой справочник по пресмыкающимся и земноводным Северной Америки и Справочник натуралиста клуба Сьерры. Пустыни Юго-Запада.

– Где змея?

– Ждет нас, – сказал я. – Слушай, я хочу, чтобы ты оставалась в кабине. Я не хочу, чтобы ты выглядывала из машины, слышишь?

– Я не буду, если ты не будешь.

Мы почувствовали, что приближается какое-то приключение.

Змея не сдвинулась с места и шипением снова остановила пикап.

Снова вернулись? Хорошо, но дальше вы не поедете, ни на дюйм дальше, чем в прошлый раз.

Лесли наклонилась надо мной, чтобы посмотреть.

– Привет! – сказала она весело и оживленно, – здравствуй; змейка! Как дела у тебя сегодня?

Нет ответа. Что вы обычно говорите, когда вы – это шероховатая хитрая жесткая ядовитая пустынная гремучая змея, а ласковый голос симпатичной девушки спрашивает у вас что-то типа «Как у тебя дела?» Вы не знаете, что ответить. Вы моргаете глазами и молчите.

Лесли села на свое место и открыла первую книгу.

– Какого цвета, как бы ты сказал?

– Хорошо, – сказал я. – Она зеленоватого песочного цвета, грязно-бледнооливкового. Темные овальные горошины на спине, более темный оливковый цвет внутри горошин, почти белый сразу же вне их. У нее широкая плоская треугольная голова, короткий нос.

Звук листаемых страниц.

– Милый, здесь все какие-то неподходящие кандидатуры! – сказала она. – А она большая?

Я улыбнулся. Каждый из нас как-то относится к вопросам пола в настоящее время. Бывает, что изменишь свою точку зрения, если надо, после намека или замечания. Лесли явно намекала.

– Она – не маленькая змея, – сказал я. – Если ее растянуть во всю длину... будет, наверное, четыре фута?

– Ты бы сказала так: овальные отметины часто переходят в невыразительные поперечные полоски вблизи хвоста?

– Похоже. Но нет. Черные и белые полосы вокруг хвоста. Узкие черные, широкие белые.

Змея распустила кольца и направилась к зарослям полыни возле дороги. Я завел машину и нажал на газ, чтобы разогнать мотор, и тут она сразу же снова свернулась в кольца, глаза заблестели, хвост задвигался. Я предупредила тебя, и я не шучу! Если хочешь иметь мертвый автомобиль, ты его получишь! Стой там, не шевелись, а то я... – Чешуйка рельефная, по двадцать пять рядов? – спросила Лесли. – Черные и белые кольца окаймляют хвост! Посмотри на это: Тонкие полоски от глаз тянутся назад над уголками рта.

Видишь эту небольшую полоску возле глаза? – сказала змея. Что еще мне тебе сказать? Только протяни свою руку поближе к ним и медленно назад...

– Точно как ты говоришь! – сказал я. – Это она! Как ее называют?

– Гремучая змея Мохава, – прочла она. – Crotalus scutellatus. Хочешь увидеть ее на картинке?

Змея на фотографии не улыбалась.

Лесли открыла «Справочник натуралиста», стала листать страницы. «Доктор Лоув утверждает, что Мохава обладает „уникальным“ ядом с токсическими веществами парализующего действия, для которых еще не разработано эффективных противоядий, и что укус этой змеи намного более опасен, чем укус западной гремучей, с ромбовидным рисунком на спине, с которой ее иногда путают».

Тишина. Поскольку поблизости не было западной гремучей с ромбовидным рисунком на спине, эту змею не с кем было путать.

Мы смотрели друг на друга, Лесли и я.

– Наверное, будет лучше, если мы останемся в кабине, – сказала она.

– У меня нет сильного желания выходить, если это то, что тебя беспокоит.

Да, – зашипела Мохава, гордая и свирепая. – Вы ничего не спешите делать сейчас...

Лесли выглянула снова.

– Что она делает?

– Она говорит мне, что я не спешу ничего делать сейчас.

Через некоторое время змея раздернула кольца, посмотрела нам в глаза, ожидая от нас любой уловки. Но уловки не последовало.

Если бы она укусила меня, – думал я, – умер бы я или нет? Конечно, нет. Я бы использовал всю свою психическую защиту, превратил бы яд в воду или шипучий напиток, не говоря уже о возможности изменить систему представлений, которая бытует в мире, о том, что от укусов змей умирают. Я могу сделать это, думал я. Но не нужно проверять свои способности прямо сейчас.

Мы рассматривали змею, восхищаясь ею.

Да, вздохнул я про себя. Я почувствовал тогда обычную бестолковую предсказуемую реакцию: убей ее. Что, если она залезет в трейлер и перекусает нас всех; лучше возьми лопату сейчас и прикончи ее сразу, до того как она сделает это. Это – самая смертельно опасная змея в пустыне, возьми ружье и застрели ее прежде, чем она укусит Лесли!

О, Ричард, как неприятно, что в тебе существует кто-то, думающий так грубо, так жестоко. Убить. Когда ты перейдешь на такой уровень, где нет никакого страха?

Я обвиняю себя напрасно! Мысль о том, чтобы ее убить, была случайным испуганным невежественным безумным намеком. Я не отвечаю за этот намек, а только за свои действия, за то, что избрал в конце концов. Мой выбор состоит в том, чтобы ценить эту змею. Она – такое же подлинное и такое же притворное выражение жизни, как и этот человек, который видит себя двуногим, пользующимся техническими средствами, управляющим машиной, полужестоким, обучающимся существом. В этот момент я бы использовал лопату против каждого, кто осмелился бы напасть на нашу смелую гремучую змею Мохава.

– Давай дадим ей послушать немножко музыки по радио. – Лесли щелкнула переключателем, нашла канал с классической музыкой, где как раз передавали что-то в духе Рахманинова, и увеличила громкость настолько, насколько позволял регулятор. – Змеи ведь могут слышать не очень хорошо, – объяснила она.

Через некоторое время гремучая змея смягчилась и расслабилась; на месте защитной стены осталось лишь одно кольцо. По истечении еще нескольких минут она лизнула воздух в нашем направлении последний раз. Хорошо справились. Вы выдержали испытание. Поздравляю. Ваша музыка слишком громкая.

– Вон она уползает, вук! Видишь?

До свидания.

И миссис Г. З. Мохава, мягко выгибаясь, повилась прочь и вскоре исчезла среди полыни.

– Пока! – сказала Лесли и помахала ей, почти что с грустью.

Я отпустил тормоза, вернул машину обратно к трейлеру, высадил своего дорогого пассажира с его книгами о змеях.

– Как ты думаешь, – сказал я, – мы вообразили все, что она нам говорила? А может быть, она была воплощенным духом, который на час принял вид змеи, чтобы узнать, как мы справимся со своим страхом и желанием убивать? Может, это был ангел в шкуре змеи, явившийся нам здесь, на земле, чтобы проверить нас?

– Я не собираюсь этого отрицать, – сказала Лесли, – только на всякий случай, если это было не так, давай с этого времени будем громко включать музыку, когда выходим из трейлера, чтобы мы не застали ее врасплох, хорошо? (С. 252-256).

Пистолет

– <...> Меня грабили уже три раза, нас с тобой ограбили сегодня, и я решила, что с меня грабежей достаточно. Если мы будем жить в пустыне и дальше, будет нехорошо, если только ты один будешь защищать нас. Я собираюсь внести свою лепту. Я куплю себе оружие!

Через два дня одним страхом в ее жизни стало меньше. Совершенно неожиданно Лесли, которая не могла выносить одного вида пистолета, стала держать огнестрельное оружие с легкостью заправского боевика в дозоре.

Она усердно занималась стрельбой, час за часом; и пустыня звучала как поле последней битвы за Эль-Аламейн. Я подбрасывал консервные банки над зарослями полыни, и она попадала в нее один раз из пяти из пистолета Магнум 0.357 калибра, – затем три раза из пяти, затем четыре раза из пяти.

Пока она заряжала винчестер, я устанавливал в песке в качестве мишеней ряд пустых ракушек, затем отходил в сторону и наблюдал, как она целится и нажимает на курок. Теперь выстрел едва ли заставлял ее глазом моргнуть, и ее мишени исчезали одна за другой слева направо под аккомпанемент резких свистящих раскатов и сверкающих желтизной струй свинца и песка. (С. 264).

Жизнь

– Я скажу, что никто не может умереть. Не Убий – это не приказ, это обещание: Ты Не Сможешь Убить, Даже Если Захочешь, потому что жизнь неуничтожима. Но ты свободна в том, что можешь верить в смерть, если тебе так хочется.

Если мы пытаемся ограбить чей-то дом, и этот человек ждет нас с заряженным пистолетом, – сказал я, – что ж, мы говорим тем самым этому человеку, что мы устали от веры в жизнь на том, во что мы верим как в нашу планету. Мы просим его оказать нам услугу и переместить наше сознание с этого на другой уровень с помощью пули, которую он выпустит, защищая себя. Вот как я скажу об этом. (С. 265).

я уверен, что несправедливости нет; я знаю, что наши жизни даются нам для обучения и развлечений. Мы создаем себе проблемы, чтобы проверить на них свои силы... если бы у меня не было этих проблем, появились бы другие – такие же настоятельные проблемы. Никто не может учиться в школе без контрольных вопросов. Но эти вопросы часто имеют неожиданные ответы, а иногда бывает и так, что можно дать только один, чрезвычайно категоричный ответ. (С. 287).

Торнадо

Пыльные дьяволы – это малыши-торнадо в пустыне. Они прогуливаются в летнее время, нюхают песчаные дюны здесь, несколько стеблей полыни там, и забрасывают их на тысячу футов в небеса... пыльные дьяволы могут идти туда, куда они пожелают, и делать то, что им заблагорассудится.

После того как генератор заработал снова, Лесли закончила уборку трейлера, уложила пылесос и выглянула в окошко.

– Вуки, погляди-ка на этого громадного пыльного дьявола!

Я выпрямился из-под нагревателя воды, который отказывался выполнять свои функции.

– А он действительно большой, моя дорогая! <...>

– Он растет!

– В действительности не растет, – сказал я. – Он кажется нам все больше, потому что приближается.

– Мы попадем в него?

– Лесли, все складывается не в пользу пыльного дьявола, у которого для перемещений в распоряжении вся пустыня Невада, все складывается не в его пользу, если он пожелает столкнуться с этим крохотным трейлером, затерявшимся на этих просторах. У него приблизительно один шанс из нескольких сотен тысяч, что…

И тут мир закачался, солнце исчезло, наш навес рванул вверх за стойки и разразился хлопаньем ткани на крыше, дверь трейлера внезапно распахнулась, окна завыли от ветра. Песок и мельчайшая пыль посыпались внутрь как от разорвавшейся мины. Занавески прямо влетели в комнату, трейлер задрожал и начал взлетать. Это очень знакомо – поломка аэроплана без высотной панорамы.

Затем солнце снова замигало, завывание прекратилось, вырванный навес свалился на кучу, покрывая собой часть трейлера.

– …но, кажется, у него… чтобы столкнуться с нами… приблизительно один шанс из двух!

Лесли была недовольна.

– Я только что закончила уборку, закончила пылесосить весь наш трейлер!

Если бы она могла достать своими руками шею этого торнадо, она бы показала ему, где раки зимуют.

Случилось так, что дьявол поработал с трейлером какие-то десять секунд, но за это время ему удалось через перегородки, окна и двери забросить в него сорок фунтов песка. Этой земли хватило бы на несколько квадратных футов – мы могли бы посадить картошку на таком огороде! (С. 265-267).

Пишущая машинка

Я втащил ящики через узкую прихожую, убрал печатную машинку с откидного столика, положил книги на пол, затем вынул компьютер из пенопластовой упаковки и поставил его на месте машинки. Я перенес тостер и миксер в хозяйственный шкаф, чтобы освободить место для принтера на кухонном столе. Через пару минут два дисковода были подключены, и экран дисплея бледно засиял.

Я вставил диск с программой обработки слов и включил компьютер. (С. 272).

Лес. Экология

– Я хотела лишь сказать вам – они собираются срубить все деревья, которые больше никогда не вырастут!

– И она устремилась <...> назад к своей машине.

Лесли выбежала из дома, чтобы задержать ее.

– Они... кто они? – спросила она. – Кто собирается рубить деревья?

– Правительство, – сказала леди, поглядывая нервно на меня через плечо Лесли, – Комитет по земельным ресурсам. Это незаконно, но они сделают это, потому что никто не останавливает их! (С. 275).

Дениз Финдлейсан оставила нам пачку документов, развеивающийся шлейф пыли на дороге и тяжелое чувство подавленности. Не достаточно ли для меня моих собственных хлопот с правительством, чтобы мне теперь беспокоиться, как бы оно не уничтожило саму местность, окружающую нас?

Я обложился подушками на кровати и прочел первые несколько страниц. Сообщения о масштабах заготовки лесоматериалов местными властями. Я вздохнул и сказал:

– Все это выглядит очень официально, вуки; кажется, мы выбрали плохое место для постройки дома. Как ты относишься к тому, чтобы продать его и двинуться дальше на север, в Айдахо, например, или Монтану?

– А разве не в Айдахо они занимаются добычей полезных ископаемых открытым способом? – сказала она, почти не отрываясь от документов, которые держала в руках. – И разве не в Монтане находятся урановые рудники и радиоактивные полевые цветочки? <...>

– Давай не будем убегать до тех пор, пока обстоятельства не вынудят нас окончательно. Узнаем прежде всего, что здесь происходит. Ты когда-нибудь вступал в борьбу с несправедливостью?

– Никогда! Ты ведь знаешь. Я не верю в несправедливость. Мы сами создаем для себя все события, все... разве ты не согласна с этим?

– Возможно, – сказала она. – Зачем же тогда ты создал эту проблему? Ты считаешь, что для того, чтобы правительство вырубило лес на следующий день после того, как мы отсюда уедем? Для того, чтобы было от чего убегать? Или для того, чтобы чему-то научиться?

Если любимая очень сообразительна, думал я, это радость, но иногда она колется.

– И чему же следует учиться?

– Если мы захотим этого, мы можем изменять события, – сказала она, – ведь какими могущественными мы можем быть вместе, как много хорошего можем мы сделать.

Я загрустил. Она была готова умереть для того, чтобы изменить обстоятельства, закончить войну, исправить ошибки, которые она замечала в окружающем мире. И то, что она решила изменить, менялось.

– Разве ты не исчерпала еще свою социальную активность? Разве ты не говорила уже раньше: «Никогда впредь!»?

– Это было, – сказала она. – Думаю, что я уплатила все долги обществу на следующие десять жизней вперед, и после кампании с КВСТ я поклялась держаться подальше от этих мероприятий до конца дней этой. Но бывают моменты, когда…

Я чувствовал, что она не хочет говорить то, что собиралась сказать, и что она ищет слова, чтобы выразить никогда-невыразимое.

– Я могу поделиться с тобой тем, чему я научилась, – сказала она, – а не тем, что я знаю. Если ты хочешь узнать, можешь ли ты делать добро, вместо того, чтобы отступать, я бы на твоем месте вышла из уединения. Я ничуть не сомневаюсь: если мы захотим предотвратить вырубку правительством леса, который больше не вырастет, мы сможем это сделать. Если вырубка незаконна, мы добьемся своего. Если законна, мы всегда успеем уехать в Айдахо.

Ничего не было для меня более неинтересным, чем убеждать правительство в необходимости изменить его решение. Люди попусту тратят свои жизни, пытаясь сделать это. Если мы в конце концов победим, это будет победа над бюрократией, которая в этом случае не сделает того, что она с самого начала и не должна была пытаться делать. Нет ли более утомительного занятия, чем удерживать чиновников в пределах закона?

– Прежде чем мы уедем, – сказал я, – можно было бы быстро убедиться в том, что они делают все правильно. Пустим в дело наши компьютеры. Но уверяю тебя, мой маленький олененок, мы не заставим правительство Соединенных Штатов изменить его собственные законы!

Была ее улыбка ласковой или горькой?

– Я уверена, – сказала она.

После обеда в этот день наши компьютеры в лесу со скоростью света посылали мерцающие вопросы компьютеру в Огайо, который мгновенно переправлял их компьютеру в Сан-Франциско, который засыпал ответами наши экраны: федеральное законодательство запрещает продажу и вырубку невосстанавливающихся лесных насаждений, находящихся на землях общественного пользования. Вслед за этим приводились сведения о восьмидесяти двух связанных с этим судебных делах. Переехав в беззащитные леса южного Орегона, неужели нам довелось попасть сюда в последнюю минуту перед началом безжалостного насилия и убийств?

Я взглянул на Лесли и согласился с ее безмолвным выводом. Не было никакой возможности не обратить внимания на преступление, которое вот-вот должно было свершиться.

– Когда у тебя появится минутка, – сказал я на следующий день, когда мы работали за нашими сияющими экранами. Это была условная фраза у нас, когда мы работали с компьютерами: просьба обратить внимание и в то же время слова: «Пожалуйста, не отвечай сейчас, если одно ошибочное нажатие клавиши погубит всю твою сегодняшнюю работу».

Через некоторое время она оторвала глаза от экрана.

– Да!

– Не кажется ли тебе, что сам лес позвал нас сюда? – сказал я. – Может быть, он на ментальном уровне взывал о помощи? И феи деревьев, духи растений и эльфы диких животных построили вместе сотню совпадений, чтобы мы остановились здесь и вступили в борьбу за них?

– Это очень поэтично, – сказала она. – Возможно, так оно несть. – Она повернулась и продолжила работу.

Через час я снова не вытерпел:

– Когда у тебя появится минутка...

Через несколько секунд дисковод ее компьютера зажужжал, сохраняя данные.

– Да!

– Как они могут сделать это? – сказал я. – Ведь КЗР уничтожает ту же самую землю, которую он согласно закону должен защищать! Это похоже на... медвежонка Смоуки, который убивает деревья!

– Обещаю, что скоро ты выучишь одно, вуки, – сказала она. – Что у правительства почти отсутствует способность предвидеть будущее и почти бесконечные возможности делать глупости, применять силу и разрушать. Не совсем бесконечные возможности, но почти. Это «почти» проявляется, когда люди становятся достаточно решительными, чтобы противостоять.

– Я не хочу этого выучивать, – сказал я. – Пожалуйста, послушай, я хочу научиться видеть, что правительство дальновидно и прекрасно, и что граждане не должны тратить свое личное время на защиту себя от избранных ими политических лидеров.

