Скифопедия

Кожинов,
Вадим Валерианович (1930–2001)

По-англ. Kozhinov, Vadim Valerianovich

– советский и российский критик, замечательный литературовед, публицист, незаурядный историк. {Бол } Отличается взвешенным и при этом нередко парадоксальным подходом к исследованию загадочных страниц истории.

Текст статьи

.

.

.
Галерея
Использованные источники
Локальные ссылки
Внешние ссылки
Библиография

.

Другие произведения

О нем
Цитаты
Литературное приложение

В.В. Кожинов. Судьба России: вчера, сегодня, завтра.

От автора.

Часть I. Революция: современный взгляд.

1. Что же в действительности произошло в 1917 году?

2. Россия и партаппарат. К истории 75-летнего конфликта.

3. «Куда движется человечество?»

4. История семьи – история России.

Часть П. Экономика, политика и идеология в сегодняшней

России.

1. Итоги президентских выборов и русская ментальность.

2. Пушкин и Толстой вам не союзники!

3. Патриоты, мыслители.

4. Если следовать фактам.

5. Склонен ли русский народ к фашизму?

6. Можно ли предвидеть будущее?

7. Дело не в «поколениях».

8. Кто и зачем придумал «перестройку»?

9. Личность или «человек массы»?

10. В чем смысл существования российской

интеллигенции?

11. «Схимники земли» и «удобные машины».

12. Абхазия и Чечня: исторические судьбы и

современность.

Часть III. Пути русской культуры.

1. Исходный пункт для любых размышлений

на тему «государство и культура».

2. К спорам о «русском национальном сознании».

3. «Удел величия – страдание...»

4. Великий творец русской культуры XX века.

5. Жизнь в слове.

6. «Нет истины, где нет любви».

7. Русская поэзия середины XX века как

откровение о «конце Нового времени».

8. Размышление о главной основе

отечественной культуры.

9. Земля и люди.

10. О том, как «советскую литературу»

судят воспитанные ею критики.

11. Кого и зачем бранит Виктор Астафьев?

12. Нобелевский миф.

Часть IV. Великие уроки тысячелетней

российской истории.

1. О «евразийской» концепции русского

пути.

2. Монгольская эпоха в истории Руси и

истинный смысл и значение Куликовской битвы.

3. 1812 год. Чаадаев. Пушкин.

4. Тютчев и Крымская война.
Сноски

.

Локальные

.

Внешние


по В.В. Кожинову

Издания произведений:

Судьба России: вчера, сегодня, завтра. – M.: Мол. гвардия, 1990. – 252, [4] с. – (Свободная трибуна). – 100.000 экз.; http://neotolstovcy.narod.ru/kozhinov/sudba-rossii.htm # Автор размышляет над историческими судьбами России, органично сплетает в единое повествование, казалось бы, разнопорядковые вещи: оценку современной общественно-политической ситуации и рездумья над существом русского народного характера, рассказ о конкретных исторических деятелях (Н.И. Бухарине, А.Т. Твардовском. И.В. Сталине, Л.Д. Троцком и др.) и осмысление трагических страниц отечественной истории (коллективизация, гражданская война, репрессии и т.д.). На протяжении всей книги автор пытается найти ответы на мучительные сегодня для нашего народа вопросы: являются ли тяжелые этапы истории советского общества закономерным следствием хода всей русской истории? Что потеряли мы и что приобрели за последние семь десятилетий?

Судьба России: вчера, сегодня, завтра. – М.: Военное изд-во, 1997. – 397, [3] с. – (Редкая книга). – Пер., суперобл. 10.000 экз.; полный текст книги см. в «Литературном приложении». # Книга является как бы вторым томом предыдущей, которую ни в чем не повторяет. Автор размышляет о судьбе России в трех временных измерениях: прошлого, настоящего, будущего. В истории русской духовной культуры, ее лучших национальных и патриотических чертах и традициях он ищет пути дальнейшего становления Российского государства, развития его экономики, политики, идеологии. Предвидение будущего России, считает В.В. Кожинов, возможно только при обращении к прошлому. В книге содержатся прямые отклики на различные события и «идеи» последних лет в их связи с историей развития русской мысли и военными испытаниями, выпадавшими на долю страны.

Правда сталинских репрессий. – М.: Алгоритм-книга; Эксмо, 2006. – 448 с.

Сетевые ресурсы:

Вадим Валерианович Кожинов // Литературный клуб «Глобус». – http://leeet.net/lib/authors/vadim_valeryanovich_kozhinov/

Вадим Валерианович Кожинов // Русский переплет. – http://www.pereplet.ru/avtori/kozhinov.html

Кожинов Вадим Валерианович // Библиотека думающего о России. – http://www.patriotica.ru/authors/kozhinov.html

Кожинов Вадим Валерианович // Портал «Россия». – http://www.rospil.ru/ru01/kozhinov/kozhinov_index.htm

О нем:

.

Шкатулка Розы Мира
В.В. Кожинов
Судьба России: вчера, сегодня, завтра

От автора

Часть I. Революция: современный взгляд

1. Что же в действительности произошло в 1917 году?

2. Россия и партаппарат. К истории 75-летнего конфликта

3. «Куда движется человечество?»

4. История семьи – история России

Более или менее общепризнанно, что семья представляет собой (либо по крайней мере, до сих пор представляла) исходный элемент общества, «клетку» социального «организма». Но только немногие осознают сегодня всю значимость и необходимость изучения истории семей – родословия, генеалогии, без которой невозможно полноценное развитие исторической науки; генеалогические изыскания нередко воспринимаются как чисто «любительское» занятие. Между тем история родов, история семей способна уловить и понять такие аспекты, грани, оттенки истории страны в целом, которые ускользают от внимания при изучении более «крупных» компонентов общества, – классов, сословий, этнических, конфессиональных, профессиональных и иных «групп» населения.