– Не правда ли, мы хотим..., – сказала она, далеко опережая меня своей мыслью. Затем она вернулась опять ко мне. – Это будет нелегко сделать. Это не просто лесок вон там, это большие деньги, большая власть.

Она положила федеральный документ мне на стол.

– КЗР получает солидные доходы от компаний по продаже лесоматериалов. Комитету платят за то, что он продает, а не за то, что он сохраняет. Поэтому не думай, что мы сходим к местному директору, укажем ему на нарушение закона и он скажет нам: «Конечно, мы виноваты и больше не будем этого делать!» Это будет длительная, упорная борьба. По шестнадцать часов в день и семь дней в неделю – вот чего потребует победа. Но давай не начинать действовать, если мы не намереваемся победить. Если хочешь выйти из игры, давай сделаем это сейчас.

– В любом случае мы не можем проиграть, – сказал я, вставляя новую дискету с данными в дисковод своей машины. – До тех пор, пока ДН может наброситься и отобрать первую копию любой рукописи из моего компьютера, не имеет смысла писать. Но я же могу написать целый вагон протестов против вырубки леса! Правительство не конфискует то, что я напишу... мы будем посылать его прямо ему. Столкновение Комитетов – вот как я сейчас это вижу. Прежде чем ДН решится отобрать мои деньги, я расходую их на борьбу с КЗР!

Она засмеялась.

– Иногда я верю тебе. Возможно, действительно не существует несправедливости.

Наши приоритеты изменились. Наша работа остановилась, когда мы усердно принялись за изучение материалов. На нашем рабочем столе, на кухонном столе и на кровати были свалены тысячи страниц данных о лесных ресурсах, системе вырубки-восстановления насаждений, эрозии почв, восстановлении почв, сохранении грунтовых вод, изменениях в климате, угрозе исчезновения видов, социоэкономических аспектах лесной промышленности в их связи с преимуществами от анадромного разведения рыбы на прилегающих к лесу участках, защите прибрежных зон водоемов, коэффициентах теплопроводности гранитных почв и законах, законах, законах. Книги законов. Национальная программа по защите окружающей среды, Федеральная земельная политика и Закон об использовании земельных ресурсов. Постановление о защите исчезающих видов растений и животных, НАТЛП (Национальная ассоциация торговцев лошадиными подковами), ФАКЗВ (Федеральная администрация по контролю за загрязнением воды), АА (Автомобильная ассоциация), СЧВ (Стандарты на чистоту воды). Постановление N516 МДП (Департамента по промышленности). Законы выпрыгивали со страниц и через наши пальцы попадали в компьютеры; записывались с помощью электронов, кодов и ссылок на ячейки памяти, заполняли дискету за дискетой, которые дублировались в сетевых банках данных на случай, если с нами или с домом, где мы работали, что-то произойдет.

Когда мы собрали достаточно убедительной информации, мы начали встречаться с соседями. Присоединившись к Дениз Финдлейсан и Чанту Томасу, которые сражались в одиночку до того, как мы пришли на помощь, все вместе мы стали требовать содействия от других.

Большинство жителей долины не хотели впутываться... и как хорошо я понимал их позицию!

– Никому никогда не удавалось остановить правительственную лесоторговлю, – говорили они. – Ничто не может остановить КЗР от заготовки леса там, где он захочет его заготавливать.

Но когда они узнавали то, что узнали мы, что превращение лесов в пустыни противозаконно, мы обнаружили себя среди членов движения за сохранение леса, которых насчитывалось более семисот человек. Наше домашнее укрытие на природе стало штаб-квартирой, а наш маленький пригорок – муравейником, куда наши союзники приходили и уходили в любое время суток, чтобы получать и давать данные для компьютеров.

Я познакомился с Лесли, которой раньше никогда не видел: полная сосредоточенность на сегодняшних делах; никаких улыбок, никаких личных вопросов; однонаправленная полная концентрация ума.

Снова и снова она говорила нам:

– Эмоциональные воззвания не помогут: «Пожалуйста, не рубите прелестных деревьев, не надо портить ландшафт, не давайте животным гибнуть». Все это ничего не значит для Комитета по земельным ресурсам. Но и не угрожайте тоже: «Мы защитим деревья броней, мы застрелим вас, если вы попытаетесь убить лес». Это приведет к тому, что они будут заготавливать лес под защитой Армии. Единственное, что может остановить правительство, – это юридические действия. Когда мы будем знать законы лучше, чем они, когда они поймут, что мы подадим в суд и выиграем дело, когда мы докажем, что они нарушают федеральное постановление, – только тогда рубка леса прекратится.

Мы пытались вести переговоры с КЗР.

– Не надейтесь на понимание с их стороны, – сказала она. – Ждите от них оговорок, уловок, обещаний типа мы-не-будем-этого-больше-делать. Но диалог с ними нам следует поддерживать. – Она была права в каждом своем слове.

– Лесли, я не могу поверить в эти слова! Ты читала их? Директор медфордского КЗР сидел и разговаривал с нами!

Все это записано, слушай:

Ричард: Вы хотите сказать, что вам нужно убедиться в массовости протеста против вырубки, или же для вас совсем не важно, что говорят люди?

Директор: Если вы спрашиваете это у меня лично, я отвечаю, что скорее всего число людей не играет роли.

Ричард: А если бы там было сорок тысяч подписей, если бы все население Медфорда, штат Орегон, запротестовало против продажи леса, это бы тоже ничего не значило?

Директор: Для меня – ничего.

Ричард: Если бы возражения выдвигали специалисты по лесному хозяйству, вы бы прислушались к ним?

Директор: Нет. Меня не волнуют выкрики из толпы.

Ричард: Нам бы хотелось узнать, что заставляет вас с такой уверенностью продолжать свое дело, не обращая внимания на общественный протест?

Директор: Ведь это же наша работа.

Ричард: Изменилось ли что-либо в продаже леса в связи с недовольством людей?

Директор: Нет. Никогда.

Она почти не мигая смотрела на дисплей своего компьютера.

– Хорошо. Запиши это под названием Недостаточно правильные убеждения. На диск номер двадцать два, после файла Торговля нарушает Национальный закон о защите окружающей среды.

Редко когда у нее возникала злоба на наших недоброжелателей. Она собирала такие свидетельства в файлах как документы для передачи дела в суд.

– А что, если бы мы были медиумами, – сказал я ей однажды, – и точно знали как и когда директор закончит свою жизнь? Если бы мы знали, что ему осталось жить два дня – а послезавтра несколько тонн колод скатится с грузовика и раздавит его? Отразилось бы это на том, как мы сейчас думаем о нем?

– Нет, – сказала она.

Те деньги, которые ДН не согласился принять, пошли на публикацию брошюр по специальным вопросам: «Предварительный обзор качества воды речек Грауз и Мьюл, а также ручьев, протекающих в ущельях Уотерз и Хэнли, которые являются притоками реки Малых Яблочных Ворот, относящейся к бассейну реки Бивер в округе Джексон, штат Орегон», «Отчет о предполагаемых последствиях действий, намеченных в плане по заготовке лесоматериалов в промышленной зоне реки Грауз, в связи с их опасностью для животных и растений леса и водоемов», «Экономический обзор продажи леса из зоны реки Грауз». И еще восемь трудов с такими же бросающимися в глаза заглавиями.

Бывало, мы стояли на нашем небольшом холме и смотрели на лес. Он бессмертен, как горы, думали мы раньше. Теперь мы видели, что это – уязвимая семья растений и животных, которые живут вместе согласованно и гармонично, находясь под угрозой лезвия бензопилы на грани исчезновения вследствие нелепой вырубки.

– Держитесь, деревья! – кричали мы лесу – Держитесь! И не беспокойтесь! Мы обещаем, что остановим их.

Иной раз, когда нам приходилось туго, мы просто бросали беглый взгляд в окно, отводя глаза от наших компьютеров.

– Мы делаем все, что в наших силах, деревья, – бормотали мы.

Эпплы стали для нас тем, чем кольты являются для боевиков. КЗР дает общественности тридцать дней для того, чтобы опротестовать каждый новый проект по заготовке леса, а затем колеса начинают вращаться, и лес погибает. Он ожидает получить от двух до десяти страниц возмущенных заявлений от граждан, умоляющих о снисхождении к окружающей среде.

От нас – от нашей организации и ее персональных компьютеров – они получили шестьсот страниц фактических материалов, подтвержденных с самых разных сторон. Это были сведения о подобных делах и примеры восторжествовавшего правосудия – всего три тома. Копии были отправлены сенаторам, представителям президента и печатным изданиям.

Постоянная, поглощающая все время борьба продолжалась двенадцать месяцев. Это был поединок с Комитетом по земельным ресурсам.

Все мои аэропланы были проданы. Впервые за всю мою взрослую жизнь проходили недели, а потом месяцы, в течение которых я ни разу не летал на аэроплане, ни разу не отрывался от земли. Вместо того, чтобы взирать на все сверху из красивых, свободных самолетов, я поднимал глаза вверх, чтобы посмотреть на них, вспоминая, как много для меня когда-то значило – летать. Вот как себя чувствует земное пресмыкающееся! Бр-р-р!

Вдруг однажды в среду в подтверждение упрямой уверенности Лесли и к моему величайшему удивлению правительство прекратило заготавливать лес.

– Продажа лесоматериалов связана с такими серьезными нарушениями юридических основ деятельностью КЗР, что ее нельзя допустить в законном порядке, – прокомментировал в прессе орегонский представитель государственного директора КЗР. – Для того, чтобы наши действия соответствовали всем постановлениям, мы можем лишь прекратить заготовку и отказать всем заказчикам.

Местный директор КЗР не погиб в результате падения колод. Он и его ближайший менеджер были переведены из нашего штата на другие административные должности.

Празднование нашей победы выразилось в двух предложениях.

– Пожалуйста, не забывай этого, – сказала мне Лесли, тогда как ее компьютер остывал впервые за все время с начала нашей кампании. – Правительственная пропаганда говорит: «Ты не можешь протестовать против государственных учреждений». Но когда люди решаются на борьбу с государственными учреждениями, всего лишь несколько маленьких людей против чего-то огромного, которое поступает неправильно, ничто – ничто! – не может помешать им победить!

Затем она упала на кровать и проспала три дня. (С. 277-284).

Брак

Я знал, что она это знает, но ловил себя на том, что снова и снова говорю ей, что люблю ее. Мы ходили под руку как влюбленные по городским тротуарам, гуляли, взявшись за руки, в лесу. Поверил ли бы я в прежние годы, что буду несчастным, если буду идти, не прикасаясь к ней?

Было похоже на то, что наш брак сработал вопреки ожидаемому – вместо того, чтобы стать холоднее и отдаленнее друг от друга, мы сближались, и наши отношения становились все более теплыми.

– Ты предрекал скуку, – иногда серьезно произносила она.

– А где наша взаимная потеря уважения? – настаивал я.

– Скоро уже воцарится тоска, – говорили мы друг другу. То, что раньше вызывало у нас благоговейный страх, стало темой для бесхитростных шуток, которые вызывали у нас веселый смех.

С каждым днем мы узнавали друг друга лучше, и наш восторг и радость от совместной жизни тоже возрастали.

Мы фактически жили совместно уже четыре года со времени начала нашего эксперимента, принадлежа исключительно лица, друг другу, когда рискнули предположить, что мы и есть родные души. (С. 288-289).

Христиане

Христиане не совершенны, им просто прощают. (С. 289).

США

– Теперь если вы оба распишетесь вот здесь...

Мы расписались. <...>

– О’кей. Я объявляю вас мужем и женой. (С. 290).

Ведя машину, я повернулся к Лесли на секунду и сказал:

– Ты чувствуешь какие-то изменения сейчас? Ты чувствуешь себя более замужем, чем раньше?

– Нет. А ты?

– Чуть-чуть. Что-то изменилось. Минуту назад в этом прокуренном домике мы сделали то, что наше общество считает Подлинной Вещью. Все, что мы делали до этого, не играло никакой роли, это были просто наши совместные радости и горести. Подписать бумагу – вот что важно. Возможно, теперь я чувствую, что одной областью, куда правительство могло бы сунуть свой нос, стало меньше. И знаешь, что мне кажется? Чем более я обучаюсь, вук, тем меньше мне нравится правительство. Или это только наше такое?

– Присоединяйся к толпе, дорогой мой. Бывало, у меня выступали слезы на глазах, когда я видела государственный флаг, так я любила свою страну. Я была счастлива, что живу здесь, я думала, я не должна лишь пользоваться этим, я должна тоже что-то делать – участвовать в выборах, поддерживать демократические процессы!

Я многому научилась и постепенно начала понимать, что вещи не совсем похожи на то, что мы о них узнаем внешне: американцы – не всегда самые лучшие ребята; наше правительство не всегда поддерживает свободу и справедливость!

Война во Вьетнаме подогрела меня, и чем больше я занималась... я просто не могла поверить, что Соединенные Штаты выступают против выборов в чужой стране потому, что мы знаем, что результат будет не в нашу пользу Америка поддерживает марионеточного диктатора; американский президент публично заявляет, что мы ведем войну не потому, что добиваемся справедливости во Вьетнаме, а потому что хотим получить его олово и вольфрам!

Я свободна протестовать, думала я. Поэтому я присоединилась к мирной манифестации, законной ненасильственной демонстрации протеста. Мы не были безумцами, мы не были грабителями, которые сбрасывали зажигательные бомбы, мы были самыми честными людьми Лос-Анжелеса: юристами, врачами, родителями, учителями, бизнесменами.

Полиция преследовала нас, будто мы были бешеными собаками, до крови избивая нас дубинками. Я видела, как они били матерей, которые держали на руках младенцев, я видела, как они вышибли дубинками человека из инвалидной коляски, и как кровь текла по тротуару! И это Город Лос-Анжелес!

Этого не может быть, продолжала думать я! Мы – американцы, и нас атакует наша собственная полиция! Я убежала, когда они начали бить меня, и я не знаю, что там происходило дальше. Какие-то друзья взяли меня к себе домой.

«Хорошо, что меня не было там, – подумал я. – Моя несдержанность так хорошо спрятана во мне, но я бы там озверел от ярости».

– Когда я видела фотографию в газете, где полиция расправляется с толпой, я обычно думала, что они сделали нечто ужасное и заслужили такого обращения, – продолжала она. – В тот вечер я поняла, что даже в нашей стране для того, чтобы провиниться, достаточно не согласиться с правительством. Они хотели войны, а мы нет. Поэтому они нас поколотили!

Я сидел в напряжении и дрожал, это ощущалось в руках, которые управляли машиной.

– Вы представляли серьезную опасность для них, – сказал я, – тысячи законопослушных граждан, говорящих «нет» войне.

– Война. Мы расходуем так много денег для того, чтобы убивать и разрушать! Мы оправдываем это тем, что называем это обороноспособностью, запугивая другие народы и вызывая ненависть у жителей тех стран, которые мы не любим. Когда они хотят, чтобы у них было лучшее правительство, мы не поддерживаем их, а когда они слишком слабы, мы порабощаем их. Самоопределение у нас, а не у них.

Разве это хороший пример? Многое ли мы делаем из сострадания или понимания других людей? Сколько мы расходуем на мир?

– Половину того, что идет на войну? – спросил я.

– Если бы так! Нам мешает наш лицемерный склад ума, который говорит: «Бог заботится о нашей стране». Она является препятствием для согласия во всем мире. Она натравливает людей друг на друга! «Бог заботится о нашей стране», «закон на страже порядка» – вот откуда разгон демонстраций в Городе века.

Если бы в мире была какая-то другая страна, куда бы я могла уехать, думала я раньше, я бы все равно не уехала. И какой бы она ни была бандитской, руководимой страхом, – это лучшая страна из всех, что я знаю.

Я решила остаться и попытаться помочь ей расти.

«И ты ее по-прежнему любишь, хотел было сказать я».

– Знаешь, чего мне больше всего не хватает? – спросила она.

– Чего?

– Смотреть на флаг и гордиться им. (С. 291-293).

Секс

– У меня была в ходу гипотеза, почти теория, до того как ты прекратила поиски. Вот она: красивые женщины почти равнодушны к сексу.

Она засмеялась от удивления.

– О, Ричард, ты шутишь! Правда?

– Правда. – Меня охватили противоположные желания. Я собрался рассказать ей, но в то же время я хотел продолжать ощущать ее прикосновение. Всему свое время, думал я, всему свое время.

– Знаешь, что неверно в твоей гипотезе? – спросила она.

– Думаю, что в ней все верно. Но есть исключения, и ты – спасибо Творцу – одно из них. А в общем случае дело обстоит так: красивые женщины устают от того, что их рассматривают в качестве сексуальных объектов. В то же время они знают, что их достоинства этим исчерпываются, поэтому их переключатели срабатывают на выключение.

– Занятно, но неправильно, – сказала она.

– Почему?

– Детская наивность. Переверни наоборот. Согласно моей теории, Ричард, привлекательные мужчины почти равнодушны к сексу.

– Чепуха! Что ты хочешь этим сказать?

– Слушай: «Я защищена от привлекательных мужчин как крепость, я холодна к ним, я не подпускаю их к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки, не отвожу им никакой роли в моей жизни, и после этого всего начинает почему-то казаться, что они не получают такого удовольствия от секса, как мне бы хотелось…».

– Неудивительно, – сказал я и при виде разлетающихся обломков моего разгромленного предположения понял, что она имеет в виду.– Неудивительно! Если бы ты не была так холодна к ним, вукнесс, если бы ты чуть-чуть открылась, дала им понять, как ты себя чувствуешь, что ты думаешь, – ведь в конце концов ни один из нас, по-настоящему привлекательных мужчин, не хочет, чтобы к нему относились как к секс-машине! Вот и получается, что если женщина дает нам почувствовать чуть-чуть человеческого тепла, выходит совсем другая история!

Она переместила свое тело очень близко к моему.

– Класс? – сказала она. – И какова мораль этой басни, Ричард?

– Там, где отсутствует душевная близость, идеального секса быть не может, – сказал я. – Такова мораль, учитель?

– Каким мудрым философом ты становишься!

– И если кто-то постигает это, и если он находит того, кем восторгается, кого любит, уважает и искал всю свою жизнь, разве не может оказаться, что он находит тем самым самую уютную постель для себя? И даже если тот, кого он нашел, оказывается прекрасной женщиной, не может ли оказаться, что она будет уделять очень много внимания сексуальному общению с ним и будет наслаждаться радостями физической близости в той же мере, что и он сам?

– Вполне возможно, что в той же мере, – засмеялась она. – А может быть, даже больше!

– Учитель! – воскликнул я – Не может быть!

– Если бы ты мог побыть женщиной, ты бы многому удивился.

Мы – молодожены – касались друг друга и разговаривали в течение всей ночи, так что разрушающиеся стены, закаты империй, столкновения с правительством и банкротство – все это просто утратило всякий смысл. Это была одна ночь из многих, поднимающаяся из прошлого, возвышающаяся над настоящим и устремляющаяся в мерцающее будущее.

«Что самое важное в любой выбранной нами жизни? – думал я. – Может ли все быть таким простым и сводиться к близости с тем, кого мы любим?»

За исключением тех часов, когда мы ссорились друг с другом в пустыне или умирали от усталости, сидя за компьютерами, все, что мы делали, было окружено слабо сияющей аурой эротичности. Короткий быстрый взгляд, едва заметная улыбка, легкое прикосновение – все это доставляло нам радость на протяжении всего дня.

Одной из причин, по которой я годами раньше стремился завязать новые отношения, была моя нелюбовь к продолжению встреч, когда утонченная эротическая аура развеивалась. Я восхищался, что в отношениях с этой женщиной электризующий эффект не прекращался. Постепенно моя жена становилась все более прекрасной, выглядела все более привлекательной и нежной.

– Все это субъективно, не так ли? – спросил я, теряясь в плавных очертаниях и золотистом сиянии.

– Да, это так, – ответила она, зная, о чем я думаю. Наша телепатия не была основана на методах, она случалась спонтанно, и каждый из нас нередко знал, что на уме у другого.

– Кто-то другой посмотрел бы на нас и отметил, что мы не изменились, – сказала она, – что мы те же самые, что и раньше. Но в тебе есть что-то, что кажется мне все более и более привлекательным!

Так и есть, думал я. Если бы мы друг для друга не менялись, нам с вами давно стало скучно! (С. 296-298).

Любовь, брак и жизнь

Я прожил жизнь в поисках этой женщины, думал я. Я говорил себе, что мое призвание в том, чтобы быть вместе с ней снова.

Я ошибался. Найти ее не было целью моей жизни, это было начало начал. Только когда я нашел ее, моя жизнь приобрела смысл.

И вот вопрос: «А что теперь? Что вы вдвоем собираетесь изучать в мире любви?» Я так сильно изменился, думал я, и это лишь самые первые шаги.

Подлинные истории любви не заканчиваются никогда. Единственная возможность узнать, что случается в «жили-долго-и-счастливо-потом» с идеальным супругом, состоит в том, чтобы прожить ее самому. Вначале, конечно, завязывается роман, и главную роль в нем играет эротический восторг влюбленности.

А что потом?

Затем дни и месяцы непрекращающихся разговоров, радость встречи после стольких столетий жизни вдали друг от друга. Что ты делал тогда? Что ты подумал? Чему ты научился? Как ты изменился?

А что потом?

Каковы твои самые сокровенные надежды, мечты, желания, твои самые настоятельные если-только, которые должны осуществиться? Каковы твои самые до невозможности прекрасные представления об этой жизни, какие только ты можешь себе вообразить? А вот мои, и они соответствуют друг другу как солнце и луна в нашем небе, и вместе мы сможем воплотить их в жизнь!

А что потом?

Как много всего можно познать вместе! Как много всего можно передать друг другу! Иностранные языки и искусство перевоплощения; поэзия, драматургия и программирование компьютера; физика и метафизика; парапсихология, география, приготовление пищи, история, изобразительное искусство, экономика, резьба по дереву, музыка и ее происхождение; самолеты, корабли и история парусного мореходства; политическая деятельность и геология; смелость и домашний уют, и полевые растения, и лесные животные; умирание и смерть; археология, палеонтология, астрономия и космология; гнев и раскаяние; писательство, металлургия, прицельная стрельба, фотографирование и защита, от солнца; уход за лошадьми, инвестирование, книгопечатание, щедрость и благодарность, винд-серфинг и дружба с детьми; старение, уход за землей, борьба против войны, духовное и психическое исцеление; культурный обмен и кинорежиссура; солнечные батареи, микроскопы и переменный ток; как играть, спорить, пользоваться косметикой, удивлять, восхищать, одеваться и плакать; как играть на пианино, флейте и гитаре; как видеть скрытый смысл, вспоминать другие жизни, прошлое и будущее; как получать ответы на любые вопросы, исследовать и изучать; как собирать данные, анализировать и делать выводы; как служить и помогать, читать лекции и быть слушателем; как смотреть и касаться, путешествовать во времени и встречать себя в других измерениях; как создавать миры из мечты и жить в них, изменяясь.

Лесли улыбнулась во сне.

А что потом? Думал я. А потом еще больше, все время больше и больше постигать тому, кто любит жизнь. Учиться, заниматься, отдавать приобретенное другим любителям жизни и напоминать им, что мы не одиноки.

А что потом, когда мы прожили наши мечты до конца, когда мы устали от времени?

А потом: Жизнь есть!

Помнишь? Помни, что Я ЕСТЬ! И ТЫ ЕСТЬ! И ЛЮБОВЬ! ЭТО ВСЕ, – И ЭТО САМОЕ ГЛАВНОЕ!

Это и есть то-что-потом!

Вот почему истории любви не кончаются! Они не кончаются потому, что не кончается любовь!

В то утро, совершенно внезапно на протяжении ста секунд я знал как просто соединяется Всё-Что-Есть. (С. 309-310).

Вот ключ. Ищите такого любовника, который бы становился лучше с каждым днем, восторг от которого был бы все более ярким, а доверие к которому росло бы вопреки невзгодам.

Я поняла, что сокровенная близость и радость возможны для меня только с этим одним мужчиной. Я раньше думала, что такая близость и счастье были моими особенными требованиями, качествами лишь моей родной души. Но сейчас мне кажется, что каждый может так же, но отчаивается найти для себя их воплощение в человеке и поэтому довольствуется малым. Как мы можем требовать близости и радости, если самое лучшее из всего, что нам известно, – это мимолетный любовник и поверхностное счастье?

Однако глубоко в наших сердцах мы знаем, что мимолетный любовник не согреет, а поверхностное счастье перерастет в беспричинную грусть и навязчивые мысли: «Действительно ли в моей жизни есть, любовь? Можно ли жить как-то иначе? И вообще, почему я оказался здесь?». Сердцем мы знаем, что должно быть что-то большее, и стремимся к тому, чего еще не нашли.

Часто бывает так, что один из супругов тянется вверх, тогда как другой тормозит развитие. Один идет вперед, а другой делает все для того, чтобы на каждые два шага в избранном направлении приходилось три шага назад. Лучше учиться счастью в одиночестве, думала я, любить своих друзей и свою кошку, лучше ждать родную душу, которая все не приходит, чем согласиться на жалкий компромисс.

Родная душа – это тот, у кого есть ключи от наших замков, и к чьим замкам подходят наши ключи. Когда мы чувствуем себя настолько в безопасности, что можем открыть наши замки, тогда наши самые подлинные «я» выходят навстречу друг другу, и мы можем быть полностью и искренне теми, кто мы есть. Тогда нас любят такими, какими мы есть, а не такими, какими мы стараемся быть. Каждый открывает лучшие стороны другого. И невзирая на все то, что заставляет нас страдать, с этим человеком мы чувствуем благополучие как в раю. Родная душа – это тот, кто разделяет наши глубочайшие устремления, избранное нами направление движения. Если мы вдвоем подобно воздушным шарикам движемся вверх, очень велика вероятность того, что мы нашли друг в друге нужного человека. Родная душа – это тот, благодаря кому вы начинаете жить подлинной жизнью. (С. 338-339).

– Ваши мнения совпадают с его мнениями? – спросил следующий человек из аудитории. – Бывают ли у вас разногласия?

– Бывают ли у нас разногласия? – повторила она. – Очень редко. Чаще наоборот, он включает погромче радио, и я обнаруживаю, что он – единственный из известных мне людей, кто обожает слушать мелодии, исполняемые на волынке. Он – единственный, кроме меня, кто может слово в слово пропеть со мной песенку «Одинок я, одинок» из истории Tubbу the Tuba, которую помнит еще с детских лет. <...>

В конечном счете не имеет значения, соглашаемся мы или нет, или кто из нас прав. Важно то, что происходят между нами... всегда ли мы меняемся, растем ли мы и любим ли друг друга еще сильнее. Вот что имеет значение.

– Можно ли вставить словечко? – спросил я.

– Пожалуйста.

– Вещи, окружающие нас, – дома, работа, машины – все это обрамление, декорации для нашей любви. Вещи, которые принадлежат нам, наши жилища, события наших жизней – это пустые декорации. Как легко погнаться за оправой и забыть об алмазе! Единственное, что имеет значение в конце нашего пребывания на земле, это то, как сильно мы любили, каким было качество нашей любви. (С. 340).

Соединило счастье нас,
Но каждый целый мир припас,
Свой мир построил из любви, достоинств, радостей, ошибок.
Мы – части счастья одного.
Прощай – не значит ничего,
И в расстояньях смысла нет...

...И я спала в Стране Улыбок...

(С. 349, из стих. «Сияющая синь»).

Жизнь и сознание

Единственная реальность – Жизнь!

Жизнь дает сознанию возможность выбирать неформу или одну из бесконечного разнообразия триллионов форм – любую, которую оно может себе вообразить. <...>

Сознание может забыть себя, если оно захочет этого. Оно может изобрести пределы, творить вымысел, оно может представить себе, что существуют галактики, вселенные и вселенные вселенных, черные дыры и белые дыры, большие взрывы и стабильные состояния, солнца и планеты, астральные и физические пространства. Все, что оно воображает, оно видит: войну и мир, болезни и здоровье, жестокость и доброту.

Сознание может в пространстве трех измерений принять форму официантки, которая станет пророком и увидит Бога; оно может быть маргариткой, заклинателем духов, бипланом на лужайке, оно может быть авиатором, который только что проснулся и любуется улыбкой своей спящей жены; оно может быть котенком Долли, который вот-вот запрыгнет на кровать, чтобы попросить – мяу! – свой сегодняшний завтрак.

И в любой момент, когда оно этого пожелает, оно может вспомнить, кто оно, оно может вспомнить реальность, оно может вспомнить Любовь. В этот миг все меняется... (С. 311).

Кошки

Долли припала к земле, как пуховой шарик, наполовину прикрыла голубые свои глаза серо-коричневой шерстью, прыгнула и перебила ниточку букв, которая тянулась за моей ручкой как мышиный хвостик, ударом оттолкнув руку от страницы.

– Долли, нет! – прошептал я сердито.

Ты не дал мне позавтракать! Я съем твою ручку...

– Долли, ну уйди! Брысь!

Ручки не даешь? – сверкнула она глазами. Тогда я съем твою РУКУ!

– Долли!

– Что у вас здесь происходит? – сказала Лесли, проснувшаяся от нашей возни, и пошевелила пальцами под одеялом. Не прошла и сотая доля секунды, как маленькое создание кубарем кинулось в атаку – иголочки зубов, двадцать острых когтей тут же были брошены на поединок с новым врагом котят.

– Котёнище Долли намекает нам, что пора начинать новый день, – вздохнул я, наблюдая сражение в самом разгаре. (С. 311-312).

Большой белый длинношерстный персидский кот Ангел, весивший шесть фунтов, вскочил на кровать. Он тяжело, будто в нем было шесть тонн, направился к Лесли и, мурлыча от удовольствия, растянулся на раскрытой перед ней книге.

– Прекрасно. Эта глава особенно интересна. Она говорит: мур-мур-мур-ГЛАЗА-НОС-ГЛАЗА-МУР-мур, когти и хвост. Ангел, слушай, мои слова Ты мне мешаешь значат для тебя что-нибудь? А слова Ты улегся на мою книгу?

Кот своим сонным взглядом ответил ей «нет» и замурлыкал еще громче.

Лесли переместила пушистого зверя себе на плечо, и мы читали некоторое время молча. (С. 318).

Любовь и инкарнации

Картины забытых снов, фрагменты жизней, затерявшихся в прошлом и будущем, засияли как цветные слайды перед моими глазами, щелк, щелк, щелк...

Женщина, которая находится сейчас на кровати рядом со мной, та, к которой я могу прямо сейчас протянуть руку, чьего лица я могу коснуться, – это она погибла вместе со мной в резне в колониальной Пенсильвании. Это та же самая женщина. Она – то дорогое мне смертное существо, к которой я устремлялся десятки раз, следуя невидимому повелению, и которая была повелителем для меня. Она – это ива, чьи ветви переплелись с моими; она – это клыки, бесчисленное число раз вступающие в кровавую грызню с волками, спасая от них своих детенышей; она – это чайка, которая повела меня за собой в небо; она – светящийся призрак на дороге в Александрию; она – серебряное воплощение Беллатрикской Пятерки; инженер комического корабля, которого я буду любить в своем отдаленном будущем; богиня цветов из моего удаленного прошлого.

...щелк, щелк, еще раз щелк; картины, картины, снова картины.

Почему я так очарован и испытываю такую радость лишь от ее поворота мысли, лишь от очертания ее лица или груди, лишь от веселого света в ее глазах, когда она смеется?

Потому что эти уникальные очертания и сияние, Ричард, мы несем с собой из жизни в жизнь. Это наши отличительные знаки, скрытые в глубине нашего сознания под всем тем, во что мы верим, и, ничего не зная о них, мы вспоминаем их, когда встречаемся снова! <...>

Снова и снова и снова мы тянемся друг к другу, потому что нам есть чему научиться вместе – это могут быть тяжелые уроки, а могут быть и счастливые.

Как я могу это знать, почему я так непоколебимо убежден, что смерть не разлучает нас с теми, кого мы любим?

Потому что ты, кого я люблю сегодня потому что она и я умирали уже миллионы раз до этого, и вот мы снова в эту секунду, в эту минуту, в этой жизни снова вместе! Смерть не более разлучает нас, чем жизнь! Глубоко внутри души каждый из нас знает вечные законы, и один из них состоит в том, что мы всегда будем возвращаться в объятия того, кого мы любим, независимо от того, расстаемся ли мы в конце дня или в конце жизни. <...>

Единственное, что не заканчивается, – это любовь! <...>

Перед возникновением вселенной... До Большого взрыва были мы! 

До всех Больших Взрывов во все времена и после того, как эхо последнего из них затихнет, есть мы. Мы танцуем во всех феноменах, отражениях, везде, мы – причина пространства, творцы времени.

Мы – МОСТ ЧЕРЕЗ ВЕЧНОСТЬ, возвышающийся над морем времени, где мы радуемся приключениям, забавляемся живыми тайнами, выбираем себе катастрофы, триумфы, свершения, невообразимые происшествия, проверяя себя снова и снова, обучаясь любви, любви и ЛЮБВИ!

  (С. 313-315).

Книги

Мы долго не ложились спать. Лесли была погружена в чтение Книги о пассивном использовании солнечной энергии: расширенное издание для профессионалов на трехсотой с чем-то странице.

Я закрыл Историю револьверов Кольта, положил ее на стопку, которая называлась «Прочитано» и взял верхнюю книгу из кучи «Что-читать-дальше».

Как наши книги хорошо характеризуют нас, думал я. Возле кровати со стороны Лесли лежало: Полное собрание стихов И.И. Каммингса, Глобальный отчет для президента о перспективах развития до 2000 года. От беспорядка к бережливости. Биография Авраама Линкольна, написанная Карлам Сэндбергом, Единороги, которых я знаю. Это мгновение вечности. Неурожайные годы. Барышников работает, 2081 американский кинорежиссер.

С моей стороны: Мастера танца в стиле ву-ли, Рассказы Рэя Брэдбери, Одиссея авиатора. Заговор под водой, Интерпретация квантовой механики с точки зрения теории о множественных вселенных. Съедобные дикорастущие растения Запада, Использование дополнительных обтекателей для стабилизации полета аэропланов. Когда я хочу быстро понять человека, мне достаточно лишь взглянуть на его книжную полку. (С. 316). 

Револьвер Кольта. Дежавю

– <...> Ты знаешь, что без револьверов Кольта в этой стране на сегодняшний день насчитывалось бы сорок шесть, а не пятьдесят штатов?

– Мы украли четыре штата, угрожая им дулом пистолета?

– Это полнейшая чепуха, Лесли. Не украли. Одни защитили, другие освободили. И не мы. Ты и я не имеем к этому никакого отношения. Но больше чем сто лет назад, для людей, которые жили тогда, кольт был грозным оружием. Это – многозарядный револьвер, который стреляет быстрее, чем любая винтовка, и точнее, чем большинство других видов оружия. Я всегда хотел иметь морской кольт-1851. Глупо, правда? Образцы стоят очень дорого, но Кольт производит точные копии.

– Что ты будешь делать с такой вещью? <...>

– А, с кольтом? Сколько я себя помню, у меня к нему какое-то странное отношение. Когда я понимаю, что у меня его нет, я чувствую себя как бы голым, уязвимым. Это старая привычка быть не дальше чем на расстоянии вытянутой руки от него, но я никогда даже не прикасался ни к одному кольту. Разве это не странно? <...>

Как часто нас уводят обратно в прошлое вещи или детали предметов, старые машины, дома, местности, которые мы без всякой причины страстно любим или жутко ненавидим. Жил ли когда-либо человек, у которого не было магнетического притяжения к другим местам или приятного домашнего ощущения по отношению к другим временам? Я знал, что один человек из моих прошлых воплощений сжимал рукоятку медно-голубого железного патентованного револьвера «кольт». Было бы забавно узнать когда-нибудь, кем был этот человек. (С. 316-317).

Интуиция. Другие измерения. Иегова

Я знаю интуитивно, например, что мы рождены для светлой жизни, а не для слепой смерти. Я знаю, что мы не заперты на нашей планете и не отделены от других измерений пространства и времени. Мы не обречены бесконечно кружиться среди миллионов хороших и плохих изменяющихся сиюминутных обстоятельств. Идея о том, что мы – лишь физические существа, пришла к нам из лабораторий, где простейшие бактерии беспомощно плавают в колбах в питательном растворе. Эта идея противоречит моей интуиции, она топчется по ней, как человек в футбольных бутсах по газону.

Еще больше мне не нравится идея о том, что мы сотворены ревнивым Богом, который соткал нас из пыли и поставил перед выбором между поклонением и молитвами и вечными адскими муками. Ни одна фея сна никогда не приносила мне таких идей. Само представление о сотворении мне кажется неверным. (С. 337).

Знания от Сверх-Я и вербализация

Я получаю ответы лишь от своего внутреннего Я – того внутреннего Я, которому раньше я боялся доверять. Когда-то я должен был плавать как кит, набирая в рот для фильтрации огромные количества морской воды, и выбирать из того, что писали, думали и говорили другие, крохи знания размером с планктон, которые согласовывались с тем, во что я хотел верить. Все, что объясняло хоть как-нибудь уже известное мне интуитивно, было истинным, то есть тем, чего я искал. <...>

Мало-помалу, думал я, мы восстанавливаем сознательное понимание того, что мы уже знаем от рождения: истинно все то, во что желает верить наше высшее внутреннее Я. Однако наш сознательный ум не находит покоя, пока не сможет объяснить это с помощью слов.

Прежде чем я стал догадываться об этом, уже несколько десятилетий назад у меня была способность получать ответы на все свои мысленные вопросы. <...>

Где я беру свои безумные идеи? Ответ: у феи снов, у феи прогулок, у феи мытья под душем. Феи книг. А в последние несколько лет – у своей жены. (С. 337-338).

Небо, облака

Сияющая синь
Авторский перевод Юлии Винцюк
В тиши рассветного огня
По мере наступленья дня
Сияющая синь росла подобно ощущенью счастья,
Из светлой, нежно-голубой,
До самой сине-колдовской.
И вот мы в белых облаках, у восхищения во власти.

Восторг и радость до краев
Наполнившие чашу снов,
Нас до заката увлекли в ту розовость, что дышит лаской.
Мы расстаемся ради встреч.
Едины светом пылких свеч,
Душа Земли, Душа Небес зажглись желанной доброй сказкой. (С. 349).

Луна

Когда из моего окна
Вдруг улыбнулась мне Луна,
Малышка из владений тьмы искрилась в стороне от ночи.
Я улыбнулась ей в ответ
И свой поведала секрет
О том одном ее пути, пути небесно-синем очень...

(С. 349, из стих. «Сияющая синь»).

Р.Д. Бах
Единственная

Bыписки сделаны из полиграфической книгиБ.

Квантовая механика и Мультиверсум
Армейская авиация. Война. Водородные бомбы на Киев и Лос-Анджелес
Выбор. Идеалы и идеи. Реализация истинного «я»
Аттила
Ненужность новых религий
США и СССР. Перестройка
Ядерный удар по Москве
Зооцелительство. Экологическая катастрофа. Человечность и суперкомпютеры
Мультиверсум
Эйнштейн. Физика
Воплощения. Телевизор
Океан
Автомобиль. Путешествия
Электронные нации (интернет-сообщества)
Границы личности
Энергия и мысль

Квантовая механика и Мультиверсум

однажды ко мне странным образом попала в руки маленькая удивительная книжка по физике: «Интерпретация квантовой механики, с точки зрения множественности миров». Существует множество миров, утверждает она. Каждый миг привычный нам мир расщепляется на бесконечное множество других миров с отличающимися друг от друга прошлым и будущим.

С точки зрения квантовой механики, не исключена возможность, что Ричард, решивший убежать от Лесли, не исчез на том жизненном перекрестке, после которого так круто изменилось направление всей моей жизни. Он существует и теперь, только уже в альтернативном мире, движущемся параллельно нашему. В том мире Лесли Парриш тоже выбрала иную жизнь: Ричард Бах вовсе не ее муж, она ушла от него, узнав, что ее ждут не обещанные им любовь и радость, но бесконечное горе.

После Множественности миров мое подсознание по ночам постоянно выдавало мне текст этой книжки и разрушало мой сон.

– А вдруг ты найдешь путь в эти параллельные миры, – нашептывало оно. – Вдруг ты сможешь встретить Лесли и Ричарда еще до того, как ты совершил свои самые страшные ошибки и свои лучшие поступки?

А вдруг ты сможешь предостеречь, поблагодарить или спросить их о чем-нибудь важном? Что они могут знать о жизни, о юности и старости, о смерти, о карьере, о любви к родине, о мире и войне, чувстве ответственности, о выборе и его последствиях, о том мире, который ты считаешь реальным?

– Убирайся, – говорил я.

– Ты думаешь, что не принадлежишь этому миру с его войнами и разрушениями, ненавистью и насилием? Почему же ты живешь здесь?

– Дай поспать, – говорил я.

– Спокойной ночи, – отвечало оно.

Но разум-призрак никогда не спит, и я слышу шелест страниц, перелистываемых в моем сне.

Сейчас я проснулся, но вопросы остались. Правда ли, что наш выбор действительно изменяет наши миры? А что, если наука окажется права? (С. 141).

Армейская авиация. Война. Водородные бомбы на Киев и Лос-Анджелес

Истребители, стоявшие ровными рядами друг за другом, были северо-американскими Сабриджет F-86F. Я сразу же понял, где мы.

– База воздушных сил «Вильяме», Аризона. Школа пилотов истребителей. Это 1957 год, – пробормотал я. – Я, бывало, прогуливался здесь по ночам, чтобы быть поближе к самолетам. <...>

Из-за крыла самолета показалась фигура человека. <...>

На нем был темный нейлоновый полётный костюм и куртка. Он тоже казался туманным призраком при свете луны. На куртке были нашиты эмблема летчика и желтые шевроны второго лейтенанта. <...>

– Со мной все в порядке, – сказал я, подходя к нему. – Можно к тебе присоединиться? – Я улыбнулся, когда снова заговорил по-кадетски после всех этих лет.

Кто это?

И почему только он задает такие трудные вопросы?

– Сэр, – ответил я, – я – второй лейтенант Ричард Д. Бах! А-О, три-ноль-восемь, ноль-семь, семь-четыре, сэр!

– Майз, это ты? – хихикнул он. – Нашел место дурачиться!

Фил Майзенхольтер, – думал я. – Какой прекрасный это был друг! Через десять лет его F-105 подобьют во Вьетнаме. Он погибнет.

– Это не Майз, – ответил я. – Это Ричард Бах, ты-из-будущего, через тридцать лет после сегодняшней нашей встречи. Он уставился на меня сквозь темноту.

– Кто, кто?

Когда мы привыкнем к таким встречам, думал я, такие вопросы не будут вызывать у нас удивления.

– Я – это ты, лейтенант. Я – это ты, который прожил чуточку больше, чем ты сейчас. Я – это тот, кто сделал все те ошибки, которые ты собираешься сделать, и всё же как-то выжил.

Он подошел ближе ко мне, рассматривая меня во тьме и всё еще думая, что я его разыгрываю.

– Я буду делать ошибки? – спросил он с улыбкой. – В это трудно поверить.

– Если хочешь, называй их неожиданными возможностями чему-то научиться.

– Я думаю, что я смогу обойтись и без них, – сказал он.

– Ты уже совершил одну большую ошибку, – настаивал я. – Ты пошел служить в армию. Ты бы проявил сообразительность, если бы сразу бросил это дело. Не просто сообразительность. Ты бы проявил мудрость, если бы бросил.

– Хо! – воскликнул он. – Я только что закончил лётную школу! Я все еще не могу поверить в то, что я – пилот Воздушных Сил, а ты мне говоришь, чтобы я ушел из армии? Хорошо, ничего не скажешь. А что еще ты знаешь? – Если он решил, что я играю с ним, очевидно, он согласился включиться в игру.

– Слушай, – сказал я, – насколько я помню, в прошлом я думал, что использую Воздушные Силы для того, чтобы научиться летать. В действительности же, Воздушные Силы использовали меня, хотя, я об этом не знал.

– Но я ведь знаю это! – запротестовал он. – И, между прочим, я люблю свою страну, и если где-то нужно будет сражаться за ее свободу, я хочу быть там!

– Помнишь лейтенанта Вьетта? Расскажи мне о нем.

Он бросил на меня тяжелый косой взгляд.

– Его звали Вьятт, – поправил он. – Он был инструктором по наземной части полётных занятий. Что-то случилось с ним в Корее, и он слегка помешался. Он стал перед аудиторией и написал большими буквами на доске: УБИЙЦЫ! Затем он повернулся к нам лицом, которое напоминало улыбку смерти, и сказал: «Это вы!» Его звали Вьятт.

– А знаешь, чему тебя научит твое будущее, Ричард? – сказал я. – Ты скоро обнаружишь, что лейтенант Вьятт был самым здравомыслящим человеком, которого ты когда-либо встречал в Воздушных Силах.

Он покачал головой.

– Знаешь, – сказал он, – иногда я пытаюсь представить, какой могла бы быть моя встреча с тобой, разговор с человеком, которым я стану через тридцать лет. И ты совсем на него не похож. Нисколечко! Он гордится мной!

– Я тоже горжусь тобой, – сказал я. – Но по иным причинам, чем те, о которых ты думаешь. Я рад за тебя, потому что знаю, что ты поступаешь наилучшим образом, насколько позволяют тебе твои знания. Но я не горжусь тем, что твои знания позволят тебе добровольно убивать людей, расстреливая ракетами и поливая напалмом с бреющего полета деревни, в которых находятся испуганные женщины и дети.

– Чёрта с два я буду это делать! – запротестовал он. – Я буду на своем истребителе защищать от нападений с воздуха другие самолеты!

Я не сказал ни слова.

– Да, я хочу участвовать в воздушной защите...

Я просто смотрел на него в темноте.

– Да ведь я служу своей стране и делаю всё, что...

– Ты можешь служить своей стране десятью тысячами других способов, – сказал я. – Скажи мне, почему ты здесь? Хватит ли у тебя честности признаться себе в этом?

Он колебался.

– Я хочу летать.

– Ты знал, как летать до того, как поступил на службу в Воздушные Силы. Ты мог летать на Пайпер Кабах и Чесснах.

– Но ведь они не так... быстры.

– И не напоминают картинки на рекламных плакатах, правда? Чессны не похожи на те самолеты, которые показывают в боевиках?

– Нет, – ответил он в конце концов.

– Так почему ты здесь, в таком случае?

– В них что-то такое могущественное... – Он спросил себя мысленно, действительно ли он предельно искренен в своих словах. – В этих истребителях есть что-то. Какая-то красота, которой нет больше нигде.

– Расскажи мне об этой красоте.

– Красиво то, что... достигает совершенства. Когда летишь на этом самолете... – Он любовно постучал по крылу Сабра. – Да, когда я лечу на нем, я не барахтаюсь в грязи, я не привязан к рабочему столу, к своему дому и ничему другому на земле. Я могу лететь быстрее звука на высоте сорок тысяч футов – ни одно другое живое существо не может подниматься так высоко. Очень редко кто может. Что-то во мне знает, что мы не земные существа, оно говорит мне, что мы беспредельны. И самое близкое этой истине из всего того, что я могу пережить, – это полет на одном из этих самолетов.

Именно так. Вот почему я всегда был неравнодушен к скорости, ослепительному блеску и ярким вспышкам. Я никогда не выражал это словами, никогда не думал об этом. Я просто чувствовал это.

– Я ненавижу, когда они навешивают на самолеты бомбы, – сказал он. – Но я ничего не могу с этим поделать. Если бы не они, такие машины никогда не были бы созданы.

Без тебя, думал я, война была бы невозможна. Я протянул руку к Сабру. До этого дня я считаю его наикрасивейшим самолетом, который когда-либо был создан.

– Прекрасно, – сказал я. – Это приманка.

– Приманка?

– Истребители – это приманка, а ты – рыбка.

– А где же крючок?

– Крючок погубит тебя, когда ты столкнешься с ним, – сказал я. – Крючок состоит в том, что ты, Ричард Бах и человек, несешь личную ответственность за каждого мужчину, женщину и ребенка, которых ты убьешь с помощью этой вещицы.

– Погоди! Я не ответственен, я не имею никакого отношения к тем, кто принимает такие решения! Я выполняю приказы...

– Приказы не снимают с тебя ответственности, Воздушные Силы не оправдывают твоих поступков, война не является предлогом. Каждое убийство будет преследовать тебя до самой смерти. Каждую ночь ты будешь просыпаться с криком, убивая во сне каждого человека снова, и так будет повторяться без конца.

Он заупрямился.

– Послушай. Если у нас не будет Воздушных Сил и на нас нападут... Я защищаю нашу свободу.

– Ты сказал, что ты оказался здесь, потому что хочешь летать, и потому что самолеты красивы.

– Мои полеты защищают мою страну...

– В точности так же говорят другие. Русские солдаты, китайские солдаты, арабские солдаты. Любые защитники любой страны. Их научили верить В Нас, Которые Правы. Они считают, что нужно Защищать Родину, Отечество от ТЕХ. Но ТЕ для них – это ты, Ричард!

Его заносчивость внезапно исчезла.

– Помнишь детские самолетики? – спросил он почти умоляющим голосом. – Множество моделей аэропланов и крохотного меня, который летел в каждом из них. Помнишь, как я взбирался на дерево и подолгу смотрел вниз? Я был птицей, которая хотела летать. Помнишь, как я прыгал с трамплина в воду и представлял себе, что лечу? Помнишь первый подъём в воздух на «Глоуб Свифте» Пола Маркуса? Я еще долго не мог прийти в себя после этого. Я никогда больше не был таким, как прежде!

– Так всё было спланировано, – сказал я.

– Спланировано?

– Как только ты научился смотреть, появились рисунки. Как только ты стал понимать слова, появились истории и песни. Как только ты научился читать, пришли книги, девизы и лозунги, а затем флаги, боевики, статуи, традиционное воспитание, уроки истории. Ты должен был присягать в верности, отдавать честь флагу. Появились Мы и Они. И Они ударят по Нам, если Мы не будем в готовности, подозревая, устрашая, вооружаясь. Выполняй приказы, делай то, что тебе говорят, защищай свою сторону.

Сначала они поощряли мальчишеский интерес к движущимся машинам: автомобилям, кораблям, самолетам. Затем они собрали всю самую великолепную технику в одном месте – в армии, которая имеется у любой страны. А потом сажают любителей автомобилей в танки, каждый из которых стоит миллионы долларов, любителей кораблей – в атомные подводные лодки, а будущим пилотам – таким, как ты, Ричард, – предлагают самые быстрые в истории человечества самолеты, будто они – это то, что ты всегда хотел. И ты теперь носишь этот блестящий шлем с козырьком и пишешь свое имя на кабине истребителя!

Они продолжают обрабатывать тебя дальше: Готов ли ты? Достаточно ли ты уже зачерствел? Они восхваляют тебя. Элита! Летчик-ас. Они обшивают тебя флажками, приклеивают эмблемы на все карманы, полоски на погоны, дают тебе красивые медали за то, что ты в точности выполнял приказы тех, у кого в руках все нити.

На рекламных плакатах соблюдается правило: «Ни одного слова правды!» На них изображены реактивные истребители. Но рядом не написано так: «Кстати, если тебя не убьют, когда ты будешь в воздухе, ты умрешь, распятый на кресте собственной личной ответственности за тех, кого ты убил».

На этот раз наживку проглотил ты, Ричард, а не одураченная толпа. И ты гордишься этим. Гордишься, как напыщенная свободная рыбешка в опрятной голубой униформе, попавшаяся на крючок этого самолета. Тебя тянут на леске к твоей смерти, твоей собственной благодарной, гордой, почетной, патриотической, бессмысленной, глупой смерти.

И Соединенным Штатам на это наплевать, и Воздушным Силам, и генералам, которые отдают приказы, – тоже наплевать. Единственный, кто позаботится о том, чтобы ты действительно убил тех, кого ты собираешься убить, – это ты. Ты убьешь их всех вместе с их семьями. Довольно красиво, Ричард...

Я развернулся и направился прочь, оставив его стоять возле крыла истребителя. Неужели пропаганда так влияет на судьбы, думал я, что их уже никак нельзя изменить? Изменился бы я, прислушался бы к этим словам, если бы был сейчас на его месте?

Он не повысил голоса и не окликнул меня. Он заговорил снова так, будто не заметил, что я ухожу.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я несу ответственность?

Какое странное чувство! Я разговариваю с собой, но мой ум не повинуется моему желанию измениться. Только в короткий миг вечности, который существует в нашем настоящем, мы можем преобразить свою жизнь. Если мы чуть-чуть промедлим, выбор будет делать уже кто-то другой. Я вслушивался, чтобы расслышать его слова.

– Сколько человек я убью? Я снова вернулся к нему.

– В 1962 году тебя пошлют в Европу в составе 478-й дивизии тактических истребителей. События будут называться «Берлинский кризис». Ты запомнишь маршруты к одной главной и двум второстепенным целям. Есть довольно большая вероятность, что через пять лет ты сбросишь водородную бомбу на Киев.

Я наблюдал за ним.

– Этот город известен, прежде всего, своими издательствами и киностудией, но целью для тебя будет железнодорожный вокзал в центре и станкостроительные заводы на окраинах.

– Сколько человек...?

– В ту зиму в Киеве будет проживать девятьсот тысяч жителей, и если ты последуешь приказу, те несколько тысяч, которые выживут, всю оставшуюся жизнь будут сожалеть, что не погибли тоже.

Девятьсот тысяч жителей?

– Вспыльчивость политиков, гордость нации, которая поставлена на карту, безопасность свободного мира, – продолжал я, – один ультиматум следует за другим...

– Сброшу ли я... сбросил ли я бомбу?

Он был напряжён, как сталь, вслушиваясь в свое будущее. Я открыл рот, чтобы сказать «нет», чтобы сообщить ему, что Советы пошли на уступки. Но вдруг всё во мне затряслось от ярости. Какой-то другой «я» из иного параллельного мира, в котором случилась эта страшная бойня, схватил меня за горло и заговорил в исступлении резким, как бритва, голосом, отчаянно стремясь к тому, чтобы его услышали.

Конечно же, сбросил! Я не задавал вопросов, точно так же, как ты! Я думал, что если начинается война, Президент располагает всеми известными фактами, он примет правильное решение и будет ответственным за него в полной мере.

Я никогда, вплоть до самого взлета с бомбой на борту не задумывался над тем, что Президент не может быть ответственным за то, что я ее сброшу, потому что Президент даже летать на самолете не умеет!

Я старался сдерживать себя, но не мог.

– Президент не отличит кнопку запуска ракеты от рулевой педали. Главнокомандующий не может завести мотор, он не в состоянии даже выехать на взлетную полосу – без меня он был бы безобидным дурачком из Вашингтона, а мир по-прежнему продолжал бы свое существование без его ядерной войны. Но, Ричард, этот дурачок приказал мне! Он не знал, как убить миллион людей, поэтому я сделал это за него! Не бомба была его оружием, – я был его оружием! Я никогда не вникал в это тогда. Ведь сбросить бомбу могут лишь несколько человек, а без нее война была бы невозможна! Сможешь ли ты поверить мне, когда я скажу, что я уничтожил Киев, что я кремировал девятьсот тысяч его жителей, потому что какой-то сумасшедший... приказал мне сделать это?!

Лейтенант стоял с открытым ртом, наблюдая за мной.

– Разве в Воздушных Силах тебе преподают этику? – прошипел я. – У тебя был когда-либо курс, который назывался бы Ответственность пилотов самолетов-истребителей? Такого курса у тебя не было и никогда не будет! В Воздушных Силах учат так: выполняй приказы, делай то, что тебе говорит твоя страна, и не думай, правильно это или нет. Тебе не скажут, что тебе всю жизнь придется жить со своей совестью и отвечать перед ней за все свои правильные и неправильные поступки. Ты выполнил приказ и сжег Киев, а через шесть часов парень, который бы тебе очень понравился, пилот по имени Павел Чернов, выполнил свой приказ и кремировал Лос-Анджелес. Все умерли. Если, убивая русских, ты погибаешь сам, – зачем вообще их убивать?

– Но ведь я... я поклялся, что выполню приказ!

Внезапно безумец отпустил мое горло и исчез, исполненный отчаяния. Я снова заговорил спокойно.

– Что они сделают с тобой, если ты спасешь миллион жизней, если ты не последуешь приказу? – спросил я. – Тебя назовут неумелым пилотом? Отдадут под трибунал? Приговорят к смерти? Будет ли это хуже, чем всё то, что ты сделаешь с Киевом?

Он долго смотрел на меня молча.

– Если бы ты мог сказать мне что-то главное, и если бы я пообещал это помнить, что бы это было? – спросил он наконец. – Ты бы сказал, что тебе стыдно за меня?

Я вздохнул, внезапно почувствовав усталость.

– О, малыш, мне было бы намного проще, если бы ты просто-напросто отгородился и настаивал на том, что ты прав и всего лишь выполняешь приказы. И почему ты мне кажешься таким славным парнем?

– Потому, что я – это вы, сэр, – ответил он.

Я почувствовал прикосновение к своему плечу и увидел блеск золотистых волос при свете луны.

– Ты не представишь меня? – спросила Лесли. Тени сделали ее волшебницей в ночи.

Я сразу выпрямился, улавливая ее намерение.

– Лейтенант Бах, – сказал я, – познакомься с Лесли Парриш. Это твоя родная душа, твоя будущая жена, та женщина, которую ты искал и которую найдешь после многих приключений и перед началом самых лучших из них.

– Здравствуй, – сказала она.

– Я... о!.. здравствуйте, – сказал он, заикаясь. – Ты говоришь... моя жена?!

– Это время может прийти, – сказала она тихо.

– Вы уверены в том, что речь идет обо мне?

– Сейчас где-то живет молодая Лесли, – сказала она. – Она начинает свою карьеру и размышляет о том, кто ты, где ты и когда вы встретитесь...

Молодой человек был поражен, когда увидел ее. Многие годы она снилась ему, он любил ее и знал, что где-то в этом мире она ждет его.

– Я не могу в это поверить, – сказал он. – Вы из моего будущего?

– Из одного из твоих будущих, – ответила она.

– Но как нам встретиться? Где вы сейчас?

– Мы не можем встретиться, пока ты служишь в армии. А в некоторых будущих мы вообще никогда не встретимся.

– Но если мы с вами родные души, – мы должны встретиться! – воскликнул он. – Родные души рождаются для того, чтобы провести жизнь вместе! Она отступила от него назад. Всего один маленький шаг.

– Мы можем и не встретиться.

Никогда она еще не выглядела более прекрасной, чем теперь, – подумал я. – И как сильно он захотел устремиться в будущее, чтобы найти ее!

– Я не думаю, что что-то может... какая сила может помешать встрече родных душ? – спросил он.

Говорила ли это моя жена или какая-то другая Лесли из иного пространства-времени?

– Мой дорогой Ричард, – сказала она, – мы не встретимся в том будущем, в котором ты сбросил бомбу на Киев, а твой русский друг-летчик разбомбил Лос-Анджелес.

Студия «ХХ Century-Fox», где я буду в то время работать, находится меньше чем в миле от эпицентра взрыва. Я буду мертва уже через секунду после того, как взорвется первая бомба.

Она повернулась ко мне, и в глазах у нее промелькнул ужас, ведь нашей осмысленной совместной жизни могло бы и не быть. Ведь, существуют такие будущие, кричало ее другое «я»... две половинки встречаются не всегда!

Я сразу же оказался рядом с ней, моя рука обнимала ее и прижимала к себе до тех пор, пока страх не рассеялся.

– Мы не можем изменить это, – сказал я.

Она кивнула в знак согласия, и когда волнение покинуло ее, произнесла раньше, чем я успел об этом подумать:

– Ты прав, – говорила она с грустно, повернувшись лицом к лейтенанту. – Это не наш выбор. Выбрать должен ты.

Всё, что мы могли сказать, было сказано. Всё, что мы знали, теперь он знал тоже. <...> Настало время покинуть этот мир <...>

Ночное небо, истребители, база Воздушных Сил, на территории которой мы были, и лейтенант, кричащий нам вслед: «Подождите!»...

Боже мой, – думал я. – Женщины, дети и мужчины, влюбленные и пекари, актрисы, музыканты, комедианты, врачи и библиотекари – лейтенант убьет их всех без всякого сожаления, следуя приказу какого-то Президента. Маленькие щенята, птицы, деревья, цветы и фонтаны, книги, музеи и картины – он сожжет это всё, и даже свою единственную, и мы ничего не можем сделать, чтобы остановить его. Он – это я, и я не могу остановить его!

Лесли прочла эту мысль и взяла меня за руку.

– Ричард, дорогой, послушай. Возможно, мы не смогли помочь ему, – сказала она. – Но может быть и так, что это получилось. (С. 184-194).

Выбор. Идеалы и идеи. Реализация истинного «я»

Небольшая перемена сегодня приведет нас в совершенно другой завтрашний день. Тех, кто выбирает высокий, трудный путь, ждет щедрая награда, но она долгие годы останется в скрытом виде. Каждый выбор совершается нами вслепую, не задумываясь, и окружающий нас мир не дает никаких гарантий. <...> Единственный способ навсегда избежать пугающего нас выбора – это покинуть общество и стать отшельником, но такой выбор испугает любого. <...> Мы творим свой характер, когда следуем своему высшему чувству правильного, когда верим в идеалы, не будучи уверенными, что они оправдают наши надежды. Одна из задач, которую нам предстоит решить во время наших приключений на этой земле, – это стать выше безжизненных систем – войн, религий, наций, разрушений, – перестать быть их частью, и вместо этого реализовать свое истинное «Я», которое известно каждому из нас. <...>

Никто не сможет решить проблемы человека, проблема которого в том, что он не хочет, чтобы его проблемы решились. <...>

Несмотря на то, как много мы умеем, сколь многого заслуживаем, мы никогда не достигнем лучшей жизни, пока не сможем ее представить и не позволим себе жить именно так. <...>

Человек доверяет свою жизнь тому, во что он верит. Его идеи должны поддерживать его, они должны выдерживать груз вопросов, которые он задает самому себе, плюс бремя сотен, тысяч, десятков тысяч критиков, циников и любителей разрушать. Идеи человека должны вынести тяготы всех последствий, к которым они приведут! <...>

Плохо, когда мы отказываемся от того, во что верим, <...> но еще хуже, когда идеи, которым мы верим всю свою жизнь, оказываются ложными. <...>

Успех – это идея плюс воплощенный выбор. Оглянись вокруг: всё, что ты видишь, к чему можешь прикоснуться руками, когда-то было лишь невидимой идеей, пока некто не воплотил ее в жизнь. <...> Когда альтернативные мы из других воображаемых пространств-времен нуждаются в нашей помощи, мы не можем передать им деньги, но в наших силах передать им идеи, которые они смогут плодотворно использовать, если пожелают. (С. 201-202).

Аттила

Мы остановились в нескольких метрах от грубо сработанного многоугольного шатра. Крыша его представляла собой сшитые друг с другом куски кожи, швы на ней лоснились от смолы. Стены были сделаны из темной, грязно-серой ткани, на которой вишневыми бликами отражался свет факелов. В пустыне вокруг нас виднелись сотни костров, оттуда доносились грубые пьяные голоса людей, ржание и топот лошадей.

У входа в шатер стояли двое стражников. Если бы они не были такими грязными и нечесанными, мы бы приняли их за центурионов. Это были люди небольшого роста, их грубая кожа была сплошь покрыта шрамами, на них были плохо сидящие туники с бронзовыми застежками, шлемы и отделанные сталью кожаные сапоги, у каждого к поясу были подвешены короткий меч и кинжал.

Огонь и мрак, поежился я. Куда это я нас затащил?

Посмотрев на стражников, я обернулся к Лесли и взял ее за руку. Они нас не видят, но если бы видели, она бы явно привлекла их внимание! <...>

Невдалеке двое сцепились друг с другом и завязалась драка. Никто нас не заметил.

– Я полагаю, тот, с кем мы должны встретиться, – в шатре, – сказал я. <...>

Прежде, чем я успел что-либо сделать, она проскользнула сквозь стену шатра вовнутрь. Секундой позже оттуда донесся крик.

Я ринулся вслед за ней и увидел как зловещая фигура с ножом в руке пытается добраться до шеи Лесли.

– НЕТ!

Я бросился вперед и в тот же момент нападавший на Лесли пролетел сквозь нее, выронив от удивления нож.

Это был низкорослый, крепко сложенный человек, но реакция у него была мгновенной. Он подхватил свое оружие, вскочил на ноги и, не говоря ни слова, набросился на меня. Я попытался по возможности отойти в сторону, но он уловил мое движение и ударил меня ножом прямо в живот.

Я остался стоять, где стоял, а он пролетел сквозь меня, как камень сквозь огонь, и ударился о стойку шатра. Стойка переломилась, и крыша над нами провисла.

Нож он потерял, но тут же вытащил из-за голенища другой, развернулся и снова бросился в атаку. Пролетев сквозь меня на уровне плеча, он приземлился на низкую остроугольную деревянную табуретку, разбив вдребезги светильник.

Через какое-то мгновение он уже снова был на ногах, в щелочках его глаз пылал гнев, все мускулы напряжены, как у борца, кинжал – снова в руке. Вцепившись в меня взглядом, он медленно двигался вперед. Ростом он доходил Лесли до плеча, но глаза его несли смерть.

Вдруг он с быстротой молнии обернулся, ухватил Лесли за воротник блузки и дернул вниз. Потом тупо уставился на свои руки, в которых ничего не было.

Стоп! – крикнул я.

Он повернулся и запустил кинжал мне в голову.

ПРЕКРАТИ НАСИЛИЕ!

Он замер и уставился на меня. Самым страшным в его глазах была не жестокость – это были разумные глаза. Когда этот человек убивал, это было не случайно.

– Ты можешь говорить? – спросил я, хотя и не ожидал, что он поймет английский. – Кто ты?

Он, злобно нахмурившись, тяжело дышал. Затем, к моему удивлению, ответил. Не знаю, какой это был язык, но мы поняли.

Он показал на свою грудь и гордо произнес: – Ат-Ила. Ат-Ила, Бич Бога!

– Ат-Ила? – произнесла Лесли. – Аттила?

Хан Аттила?

Воин заметил, как я потрясен, и оскалился в усмешке. Потом глаза его снова сузились.

– Стража! – рявкнул он.

Тут же в шатре возник один из стоявших снаружи оборванцев. Он ударил себя кулаком в грудь, отдавая честь.

Аттила показал на нас. – Ты не сказал мне, что у меня гости, – произнес он вкрадчиво.

Солдат испуганно обвел глазами помещение. – Но здесь нет никаких гостей, о, Великий!

– Здесь нет мужчины? Здесь нет женщины?

– Здесь никого нет!

– Хорошо. Оставь меня.

Стражник отдал честь, обернулся и поспешил к выходу из шатра.

Аттила его опередил. Его рука взметнулась, словно атакующая кобра, и он с неимоверной силой всадил кинжал стражнику в спину.

Это действие произвело поразительный эффект. Впечатление было такое, будто стражника не убили, а разделили надвое. Тело почти беззвучно рухнуло на пол у выхода, а призрак этого человека спокойно вернулся на свой пост, даже не заметив, что он умер.

Лесли в ужасе посмотрела на меня.

Убийца вытащил кинжал из тела.

– Стража! – позвал он. На пороге возник второй оборванец. – Убери это отсюда.

Стражник отдал честь и вытащил тело наружу.

Аттила вернулся к нам, вложил окровавленный кинжал в ножны.

Почему? – произнес я.

Он пожал плечами, на лице его отразилось презрение.

– Если мой стражник не видит того, что вижу я в моем собственном шатре...

– Нет, – остановил его я. – Почему ты такой жестокий? Зачем столько убийств? Столько насилия, разрушений? Я имею в виду не только этого человека, – ты уничтожаешь целые города, целые народы без всякой причины!

Он захлебывался от презрения. – Трус! Ты что, предлагаешь мне не обращать внимания на вторжения дьявольских сил Римской империи и ее марионеток? Безбожники! Бог приказал мне смести безбожников с лица земли, и я подчиняюсь слову Бога!

Его глаза сверкали. – Горе вам, земли Запада! Я обрушу на вас свою кару! Бич Бога уничтожит ваших мужчин, под моими колесницами падут ваши женщины, копыта моих лошадей растопчут ваших детей!

– Слово Бога, – сказал я. – Пустой звук, но он сильнее стрел, потому что никто не осмеливается восстать против него. Как легко с его помощью обрести власть над дураками!

Он уставился на меня широко раскрытыми глазами. – Ты говоришь мои слова!

– Сначала стань безжалостным, – продолжал я, сам поражаясь тому, что говорю, – затем объяви, что ты – Бич Бога – и твои армии наполнятся теми, у кого недостаточно разума, чтобы вообразить любящего Бога, кто слишком боится восстать против злого. Прокричи во всеуслышание, что тому, кто погибнет с мечом, обагренным кровью безбожников, Бог обещает женщин, апельсины, вино и всё золото Персии, и вот уже у тебя есть сила, способная обращать города в руины. Чтобы удержать над ней власть, призови на помощь слово Всевышнего, ведь оно лучше всего превращает страх в гнев на любого нужного тебе врага!

Мы пристально смотрели друг на друга, Аттила и я. Это были его слова. Это же были и мои слова. Он знал это, и я тоже.

<...> как трудно было сейчас узнать себя в этом полном жестокости убийце.

Я так долго носил его в себе запертым в клетку, прикованным цепями в маленьком внутреннем подземелье, что не узнал, когда встретился с ним лицом к лицу!

Он повернулся ко мне спиной, отошел на несколько шагов, остановился. Он не мог ни убить нас, ни прогнать. У него была только одна возможность – победить разумом. Затем, грозно нахмурившись, он вернулся на прежнее место.

– Я запугиваю так же, как запугивает Бог! – заявил он.

Что делается с разумом, когда он начинает верить в придуманную для других ложь? Неужели он гибнет в мрачных дырах, куда его затягивают водовороты безумия?

Тут заговорила Лесли, в ее голосе слышалась печаль. – Если ты веришь, что сила исходит от страха, – сказала она, – ты окружаешь себя теми, кто охвачен страхом. Это не слишком симпатичная компания, и как глупо, что это делает такой умный человек! Если бы ты использовал свой ум...

ЖЕНЩИНА! – проревел он. – Замолчи!

– Ты запуган теми, кто чтит страх, – продолжала она мягко. – Те, кто чтит любовь, могли бы любить тебя.

Он пододвинул стул и уселся лицом ко мне, спиной к Лесли. Каждая черточка его лица источала гнев, он стал читать:

– Всевышний говорит: «Я разрушу твои высокие башни, превращу в руины твои стены, камня на камне не оставлю от твоих городов!» – Так говорит Бог. Здесь ни слова нет о любви.

Если бы гнев мог кипеть, этот человек представлял бы собой бурлящий котел. – Я ненавижу Бога, – прошипел он. – Ненавижу Его приказы. Но других Он мне не дает!

Мы промолчали.

– Ваш Бог, полный любви, Он никогда не обратил против меня Свой меч, никогда не открыл мне Своего Лица! – он вскочил на ноги, схватил одной рукой тяжелый стул и с силой ударил им о землю – только щепки полетели. – Если Он так силен, почему Он не встал на моем пути?

Я знал, что гнев означает страх. Тот, кто злится, – испуган, он боится что-либо потерять. И я никогда еще не видел такого злого человека, как это отражение моего собственного дикого я, запертого и захороненного глубоко внутри.

– Почему ты так боишься ? – спросил я.

Он придвинул ко мне, глаза – сплошной огонь. – Ты ОСМЕЛИЛСЯ! – зарычал он. – ТЫ ОСМЕЛИЛСЯ сказать, что Ат-Ила боится?!! Я изрежу тебя на куски и скормлю шакалам!

Мои кулаки сжались. – Но ты не можешь коснуться меня, Ат-Ила! Ты не можешь причинить мне вреда, и я ничего не могу тебе сделать! Я ведь – твой собственный дух, только из будущего, которое наступит через две тысячи лет!

– Ты ничего не можешь мне сделать ? – спросил он.

– Ничего!

– Если бы мог, сделал бы, несомненно!

– Нет.

Он на секунду задумался. – Почему? Я же Смерть, Божий Бич!

– Пожалуйста, – сказал я, – хватит лжи! Почему ты так боишься?

Если бы стул еще был цел, он бы снова разнес его вдребезги. – Потому что, я одинок в этом сумасшедшем мире! – взревел он. – Бог зол, Бог жесток! И я должен быть самым жестоким, чтобы быть повелителем. Бог приказывает: убей или умри!

Затем, он вдруг тяжело вздохнул, его бешенство прошло. – Я одинок, вокруг одни чудовища, – проговорил он едва слышно. – Всё это бессмысленно...

– Как это все печально, – сказала Лесли, на ее лице изобразилась мука. – Довольно. – Она повернулась и вышла сквозь стену шатра.

Я задержался еще на мгновение, глядя на него. Это один из самых свирепых людей в истории, – подумал я. – Если бы он мог, он бы нас убил. Почему же мне его жаль?

Я последовал за Лесли и увидел, что она стоит невдалеке от призрака убитого стражника, глядя невидящими от скорби глазами в пустыню. Он же, совершенно сбитый с толку, смотрел, как его тело грузят на повозку, пытаясь понять, что же произошло.

– Ты меня видишь, правда? – обратился он к ней. – Я ведь не умер? Потому что я... здесь! Ты пришла забрать меня в рай? Ты – моя женщина?

Она не ответила.

– Идем? – спросил я ее.

Он резко обернулся на мой голос. <...>

– Женщина, – крикнул призрак, – иди сюда!

Моя жена не сдвинулась с места. Вдруг он решительно направился к нам. Смертные не могут нас коснуться, – подумал я, – а призраки варваров-стражников?

Я встал между ним и Лесли. <...>

Стражник бросился вперед.

Как быстро мы меняемся, когда нам угрожают! Мной овладел пещерный разум Аттилы, все его навыки пошли в ход. Никакой защиты! Когда на тебя нападают, атакуй первым!

В ту же секунду я бросился к нему, целясь в лицо, пригнулся в последний момент и ударил ниже колен. Он был крепкий малый, но и я не из слабых.

Ниже колен – это нечестно, – подумал я.

К чёрту честность, – ответил примитивный разум.

Он перелетел через меня, упал, вскочил на ноги и тут я изо всех сил ударил его сзади, по шее.

Порядочные люди не нападают сзади.

Убей – завопил внутренний зверь.

Я уже собирался ударить его ребром ладони, как топором, ниже подбородка, но вдруг этот ночной мир исчез, мы оказались в кабине взлетающего гидросамолета. <...>

самолет устремился вверх. – Я не знала, что он может нас коснуться.

– И он, и мы были призраками, – сказал я. – Видимо, в этом всё дело.

Я обессиленно откинулся на сидение. Не верится. Всегда и везде, где Аттила мог выбирать, он выбирал ненависть и уничтожение. И всё это делалось в угоду злому богу, которого нет. Почему?

Некоторое время мы летели молча, я приходил в себя. Уже второй раз я видел себя в образе разрушителя – сначала современный лейтенант, затем древний генерал. Почему это так, я не знал. Неужели даже ветеранов, реально не участвовавших в военных действиях, преследуют события, которые могли произойти, картины того, что они могли совершить.

– Я? Хан Атилла? – сказал я. – Хотя по сравнению с пилотом, который испепелил Киев, Аттила – просто безобидный котенок!

Лесли надолго задумалась.

– Что всё это значит? Мы знаем, что все события происходят одновременно, но, может быть, сознание эволюционирует? Однажды, в этой жизни, государство готовило тебя в убийцы. Теперь это уже невозможно. Ты изменился, ты эволюционировал!

Она взяла меня за руку. – Наверное, и во мне есть что-то от Аттилы, наверное, это есть в каждом, кому хоть раз приходила в голову насильственная мысль. Видимо, поэтому мы забываем прошлые жизни, когда рождаемся заново, чтобы начать сначала, сосредоточиться, чтобы, на этот раз, получилось лучше.

Что получилось лучше ? – едва не произнес я вслух, и прежде, чем вопрос успел оформиться в слова, услышал.

Выразить любовь. (С. 210-217).

Ненужность новых религий

Мы остановились на лужайке. Впечатление было такое, словно кто-то налил целое озеро изумрудной травы в чашу из гор. Пурпурные облака укутали догорающий закат.

Швейцария, – тут же подумал я, – мы приземлились на открытке со швейцарским пейзажем. Внизу, в долине, среди деревьев были разбросаны домики с остроугольными крышами, высился купол церквушки. По сельской дороге катила телега, но ее тянул не трактор и не лошадь, а животное, похожее на быка.

Поблизости не было ни души, а на лугу – ни тропинки, ни козьего следа. Только озеро травы, кое-где усыпанное полевыми цветами, в полукольце скалистых гор, увенчанных снежными шапками.

– Как ты думаешь, почему... – сказал я. – Где это мы?

– Во Франции, – ответила, не задумываясь Лесли, и прежде, чем я успел поинтересоваться, откуда она это знает, она, затаив дыхание, прошептала: – Смотри!

Она указала на расщелину в скале, где у небольшого костра стоял на коленях старик в грубом полотняном коричневом одеянии. Он занимался сваркой. Скалу позади него озаряли яркие белые и желтые вспышки.

– Что здесь делает сварщик? – недоуменно спросил я.

Лесли пригляделась внимательнее. – Это не сварка, – сказала она так, словно эта сцена не происходила у нее перед глазами, а всплывала в памяти. – Он молится.

Она направилась к старику, я последовал за ней, решив пока не вмешиваться. Может быть, моя жена увидела себя в этом отшельнике так же, как я увидел себя в Аттиле?

Мы подошли ближе и убедились, что никакого сварочного аппарата там действительно нет. Ни звука, ни дыма, вместо этого в метре от старика поднимался от земли яркий пульсирующий столб солнечного света.

– ... и в мир отдашь ты то, что было тебе передано, – услышали мы мягкий голос, доносящийся из света. – Отдашь тем, кто жаждет узнать истину о том, откуда мы приходим сюда, смысл нашего существования и тот путь, который ведет в наш вечный дом.

Мы остановились в нескольких шагах позади него, пораженные увиденным. Однажды я уже видел этот яркий свет много лет назад. Тогда я был совершенно поражен, случайно взглянув на то, что до сегодняшнего дня я зову Любовью. И теперь мы смотрели на тот же самый свет, и, по сравнению с ним, мир вокруг казался призрачным, погруженным в сумерки.

В следующее мгновение свет исчез, а на том месте, из которого он исходил, остался лежать ворох золотистых страниц, исписанных исключительно ровным и красивым почерком.

Старик все еще стоял на коленях с закрытыми глазами, не догадываясь о нашем присутствии.

Лесли ступила вперед и подняла с земли сияющий манускрипт. В этом загадочном месте ее рука не прошла сквозь страницы.

Мы ожидали увидеть руны или иероглифы, но обнаружили английский текст. Разумеется, – подумал я, – старик прочтет это по-французски, а перс – на языке фарси. Так и должно быть со всяким откровением – язык не имеет значения, важно восприятие идей.

Вы – существа света, – начали читать мы. – Из света вы пришли, в свет вам, суждено вернуться, и на каждом шагу вас окружает свет вашего безграничного бытия.

Лесли перевернула страницу.

По своей воле оказались вы в мире, который создали для себя сами. Что держите в сердце своем, то и исполнится, чем больше всего восхищаетесь, тем и станете.

Не бойтесь и не поддавайтесь смятению, увидев призраков тьмы, личину зла и пустые покровы смерти, поскольку вы сами выбрали их, чтобы испытать себя. Всё это – камни, на которых оттачивается острие вашего духа. Знайте, что вас повсюду окружает реальность мира любви, и в каждый момент у вас есть силы, чтобы преобразить свой мир в соответствии с тем, чему вы научились.

Страниц было очень много, сотни. Мы листали их, охваченные благоговением.

Вы – это жизнь, создающая формы. И погибнуть от меча или от старости вы можете не более, чем умереть на пороге двери, проходя из одной комнаты в другую. Каждая комната дарит вам свое слово – вам его сказать, каждый переход – свою песню, вам ее спеть.

Лесли посмотрела на меня, глаза ее сияли. Если это писание так тронуло нас, людей двадцатого века, – подумал я, – то какое впечатление оно должно произвести на живущих... в каком же это?.. двенадцатом!

Мы снова принялись читать манускрипт. В нем не было ни слова о ритуалах, поклонении, никаких призывов обрушить огонь и разорение на головы врагов, не было упоминания о каре за неверие, не было жестоких богов Аттилы. Там не упоминалось о храмах, священниках, раввинах, братствах, хорах, рясах и священных праздниках. Эта рукопись была написана для полного любви существа, живущего у нас внутри, и только для него. Стоит лишь выпустить эти идеи в мир, – подумал я, – дать людям этот ключ к осознанию власти над воображаемым миром, к раскрытию силы любви, как исчезнет всякий ужас.

И тогда мир сможет обойтись без Темных Веков в своей истории!

Наконец, старик открыл глаза, увидел нас, и поднялся, ничуть не испугавшись, словно рукопись была его сутью. Он скользнул по мне взглядом, задержал его на Лесли.

– Я – Жан-Поль Ле Клерк, – представился он. – А вы – ангелы.

Прежде, чем мы оправились от изумления, он радостно рассмеялся. – А вы заметили, – поинтересовался он. – Свет?

– Это было вдохновение! – сказала моя жена, вручая ему золотистые страницы.

– Воистину, вдохновение. – Он поклонился так, словно помнил ее, и она, как минимум, была ангелом. – Эти слова – ключ к истине для тех, кто их прочтет, они подарят жизнь каждому, кто их услышит. Когда я был маленьким ребенком, мне было обещано Светом, что эти страницы попадут ко мне в руки в тот вечер, когда явитесь вы. Теперь, когда я стал стар, наступил это вечер – вот вы, вот и они.

– Они изменят этот мир, – сказал я.

Он как-то странно посмотрел на меня. – Нет.

– Но ведь, они были даны тебе...

– ... в испытание, – закончил он.

– Испытание?

– Я много путешествовал, – сказал он. – Я изучил писания сотен верований, от Китая до земель северных викингов. И, несмотря на все свои изыскания, я научился вот чему. Каждая из великих религий уходит своими корнями в свет. Но лишь сердце может сохранить свет. Писания этого сделать не могут.

– Но у тебя в руках... – начал я. – Ты должен прочесть. Это великолепно!

– В моих руках бумага, – сказал старец. – Если отдать эти слова в мир, их поймут и оценят те, кто уже знает истину. Но прежде чем это сделать, нам придется дать им название. А это их погубит.

– Разве дать имя чему-то прекрасному – значит погубить его?

Он удивленно посмотрел на меня. – В том, чтобы дать имя какой-либо вещи, нет ничего плохого. Но дать имя этим идеям – означает создать религию.

– Почему?

Он улыбнулся и вручил мне манускрипт.

– Я отдаю эти страницы тебе, ... ?

– Ричард, – сказал я.

– Я отдаю эти страницы, пришедшие прямо из Света Любви, тебе, Ричард. Желаешь ли ты, в свою очередь, подарить их миру, людям, жаждущим узнать, что в них написано, тем, кому не выпала честь быть на этом месте, когда явился сей дар? Или ты хочешь оставить эту рукопись лично для себя?

– Конечно, я хочу отдать их в мир!

– А как ты назовешь свой дар?

Интересно, куда это он клонит, подумал я. – Какая разница?

– Если ты не дашь ему название, это сделают другие. Они назовут их Книгой Ричарда.

– Ага, я понял. Ладно, тогда я назову это... ну хотя бы просто Страницы.

– Будешь ли ты оберегать Страницы? Или позволишь другим править их, изменять то, что им непонятно, выбрасывать то, что им не понравится?

– Нет! Никаких изменений. Они появились из самого Света. Какие могут быть изменения!

– Ты уверен? Ни единой строчки? Даже из самых благих побуждений? «Многие этого не поймут?», «Это их обидит?», «Здесь непонятно изложено?»

– Никаких изменений!

Он изогнул брови вопросительной дугой. – А кто ты такой, чтобы так на этом настаивать?

– Я был здесь, когда они явились, – не унимался я. – Я сам видел, как они были даны миру.

– Итак, – продолжил он, – ты станешь Хранителем Страниц?

– Не обязательно я. Пусть будет любой другой, кто пообещает следить, чтобы не было никаких изменений.

– Но все-таки нужно, чтобы кто-то стал Хранителем Страниц?

– Да, я думаю, нужно.

– Так появятся служители Страниц. Те, кто всю свою жизнь посвятят защите некоего образа мысли, сделаются служителями этою образа. Но любой новый образ мысли, любой новый порядок означает изменение. А когда появляются изменения, наступает конец тому миру, который есть сейчас.

– Эти страницы не несут никакой угрозы, – не сдавался я. – Они несут любовь и свободу!

– А любовь и свобода – конец страху и рабству.

– Разумеется! – горячо воскликнул я. Куда же он все-таки клонит? Почему Лесли стоит молча? Разве она не согласна, что...

– Как ты думаешь, тем, кто наживается на страхе и рабстве, – продолжил Ле Клерк, – принесет ли им счастье то, что написано на этих Страницах?

– Скорее всего, нет. Но не можем же мы допустить, чтобы этот... свет... был утрачен!

– Обещаешь ли ты защищать этот свет? – спросил он.

– Конечно!

– А другие последователи Страниц, твои друзья, они тоже станут его защищать?

– Да.

– А если поборники страха и рабства убедят власти этих земель, что ты опасен, если они придут к тебе в дом с мечами, как тогда ты защитишь Страницы?

– Я убегу вместе с ними!

– А если за тобой снарядят погоню, настигнут, загонят в угол?

– Если нужно будет сражаться, я буду сражаться, – ответил я. – Есть принципы более важные, чем даже жизнь. За некоторые идеи стоит умереть.

Старик вздохнул. – Так начнутся Страничные Войны, – сказал он. – В дело пойдут кольчуги, мечи, щиты, стяги, на улицах появятся лошади, огонь, кровь. Это будут немалые войны. Тысячи истинно верующих присоединятся к тебе, десятки тысяч ловких, сильных, находчивых.

Но принципы, провозглашенные в Страницах, бросают вызов правителям всех тех государств, где власть держится на страхе и невежестве. Десятки тысяч встанут на борьбу с тобой.

Наконец, до меня понемногу начало доходить то, что пытался сказать мне Ле Клерк.

– Чтобы вас узнавали, – продолжал он, – чтобы могли отличить от других, вам понадобится символ. Какой символ ты выберешь? Какой знак изобразишь на своих стягах?

Мое сердце застонало под тяжестью его слов, но я продолжал сопротивляться.

– Символ света, – сказал я, – знак огня.

– И будет так, – сказал он, читая еще не написанные страницы этой истории. – Знак Огня встретится со Знаком Креста в битве на полях Франции, и Огонь одержит славную победу. Первые города Креста будут сожжены твоим священным огнем. Но Крест объединится с Полумесяцем, и их армии вторгнутся в твои владения с юга, востока и севера; сто тысяч человек против твоих восьмидесяти.

«Стой», – хотел сказать я. Я знал, что будет дальше.

– И за каждого воина Креста, за каждого солдата Полумесяца, которых ты убьешь, защищая свой дар, сотни проклянут твое имя. Их отцы, матери, жены, дети и друзья возненавидят Страничников и проклятые Страницы, которые погубили их возлюбленных. А все Страничники станут презирать всех христиан и проклятый Крест, каждого мусульманина и проклятый Полумесяц, за смерть их родных Страничников.

– Нет! – воскликнул я.

Каждое его слово было чистой правдой.

– И во время этих Войн появятся алтари, вознесутся шпили соборов и храмов, чтобы увековечить священные Страницы. А те, кто искал нового знания и духовного роста, вместо них получат новые предрассудки и новые ограничения: колокола и символы, правила и песнопения, церемонии и молитвы, одеяния, благовония и подношения золота. Сердце Страницизма вместо любви наполнит золото. Золото, чтобы сооружать всё больше храмов, золото, чтобы купить на него мечи, которыми потом обращать неверующих, спасая их души.

– А когда ты умрешь, Первый Хранитель Страниц, понадобится золото, чтобы запечатлеть твой лик. Появятся величественные статуи, огромные фрески, полотна, своим бессмертным искусством превозносящие эту сцену. Вообрази огромный гобелен: здесь Свет, здесь Страницы, там, в небе, распахнулись ворота в Рай. Вот преклонил колени Ричард Великий в сияющих доспехах; а вот прекрасный Ангел Мудрости – держит в своих руках Священные Страницы; рядом с ней старый Ле Клерк у своего скромного костра в горах, свидетель этого чуда.

Нет! – воскликнул я мысленно, – это невозможно!

Но это было не только возможно, это было просто неизбежно.

– Отдай эти страницы в мир, и возникнет еще одна религия, новое духовенство, снова будут Мы и будут Они, настроенные друг против друга. За сотню лет миллионы погибнут за эти слова, которые мы держим в руках; за тысячи лет – десятки миллионов. И всё из-за этой бумаги.

В его голосе не было даже намека на горечь, сарказм или усталость. Жан-Поль Ле Клерк был исполнен знания, которое он получил в своей жизни, спокойно принимая то, что он в ней нашел. Лесли поежилась. <...>

– Холодно? – спросил Ле Клерк. Он нагнулся, достал из костра горящую веточку, поднес ее к золотистым страницам. – Это тебя согреет.

– Нет! – Я отдернул ворох страниц. – Сжечь истину?

– Истину невозможно сжечь. Истина ждет любого, кто пожелает ее найти, – сказал он. – Сгореть могут лишь эти страницы. Выбирайте, желаете ли вы, чтобы Страницизм стал еще одной религией в этом мире? – Он улыбнулся. – Церковь объявит вас святыми...

Я в ужасе посмотрел на Лесли и прочел в ее глазах то же выражение.

Она взяла веточку из его рук, коснулась краев манускрипта. В моих руках распустился солнечно-огненный цветок, я опустил его, и на землю упали догорающие лепестки. Еще мгновение – и снова стало темно.

Старец облегченно вздохнул. – Благословенный вечер! – сказал он. – Не часто нам выпадает шанс уберечь мир от новой религии!

Затем, он, улыбаясь, посмотрел на мою жену и спросил с надеждой. – А мы спасли его?

Она улыбнулась в ответ. – Спасли. В нашей истории, Жан-Поль Ле Клерк, нет ни слова о Страничниках и их войнах.

Они нежным взглядом попрощались друг с другом, скептик и скептик, полный любви. Затем, старик слегка поклонился нам обоим, повернулся и пошел прочь, в горы, под покров темноты.

Охваченные огнем страницы всё еще догорали у меня в сознании, вдохновение обращалось в пепел.

– Но как же те, кому нужно то, что говорилось на этих страницах, – обратился я к Лесли. – Как же они... как мы узнаем всё, что там было написано?

– Он прав, – ответила она, провожая взглядом фигурку старца, – тот, кто хочет света и истины, сможет найти их сам.

– Я не уверен. Иногда нам нужен учитель.

Она обернулась ко мне.

– Попробуй вообразить, что ты искренне, страстно желаешь узнать, кто ты, откуда пришел и почему ты здесь оказался. Представь, что тебе не будет покоя, пока ты этого не узнаешь.

Я кивнул и вообразил, как я не покладая рук прочесываю в поисках знания библиотеки, ищу книги, изучаю рукописи, посещаю лекции и семинары, веду дневники, куда записываю свои надежды, размышления, интуитивные прозрения, пришедшие во время медитаций на горных вершинах, изучаю свои сны, ищу подсказку в случайных совпадениях, беседую с различными людьми – словом, делаю всё то, что мы делаем, когда самым главным в нашей жизни становится познание.

– Представил.

– А теперь, – продолжала она, – можешь ли ты вообразить, что не найдешь того, что искал?

Вот это да! – подумал я, – как этой женщине удается открывать мне глаза!

Я поклонился в ответ. – Моя Леди Ле Клерк, Принцесса Знания.

Она присела в медленном реверансе. – Мой Лорд Ричард, Принц Огня.

Мы стояли рядом, нас окружала тишина и чистый горный воздух. Я обнял ее, и звезды, спустившись с небосвода, окружили нас. Мы стали одним целым со звездами, с Ле Клерком, с рукописью и полнящей ее любовью, с <...> Аттилой, со всем, что есть, что когда-либо было или еще будет. Одним. Единым. (С. 218-227).

США и СССР. Перестройка

Мне всегда казалось, что мы избрали, в качестве своих соперников, именно советских, потому что они так похожи на нас.

На редкость цивилизованные варвары. Тем не менее, их жилье не выглядело варварским, оно было таким же уютным и светлым, каким бы мы хотели видеть и свой собственный дом. <...>

Большие окна, выходящие на восток в ожидании утренней зари. Стены напротив доверху уставлены книжными полками, пластинками и кассетами с теми же записями, которые мы слушаем у себя: Барток, Прокофьев, Бах, А Crowd of One (Толпа из Одного) Ника Джеймсона, Private Dancer (Приватная танцовщица) Тины Тёрнер. Множество книг. Три полки книг, посвященных сознанию, жизни после смерти и экстрасенсорике. Я думаю, Татьяна не прочла ни одной из них. Не хватало только персональных компьютеров. Как они могут обходиться без компьютеров?

Иван, как мы узнали, был авиаинженером, состоял в партии и, пойдя на повышение, оказался в Министерстве авиации.

– Ветру всё равно, какие крылья обдувать – советские ли, американские ли, – начал он. – Стоит лишь превысить критический угол атаки, и они тут же теряют подъемную силу. <...>

– За последние двадцать лет я чуть с ума не сошла! – жаловалась Татьяна. – Правительство никому не дает возможности работать слишком хорошо. Они полагают, что если мы работаем менее эффективно, то, при этом, образуется больше рабочих мест, и стране не грозит безработица. Я утверждаю, что у нас чересчур много бюрократии. Нам не следует мириться с этим безобразием. Особенно у нас, на киностудии, ведь наша задача – распространять информацию! «Ну-ну, – смеются мои сослуживцы и говорят, – Татьяна, сохраняй спокойствие». Но теперь пришла перестройка, гласность – и всё сдвинулось с мертвой точки!

– А что, теперь не нужно сохранять спокойствие? – поинтересовался ее муж.

– Ваня, – ответила она. – Теперь я могу делать всё, на что способна. Я могу упрощать всё там, где это требуется. Я вполне спокойна.

– Вот бы нам упростить наше правительство, – сказала Лесли.

– Ваше правительство приобретает облик нашего, это замечательно, – добавил я, – но наше начинает походить на ваше, вот что ужасно!

– Лучше уж нам походить друг на друга, чем уничтожать, – сказал Иван. – А вы видели газеты? Нам не верится, что ваш президент мог такое сказать!

– Об Империи Зла? – уточнила Лесли. – Наш президент любит всё несколько драматизировать в своих выступлениях...

– Нет, – возразила Татьяна. – Давать нам такие прозвища просто глупо, но это уже дела давние. А вот – совсем свежее, прочтите! – Она отыскала газету, пробежала по ней беглым взглядом, нашла нужное место. – Вот здесь. – Она зачитала нам выдержку. – Временное радиационное заражение почвы зарубежной страны лучше, чем постоянное влияние коммунизма на умы подрастающих американцев, – утверждал капиталистический лидер. – Я горжусь мужеством моих сограждан и благодарен им за их молитвы. С именем Господа на устах, следуя Его воле, я обещаю вести свободу к ее окончательной победе.

Кровь застыла в моих жилах. Когда на свет появляется Бог ненависти, будь бдителен!

– Как это понимать? – воскликнула Лесли. – Временная радиация? Окончательная победа свободы? О чем это он?

– Он утверждает, что у него есть прочная поддержка общественности, – сказал Иван. – Люди Америки и в самом деле хотят уничтожить людей Советского Союза?

– Конечно же, нет, – успокоил я Ивана. – Уж таков стиль речей всех президентов. Они всегда говорят о том, что обладают полнейшей поддержкой народа, и если в выпуске новостей не показывают, как толпа кричит и швыряет булыжники в сторону Белого Дома, то они думают, что мы им поверим.

– Наш маленький мир рос и развивался, – сказала Татьяна. – Наконец, мы подумали, что слишком много средств тратим на защиту от американцев, но теперь... эти слова нам кажутся абсурдом! Может быть, мы потратили на защиту не чересчур много, может, мы наоборот, недостаточно средств израсходовали? Как нам избежать этого ужаса... эта бегущая дорожка так никогда не остановится! Мы всё бежим и бежим, и кто знает, когда это кончится?

– А что если бы вы унаследовали дом, которого никогда раньше не видели, – начал я. – И вот однажды приехали бы с ним познакомиться и обнаружили, что из его окон торчат...

– Пушки! – изумившись, закончил за меня Иван. Откуда американец мог знать, что русский придумал для себя ту же метафору. – Пулеметы, артиллерийские орудия и ракеты, нацеленные через поле на другой дом, находящийся неподалеку. И что окна того другого дома тоже забиты пушками, направленными в противоположную сторону! Оружия в этих домах хватит, чтобы сотню раз убить друг друга! Что бы мы сделали, если бы нам вдруг достался такой дом?

Он сделал мне жест рукой, чтобы я продолжил этот рассказ, если смогу.

– Жить среди пушек и называть это миром? – произнес я. – Накупать всё больше оружия только потому, что его накупает человек из дома напротив? С наших стен сыплется штукатурка, у нас протекает крыша, но пушки наши смазаны и нацелены друг на друга!

– Интересно, в каком случае сосед выстрелит вероятнее всего, – если мы уберем из окон пушки, – вмешалась Лесли, – или если добавим новые?

– Если мы уберем из наших окон несколько пушек, – ответила Татьяна, – так, что сможем убить его лишь девяносто раз, станет ли он в нас стрелять потому, что теперь сильнее нас? Я не думаю. Так что я уберу одну старую маленькую пушку.

Односторонне, Татьяна ? – спросил я. – Ни соглашения? Ни переговоров, длящихся годы? Ты собираешься разоружаться односторонне, в то время как у него есть пушки и ракеты, нацеленные в твою спальню?

– Она вызывающе вскинула голову. – Односторонне!

– Поступите так, – соглашаясь, кивнул ее муж, – а затем позовите его на чай. И угостите его маленьким пирожным, говоря при этом следующее: «Послушай, я на днях унаследовал от своего дяди этот дом, впрочем, как и ты унаследовал свой. Возможно, они недолюбливали друг друга, но у меня нет оснований для ссоры с тобой. У тебя тоже течет крыша?»

Он скрестил на груди руки. – И что предпримет этот человек? Разве, съев наше пирожное, он вернется домой и пальнет в нас из пушек? – Он повернулся ко мне, улыбаясь. – Американцы – отчаянный народ, Ричард. Но неужели вы такие безумцы? Неужели ты, проглотив наше пирожное, придешь домой и откроешь по нам огонь?

– Американцы – не безумцы, – возразил я, – мы – хитрецы.

Он искоса посмотрел на меня.

– Вы убеждены, что Америка тратит миллиарды на ракеты и сложнейшие системы управления к ним? Это не так. Мы экономим миллиарды. Как, спросите вы? – Я поглядел ему в глаза, ни тени улыбки.

– Как? – переспросил он.

– Иван, на наших ракетах нет систем управления! Мы даже не ставим на них двигатели. Только боеголовки. А остальное – картон и краска. Еще задолго до Чернобыля мы осознали следующее: не имеет значения, откуда стартуют боеголовки!

Он посмотрел на меня важно, будто судья. – Не имеет значения?

Я покачал головой. – Мы, хитрые американцы, осознали две вещи. Во-первых, мы поняли, что где бы мы ни начали строить ракетную базу, это будет не пусковая площадка для наших ракет, а цель для ваших! Как только перевернута первая лопата земли, мы уже знаем, что, с вашей стороны, сюда нацелено пятьсот мегатонн. Во-вторых, Чернобыль был крошечной ядерной катастрофой, которая произошла в другой части мира. По мощности он равнялся не более чем сотой доле одной боеголовки, тем не менее, шесть дней спустя после этих событий, мы в Висконсине выливали молоко, которое подверглось воздействию ваших гамма-лучей!

Русский изогнул брови дугой. – Поэтому вы поняли...

Я кивнул. – Если у нас друг для друга припасено по десять миллионов мегатонн, то какая разница, откуда они стартуют? Все погибнут! Зачем тогда тратить миллиарды на ракеты и управляющие компьютеры? Как только мы засечем первую советскую ракету, выпущенную по нам... мы взорвем Нью-Йорк, Техас и Флориду, и вы обречены! А тем временем, производя ракеты, вы подрываете свою экономику. – Я посмотрел на него лукаво, как койот. – Где мы, по-вашему, взяли деньги на строительство Диснейленда?

Татьяна слушала меня с открытым ртом.

– Совершенно секретно, – сказал я ей. – Мои старые приятели по Воздушным Силам теперь стали генералами Стратегического Ракетного Командования. Единственные в Америке ракеты, у которых настоящие двигатели, – это РОИ.

– РОИ? – словно эхо повторила Татьяна, глядя на мужа. Оба они занимали высокие партийные должности, но никто из них не слышал о РОИ.

– Ракеты Общественной Информации. Изредка мы запускаем одну из них, чтобы произвести эффект...

– И всё это вы снимаете четырьмя сотнями камер, – сказал Иван, – а потом показываете по телевидению не для американцев, а для нас!

– Разумеется, – признался я. – Вас никогда не удивляло, что все изображения ракет в наших выпускам новостей напоминают одну и ту же ракету? Это и есть одна и та же ракета!

Татьяна посмотрела на мужа, на лице которого, клянусь, не было и тени улыбки, и залилась хохотом.

– Если КГБ нас подслушает, – спросил я, – и услышит только русскую часть нашей беседы, что они подумают?

– А если ЦРУ подслушает американскую часть? – спросил Иван.

– Если ЦРУ подслушает нас, – ответил я, – нам крышка! Они назовут нас предателями, выдавшими Главную Американскую Тайну в наши планы не входит бомбить вас, наш план состоит в том, чтобы разорить вас производством ракет.

– Если наше правительство узнает... – начала Татьяна.

– ...то ему вообще не нужно будет строить ракет, – продолжила за нее Лесли. – Вы можете сидеть здесь безоружными. Мы не сможем вас атаковать, потому что в наших ракетах вместо двигателей – опилки. Нет, мы конечно могли бы отправить их в Москву по почте, посылкой, прикрыв сверху для маскировки свистульками, но что в этом толку...

– ...через шесть дней мы погибнем от нашей же радиации, – подхватил я. – Стоит сбросить на вас бомбы, и прощай футбол в понедельник вечером! Я обращаюсь к вам двоим, послушайте: первым правилом капитализма является Создание Потребителей. Вы что, могли подумать, что мы станем разорять наших дорогих потребителей, что согласимся потерять доход от парфюмерной промышленности, от рекламной индустрии ради Бог знает чего?

Он вздохнул, посмотрел на Татьяну. Она едва заметно кивнула.

– У СССР есть свои собственные тайны, – сказал Иван. – Чтобы выиграть в гонке вооружений, нам нужна Америка, которая бы недооценивала нас, глядела бы свысока на наши перемены. Пусть в Америке думают, что для Советского Союза идеология важнее экономики.

– Вы строите подводные лодки, – сказал я, – авианосцы. На ваших ракетах стоят рабочие двигатели.

– Конечно. Но обратило ли ЦРУ внимание, что на борту наших новых подводных лодок нет ракет и что у них – стеклянные окна? – Он замолчал и снова посмотрел на жену. – Расскажем им?

Она решительно кивнула в знак согласия.

– От подводных лодок тоже может быть определенная польза... – начал он.

– ...подводные экскурсии! – прибавила она. – Первая страна, которая доставит туристов на дно океана, разбогатеет на этом!

– Вы думаете, мы строим авианосцы ? – спросил он. – Ну-ну, думайте. Это не авианосцы – это плавающие кварталы! Для тех, кто любит путешествовать, но не желает расставаться с домом. Это бездымные города с самыми большими в мире теннисными кортами, плывущие туда, где бы вам хотелось жить. Скажем, где климат потеплее.

– Космическая программа, – продолжил он. – Знаете ли вы, сколько людей стоят в очереди на двухчасовой полет в космос, за любую цену, которую мы запросим? Скорее в Сибири наступит жара, – сказал он, улыбнувшись, словно довольный кот, – чем Советский Союз обанкротится!

Настала моя очередь прийти в изумление. – Вы собираетесь продавать полеты в космос? А как же коммунизм?

– А что ? – пожал он плечами. – Коммунисты тоже любят деньги. Лесли повернулась ко мне. – Что я тебе говорила?

– А что она тебе говорила? – спросил Иван.

– Что вы такие же, как и мы, – ответил я, – и что надо приехать к вам и самим в этом убедиться.

– Для большинства американцев, – стала объяснять Лесли, – холодная война закончилась, когда по телевидению показали фильм, в котором Советы захватили Соединенные Штаты и установили у нас свои порядки. К тому времени, как фильм кончился, вся наша страна едва не умерла от скуки, мы никак не могли поверить, что где-то в мире может быть такая глупость. Нам захотелось посмотреть на всё самим, и буквально за пару дней поток туристов в Советский Союз вырос в три раза.

– Ну и как, у нас скучно? – спросила Татьяна.

– Не настолько скучно, – ответил я. – Кое-что в Советской системе – действительно глупость, но некоторые американские политики тоже индейку в транс загонят. Остальное, по обе стороны, не так уж плохо. Каждый из нас выбирает, что для него самое важное. Вы жертвуете свободой во имя безопасности, мы жертвуем безопасностью во имя свободы. У вас нет порнографии, у нас нет законов о невыезде. Но никто еще не заскучал настолько, чтобы пора было покончить со всем миром!

– В любом конфликте, – сказала Лесли, – можно защищаться, а можно учиться. Защита довела мир до такого состояния, что в нем невозможно жить. А что произойдет, если мы вместо нее выберем учебу? Вместо того, чтобы говорить я тебя боюсь, мы скажем: ты мне интересен?

– Нам кажется, наш мир очень медленно идет к тому, чтобы это стало возможным, – сказал я.

Интересно, чему нас научит эта встреча, подумал я. Что Они – это Мы? Американцы – это русские, они же китайцы, они же африканцы, они же арабы, азиаты, скандинавы или индийцы? Различные выражения одного и того же духа, которые произрастают из разных выборов, различные повороты бесконечного узора жизни в пространстве-времени?

Наш вечер незаметно перевалил за полночь, а мы всё говорили о том, что нам нравится и что не нравится в двух суперсилах, которые так влияют на нашу жизнь. Мы сидели рядом, словно старые друзья, и чувствовали, что любили этих двоих всю нашу жизнь.

Как все изменилось, когда мы познакомились с ними! После сегодняшнего вечера начать войну против Татьяны и Ивана Кирилловых было бы всё равно, что сбросить бомбы на самих себя. Когда из шаблонного образа жителей Империи Зла они превратились в равные нам человеческие существа, в людей, которые, как и мы, изо всех сил пытаются строить разумный мир, исчезли все страхи, которые могли у нас по отношению к ним возникнуть. Для нас четверых бегущая дорожка остановилась. (С. 230-237).

Ядерный удар по Москве

Завыли сотни сирен, их звук слился в одну мощную струю. Он грохотал, бился в окна. <...>

По всему городу вспыхивали огни. <...>

хаос <...> творился на улице. Толпы перепуганных людей бежали в направлении метро. Родители с младенцами на руках, дети, цепляющиеся за плащи взрослых, чтобы не отстать, старики, отчаянно пытающиеся двигаться вместе с толпой. Одни в ужасе кричали, толкались, другие шли и бежали молча, зная, что всё это бесполезно. <...>

Затем над городом громыхнуло, он содрогнулся и превратился в мириады брызг (С. 2138-239).

Зооцелительство. Экологическая катастрофа. Человечность и суперкомпютеры

Мы видели, как она подбежала к раненому животному.

Громадное существо зашевелилось, подняло над цветами голову и прорычало в последний раз своим надломленным голосом.

Женщина приблизилась к нему в мелькающей зелени своей одежды, без страха склонилась перед ним и нежно прикоснулась к нему руками, которые выглядели крошечными на огромной морде зверя.

– А сейчас, поднимайся... – прошептала она.

Оно послушно сделало несколько попыток, но лапы лишь загребали воздух. <...>

С закрытыми глазами она сконцентрировала всю свою любовь на теле зверя и легонько ударила его рукой. Затем она быстро открыла глаза и заговорила:

– Тйин! Малышка, поднимайся!

Снова зарычав, тигр вскочил на ноги так быстро, что вокруг него в воздух полетела трава. Он глубоко вздохнул, возвышаясь над женщиной среди цветов.

Она встала в полный рост, положила руки на шею животного, прикоснулась к его ранам и разгладила шерсть на лопатках.

– Глупый котенок, Тйин, – сказала она. – Куда ты смотрела? Твое время умереть еще не пришло!

Запекшаяся кровь пропала, когда она смахнула ее, как пыль со шкуры экзотической раскраски. Громадное создание посмотрело вниз на женщину, на мгновение закрыло глаза и уткнулось мордой в ее плечо.

– Я бы посоветовала тебе еще пожить некоторое время, – сказала женщина, – что же будет с твоими голодными малышами, а? Ну, давай, иди куда тебе нужно.

Мы услышали рев, похожий на рев дракона, который не желал уходить.

– Иди! И будь осторожна на скалах, Тйин, – сказала она. – Ты ведь не горный козел!

Гигант покачал в ответ головой, встряхнулся и убежал прочь легкими, грациозными прыжками. <...>

Она пристально взглянула на нас, пока мы следовали за ней. У нее было великолепное лицо, а глаза еще более темного, чем мантия, зеленого цвета, просветили каждого из нас на один миг, как лазер, заметно переводя взгляд слева направо несколько раз, она быстро читала наши души. Сколько разума в этих глазах! И никакого притворства, полная открытость.

Затем, она улыбнулась, будто внезапно поняла что-то.

– Лесли и Ричард! – сказала она. – Я – Машара! Откуда она могла знать нас? <...>

– Я – это вы в этом измерении, – сказала она, будто услышав мои мысли. – Те, кто знает вас здесь, называют вас Машарой. <...>

– Я живу в пространстве-времени, которое существует параллельно вашим, – сказала женщина, – вы ведь знаете, что это значит. Другая планета, другое солнце, другая галактика, другая вселенная, но то же самое сейчас.

– Машара, правда ли, что когда-то давно на этой планете произошло нечто ужасное? – спросила Лесли. <...>

– Вы тоже помните об этом! – вскрикнула та, кто была нашим другим «я». – Но разве это плохо, если цивилизация, которая разрушила всё на этой планете от морского дна до стратосферы... разве это так ужасно, если такая цивилизация исчезает? Разве это плохо, когда планета излечивает себя?

Впервые я почувствовал себя неуверенно в этих местах, воображая себе, какими, должно быть, были последние дни этой цивилизации, когда везде кружилась и убивала смерть.

– А разве хорошо, если погибает что-то живое? – спросил я.

– Не погибает, – ответила она через мгновение, – а видоизменяется. Здесь жили те ваши воплощения, которые избрали бывшее тут общество.

Были также другие воплощения в других мирах, которые протестовали против него и делали всё от них зависящее, чтобы изменить судьбу цивилизации в лучшую сторону. В одних вселенных вы победили, в других потерпели поражение, но везде чему-то научились.

– Но планета ожила, – сказала Лесли, – посмотрите на нее! Реки, деревья, цветы... она прекрасна!

– Планета ожила, но люди – нет, – сказала Машара, глядя вдаль.

В словах этой женщины совсем не чувствовалось личной заинтересованности. Они были резкими, но не осуждающими. Она просто говорила правду о том, что здесь произошло. <...>

– Эволюция дала в распоряжение цивилизации эту планету. Через сотни тысяч лет люди восстали против эволюции, стали разрушать, а не созидать, паразитировать, а не исцелять.

Поэтому, эволюция взяла обратно свой дар и положила конец цивилизации, спасая планету от разума и передавая ее на попечение любви.

– Это... – сказала Лесли, – это твоя работа, Машара? Спасать планеты?

Она кивнула.

– Спасать эту планету. Для нее я – это терпение и защита, сострадание и понимание. Я воплощаю в себе все высшие идеалы, которые люди древности находили в себе. Здесь процветала когда-то прекрасная, во многих отношениях, культура и великолепное общество, но они, в конце концов, пали жертвой собственной жадности и недальновидности. Люди превратили леса в пустыни. Искромсали тело планеты шахтами, завалили ее отходами, отравили воздух и океан, засорили почву радиацией и ядами. У них были миллионы миллионов шансов для того, чтоб измениться, но они не сделали этого. Из земли они выкапывали изобилие для немногих, тяжкий труд для остальных и могилы для своих детей. В конце концов, дети не согласились с этим, но когда это случилось, было уже слишком поздно.

– Как могла целая цивилизация быть такой слепой? – спросил я. – И то, что ты сейчас делаешь... Ты знаешь ответ?

Она повернулась ко мне. Это была непобедимая любовь.

– Я не знаю ответа, Ричард, – сказала она. – Я – это и есть ответ. <...>

– А что случилось с остальными? – спросила Лесли.

– В последние годы, когда они поняли, что уже слишком поздно что-либо менять, они создали в своих лабораториях нас, – суперкомпьютеры на сверхпроводниках. Они научили нас восстанавливать планету и выпустили нас из лабораторий, чтобы мы работали на воздухе, которым они больше не могли дышать. Последним их действием, за которое планета простила им все их грехи, было предоставление в наше распоряжение их герметических лабораторий, чтобы спасти в них тех диких животных, которые еще не исчезли. Люди называли нас работниками по восстановлению планеты. Они попрощались с нами, благословили нас и ушли все вместе в те ядовитые места, где когда-то были леса. – Она опустила глаза. – И теперь их больше нет.

Мы вслушивались в эхо ее слов и думали о том, какое одиночество и отчаяние выпало, должно быть, на долю этой женщины.

Она говорила обо всем этом с такой потрясающей легкостью.

– Машара, – спросил я, – они создали тебя? Ты – компьютер?

Прекрасное лицо повернулось ко мне.

– Меня можно описать, как компьютер, – ответила она. – Но ведь и тебя тоже можно так представить.

Когда я спрашивал у нее, я почувствовал, что тот великолепный образ, который у меня уже успел сложиться, был частично разрушен.

– Ты... – сказал я. – Машара, ты живая?

– Почему тебе это кажется невозможным? – спросила она. – Имеет ли значение, на какой структуре основывается проявление человечности, создана ли она из атомов углерода или из атомов кремния и галлия? Разве человеком рождаются?

– Конечно! Самые ничтожные... даже разрушители, даже убийцы – все они люди, – запротестовал я. – Нам они могут не нравиться, но всё же, это люди.

Она отрицательно покачала головой.

– Человек – это выражение жизни, излучающее свет и любовь во всех измерениях, в которых он оказывается, в каком бы виде он там ни присутствовал. Человечность – это не физическая характеристика, Ричард. Это духовная цель. Это не то, что нам дается, а то, чего мы должны достичь.

Мне эта мысль показалась восхитительной, особенно если принять во внимание, что я услышал ее на месте великой трагедии. Как я ни старался увидеть в Машаре машину, компьютер, вещь, я не мог этого сделать. Было ясно, что ее жизнь определялась не химией соединений тела, а глубиной ее любви.

– Мне кажется, что я привык считать всех людей человечными, – сказал я.

– Возможно, тебе следует изменить свое мнение, – сказала она.

Моя любопытствующая часть уставилась на эту женщину, рассматривая ее сквозь призму ее нового названия. Суперкомпьютер! Я должен был испытать ее. <...>

– Ты знаешь, что является окончательной проверкой на человечность, Ричард?

– Нет, не знаю. Ведь никогда нельзя точно сказать...

– Ответишь мне на один вопрос?

– Конечно.

Она смотрела прямо мне в глаза. Это была добрая лесная фея, которая не боится ничего, что должно случиться в будущем.

– Скажи мне, – попросила она, – как бы ты себя чувствовал, если бы я умерла, прямо сейчас?

Лесли судорожно вздохнула. Я вскочил на ноги.

– Не надо!

Меня внезапно, как резкий удар ножом, пронзил ужас, что высшая форма любви, которой наделена наша параллельная сущность из этого Мира, может быть такой самоубийственной. Неужели она хочет, чтобы мы чувствовали себя виноватыми в ее уходе из жизни?

– Машара, не надо!

Она упала легко, как цветок, и лежала неподвижно, спокойно, как неживая. Ее прекрасные зеленые глаза стали совсем безжизненными.

Лесли бросилась к ней. Призрак человека так же нежно обнял призрак компьютера, как добрая колдунья совсем недавно обнимала громадную кошку, которую она любила.

– А как бы ты чувствовала себя, Машара, – спросила Лесли, – если бы Тйин и ее детеныши, леса, море, и планета, которую доверили твоей любви, умерли вместе с тобой? Неужели ты не уважаешь другие жизни так, как мы уважаем твою?

Очень медленно жизнь вернулась к ней. Прекрасная Машара зашевелилась и повернула лицо, чтобы посмотреть на свою сестру из другого времени. Они были подобны двум зеркалам, поставленным друг против друга. Одни и те же великие ценности сияли в различных мирах.

– Я люблю вас, – сказала Машара, медленно садясь и поворачиваясь в нашу сторону. – Не думайте, что... что я не забочусь...

Грустная улыбка пробежала по лицу Лесли.

– Как мы можем, видеть твою планету и думать, что ты не заботишься? Как мы можем любить нашу собственную Землю, не любя тебя, дорогая попечительница? <...>

– Какая прекрасная душа, – сказал я. – Подумать только, одно из самых дорогих для нас человеческих существ, которых мы когда-либо знали, – это компьютер! (С. 260-268).

Мультиверсум

Мы остановились между небом и землей на три месяца застряв в измерении где нет ни пространства ни времени, просто иногда кажется что они там есть, и мы обнаружили что каждый человек суть некий аспект каждого человека, потому что сознание едино и, кстати, будущее мира субъективно и мы выбираем то чему предстоит произойти со всем миром, посредством того, что избрано нами, в качестве нашей собственной истины <...>

– Тогда, как лишь немногие в этой стране соглашаются, что существует вероятность наличия у человека более чем одной жизни, являемся мы и утверждаем: нет, каждый имеет бесконечное количество жизней, и все они существуют в одно и то же время! (С. 334).

Эйнштейн. Физика

– Ну, в общем-то, это не ново, – сказал я. – Помнишь, как у Альберта Эйнштейна? Для нас – верующих физиков – различие между прошлым, настоящим и будущим – не более чем иллюзия, хотя иллюзия и весьма основательная.

– Альберт Эйнштейн такое говорил?

– Да это меньше половины того, что он сказал! Если хочешь узнать что-нибудь невероятное, спроси у физика. Световые лучи изгибаются, пространство искривляется, часы в ракетах идут медленнее, чем дома; расщепляя одну частицу, получаем две таких же размеров, стреляешь из ружья, двигаясь со скоростью света, и из ствола ничего не вылетает... Тут не мы одни выбрасываем всё это в мир, только ты и я. Любой, кто читает квантовую механику, любой, кто когда-либо развлекался игрой с кошкой Шрёдингера...

– Ну, и скольких любителей кошек Шрёдингера ты знаешь? – спросила она. – Много ли людей холодными ночами корпят над расчетами по квантовой физике? (С. 334-335).

Воплощения. Телевизор

Она выбралась из машины и живо направилась к ресторану.

– Я здесь жила! Ты веришь? Сколько жизней тому назад?

– Неправильно говорить тому назад <...>. – Хотя, должен признаться, осознать существование последовательных жизней несколько легче, чем одновременных. Сначала – древний Египет, потом – немного перипетий во времена династии Хань, освоение Дикого Запада...

По пути к ресторану нам попался огромный торговый Центр с целой стеной телевизоров в витрине – мельтешащая путаница форматом четыре на четыре.

– ... но то, что мы узнали, далеко не так просто.

Тут Лесли бросила взгляд на витрину и остановилась <...>

– Все наши жизни одновременно? – переспросила она, блуждая взглядом среди экранов. – Жан-Поль Ле Клерк и его время, жизнь во времена конца света, жизнь во вселенной Машары – всё это одновременно, и мы не знаем, как об этом сказать, даже как это осознать? <...>

Она постучала по стеклу витрины.

– Глянь-ка.

Каждый телевизор в витрине был включен на свой канал. В это время дня почти по всем программам шли старые фильмы. На одном экране Скарлетт O'Xapa клялась не голодать больше никогда в жизни, рядом Клеопатра строила интриги ради Марка Антония, под нею танцевали Фред и Джинджер – вихрь из цилиндра и кружев, справа от них молнией мести дракона пролетал Брюс Ли, возле него капитан Керк и очаровательная лейтенант Полома обводили вокруг пальца космического бога, слева от них стремительный рыцарь метал магические кристаллы, мигом очищавшие его кухню до блеска.

На других экранах – другие драмы. Целый ряд их выстроился в витрине вдоль тротуара. На каждом экране – бирка распродажи: КУПИ МЕНЯ!

– Одновременно! – сказал я.

– То есть, прошлое или будущее зависит не от того, какой год, – сказала она, – а от того, на какой канал настроиться, зависит от того, что мы выбрали, что решили посмотреть!

– Бесконечное число каналов, – сказал я, интерпретируя образ витрины, – но ни один телевизор не может показывать больше, чем одну программу, поэтому, каждый убежден, что есть только один канал! Она указала пальцем куда-то мимо меня:

– Новый телевизор.

В другом углу витрины висел новый настенный телевизор, изготовленный с применением высоких технологий. На его экране Спенсер Трейси решал головоломки Кэтрин Хэпберн, и, в то же время, на пятидюймовой врезке толпа автофургонов рвалась к финишу гонок.

– Ага! – произнес я. – Если мы достаточно развиты, мы можем настраиваться на более чем одну жизнь!

– А что нужно, чтобы стать такими развитыми? – поинтересовалась она.

– Наверное, дороже стоить? Она рассмеялась:

– Я знала, что какой-то способ есть. (С. 336-337).

Океан

Она взглянула на морской пейзаж, изображенный на противоположной стене комнаты:

– Океан!

– Океан содержит в себе множество капель воды, – начал говорить я, почти не задумываясь.

Мысль, мгновенно возникшая в моем уме, была ясна и прозрачна, как кристалл.

– Капли кипящие и замерзшие, яркие и темные, парящие в воздухе и выжимаемые многотонным давлением. Капли, которые меняются с каждым мгновением, испаряются и конденсируются.

Но каждая капля едина с океаном. Без него капли не могут существовать. Без капель же невозможен океан. Но каплю в океане уже не назовешь каплей. Там между каплями нет границ, пока кто-то их не установит! (С. 338-339).

Автомобиль. Путешествия

Я посмотрел на салфетку под своей тарелкой. На ней была изображена карта Лос-Анджелеса.

– Улицы и дороги, – сказал я.

Она закрыла глаза.

– Улицы и дороги соединяют каждое место со всеми остальными местами в мире. Но каждый водитель выбирает сам, куда ехать, – медленно заговорила она. – Можно отправиться на природу, а можно – в квартал, где собираются отбросы общества, можно – в университет или в бар, можно устремиться вдаль по дороге, ведущей за горизонт, а можно – сновать туда-сюда по привычной колее. А можно вообще припарковать машину и не ехать никуда.

Лесли наблюдала за тем, как идея трансформируется в ее уме, рассматривала ее со всех сторон, это ее забавляло.

– Можно выбрать климат – всё зависит от того, куда поедешь – в Фэрбэнкс или в Мехико, или в Рио. Можно вести машину осторожно, а можно – мчаться сломя голову. Можно ехать на гоночной машине или в седане, или на грузовике, можно содержать машину в безупречной форме, а можно дать ей развалиться на куски. Можно путешествовать без карты, тогда каждый поворот будет приносить неожиданности, а можно всё тщательно спланировать и знать в точности – куда и как проехать. Каждая из выбранных дорог всегда находится на своем месте – и до того, как мы проедем по ней, и после. Любое возможное путешествие всегда существует, и водитель един со всеми. Просто каждое утро мы делаем выбор – куда отправиться сегодня. (С. 339).

Электронные нации (интернет-сообщества)

Электронные нации – не эксперимент отдаленного будущего, который может сработать, а может оказаться бесперспективным. Они уже существуют, уже работают, в каждый момент времени они – вокруг нас – невидимые сети тех, кто разделяет одни и те же идеи, имеет одни и те же шкалы ценностей. <...> Граждане этих наций могут быть американцами или испанцами, японцами или латышами, но то, что объединяет их в невидимую страну, гораздо сильнее любых географических факторов и границ...

... обнаруживаем, что верность и преданность граждан этих наций друг другу намного превосходит их верность и преданность своим географическим странам. И это при том, что лично они друг с другом никогда не встречались, их любовь друг к другу обусловлена качеством их мышления, их характером...

.. с одной и той же шкалой ценностей, не являются чужими друг другу, <...> даже если они ни разу в жизни не встречались! (С. 348-349).

Границы личности

– Где заканчиваемся мы и начинаются другие в этой комнате? <...>

Как много раз мы жалели, что у нас есть только по одному телу! Еще хотя бы несколько тел – и мы смогли бы уходить и оставаться одновременно. Можно было бы спокойно жить среди дикой природы, наслаждаясь восходами и покоем, приручая животных, выращивая растения, будучи ближе к земле, и, в то же время, быть городскими жителями, в гуще толп, где толкаешь ты и толкают тебя, смотреть фильмы и их снимать, ходить на лекции и самим читать их. Нам не хватает тел для того, чтоб каждый час встречаться с людьми и в то же время пребывать в одиночестве, одновременно возводить мосты и уединенные скиты, изучать все языки сразу, осваивать все возможные навыки, изучать, практиковать и преподавать всё, что хотелось бы знать, работать до упаду и не делать ничего вообще. <...>

Могли бы мы все – собравшиеся в этой комнате – быть одним человеком? <...>

– Эти люди – мы в других телах! – прошептала Лесли. – Они всю жизнь хотели летать на гидросамолетах, и мы делаем это за них. Мы всегда хотели разговаривать с дельфинами, исследовать электронные интеллекты, и они делают это за нас! Люди, которые любят одно и то же, – не чужие, даже если они ни разу в жизни не встречались! (С. 348-349).

Энергия и мысль

Подобно тому, как мельчайшие материальные частицы являются чистой энергией, мельчайшие единицы энергии могут быть чистой мыслью. Мы провели серию опытов, позволяющих предположить, что окружающий нас мир может, в самом буквальном смысле, быть умозрительным построением. Мы открыли частице-подобное образование, которое назвали имаджионом...

Из разнообразия возникает это замечательное единство, <...> мы так часто замечаем, что воображаемое нами оказывается тем, что мы находим... (С. 349-350).

Примечания

01 Вуки, вук – шутливое обращение Ричарда и Лесли друг к другу. В романе «Мост через вечность» происхождению такого забавного прозвища дано следующее объяснение: «Фильм, который мы увидели в этот вечер, нам суждено было посмотреть еще одиннадцать раз до конца этого года. В этом фильме было большое, пушистое, голубоглазое существо с другой планеты, которое попало к нам в результате крушения космического корабля. Это существо называлось вуки. Мы полюбили его так, будто мы сами были двумя вуки, а на экране видели своего представителя» (с. 98).

02 Двухмачтовое парусное судно (прим. перев.)


Христианские метакультуры Американская литература





Scythopedia

Bach, Richard David (b. 1936)


In Russian Бах, Ричард Дэвид.

is an American writer. He is widely known as the author of the hugely popular 1970s best-sellers “Jonathan Livingston Seagull” and “Illusions: The Adventures of a Reluctant Messiah”, among others.

Text of the article
Gallery
Used sources
Local links
External links
A bibliography

His works

About him
Quotings
Literary supplement

Bach’s books espouse his philosophy that our apparent physical limits and mortality are merely appearance.

__

Local

.

External

on R.D. Bach

The Official Site for Richard Bach. – http://richardbach.com/

His works:

There's no such place as far away.

Jonathan Livingston seagull. (1970).

Illusion.

The bridge across forever. (1984).

One. (1988).

About him:

.

.


Christian metacultures American literature

Веб-страница создана М.Н. Белгородским 29 декабря 2013 г.
и последний раз обновлена 9 мая 2014 г.
This web-page was created by M.N. Belgorodsky on December 29, 2013
and last updated on May 9, 2014.