И, в конечном счете, тщательное изучение истории любого рода, любой семьи – то есть, иначе говоря, личной предыстории каждого из живущих ныне людей (в том числе и вас, вероятный читатель этих строк) – может раскрыть нечто общезначимое и существенное для понимания исторического развития России вообще.

В дальнейшем речь пойдет и об истории моей собственной семьи, и не исключено, что кто-либо воспримет это как своего рода «саморекламу». Однако, если вдуматься, подобное умозаключение едва ли правомерно. Во-первых, даже прямое превознесение, восхваление своих предков – а у меня, как станет ясно, нет ни оснований, ни желания это делать – отнюдь не способно «возвысить» потомка (в отличие, между прочим, от прославления своих детей и внуков, в чьих успехах присутствует – хотя и не всегда – доля усилий отца и деда). Во-вторых, в наше время (ранее дело обстояло по-иному, о чем я еще скажу) каждый человек не только имеет полную возможность изучать собственное родословие, но и – если, конечно, рассказ о его предках будет содержательным – рассчитывать на его опубликование, ибо интерес к генеалогии сегодня быстро и интенсивно растет.

Этот интерес был очень широким до 1917 года. Генеалогии посвящалось великое множество книг и статей и ряд специальных периодических изданий. Революция, отрицавшая, в сущности, все прошлое, кроме готовивших ее бунтовщиков и заговорщиков, убежденная в том, что подлинная история начинается с нее, отвергала родословие как ненужный или даже враждебный хлам. В результате люди попросту опасались говорить о своих предках.

Я столкнулся с этим даже во время «перестройки». Мне стало известно, что в Воронеже живет мой дальний родственник – уже престарелый, давно перешагнувший в девятое десятилетие человек. Он состоял в переписке с другим моим родственником, москвичом, и расспрашивал обо мне. И я отправил ему письмо, в котором, в частности, просил сообщить об одном из прадедов моих – священнике Илье Михайловиче Флерине (отце моей бабушки по материнской линии). Но мой двоюродный дядя воспринял эту просьбу не больше не меньше как провокацию и гневно написал московскому родственнику, что отказывается от всякого общения со мной...

Вполне закономерно, что только в последние годы стали публиковаться основательные сведения с генеалогии самого В.И. Ленина-Ульянова! И выяснилось, что история его рода весьма и весьма интересна и многозначительна.

Дед Владимира Ильича, Николай Васильевич Ульянов, был крепостным – «дворовым человеком» – помещика, корнета С.М. Брехова, владевшего большим селом Андросово в восточной части Нижегородской губернии. Он родился, по всей вероятности, в 1765 году (поскольку есть сведения, что он умер в 1836 году в возрасте 71 года). А в 1774 году именно в округе села Андросово вовсю разгулялась пугачевщина. Пушкин, изучавший ход бунта в годы, когда еще доживали свой век некоторые его участники, писал о вторжении этой вольницы в нижегородские пределы из Казанской губернии: «20 июля (1774 года. – В.К.) Пугачев под Курмышем (всего полсотни с небольшим верст от Андросова и сто – от пушкинского Болдина, которое тогда также взбунтовалось. – В.К.) переправился вплавь через Суру. Дворяне и чиновники бежали. Чернь встретила его на берегу с образами и хлебом». И «никогда мятеж не свирепствовал с такою силою (как в Нижегородском крае – В.К). Возмущение переходило от одной деревни к другой... Довольно было появления двух или трех злодеев, чтоб взбунтовать целые области. Составлялись отдельные шайки грабителей и бунтовщиков, и каждая имела у себя своего Пугачева...»

Ленинский дед был тогда еще в отроческом возрасте, но естественно полагать, что пугачевщина оставила мощный след в его душе. Позднее, в 1791 году, помещик отпустил его на оброк, однако назад Николай Васильевич уже не вернулся... Отправившись вниз по Волге – как ранее пугачевцы – он добрался до Астрахани и к 1810-м годам сумел получить там статус «вольного» мещанина, купил дом и женился на крещеной калмычке Анне Смирновой.

А в это время в Петербурге жил французский мудрец, граф Жозеф де Местр, покинувший родину после революции 1789 года. Он пятнадцать лет пробыл в столице Российской империи, которая ранее сумела справиться с пугачевщиной. Но взгляд его был прозорливым и, уезжая в 1817 году из России, он, согласно преданию, изрек: «В этой стране еще явится Пугачев с университетским образованием...».

Н.В. Ульянов скончался, когда его сыну Илье было всего пять лет. Казалось бы, на что мог рассчитывать сирота беглого крепостного? Но его взял под свою опеку высокочтимый в Астрахани протоиерей Николай Ливанов, который в свое время приобщил Православию его мать-калмычку, а затем стал крестным отцом мальчика. Благодаря постоянному покровительству О. Николая Илья Ульянов окончил (разумеется, за казенный счет и даже получая денежное пособие) Астраханскую гимназию, а затем Казанский университет. И за свою не столь уж долгую жизнь (он скончался 54 лет) сын беглого дворового сумел достичь многого – должности директора народных училищ Симбирской губернии (в целом), чина действительного статского советника (то есть генеральского) и звания потомственного дворянина. Позднее, как мы еще увидим, подобная «карьера» отнюдь не являлась редкостью, но для человека, родившегося за тридцать лет до отмены крепостного права, она была, конечно, очень незаурядной.

Не менее примечательна судьба ленинских предков по материнской линии. Сейчас можно услышать разговоры о «сионистских корнях» Ленина. Но как раз о сионизме-то не может быть и речи. Давид Бланк, дед Марии Александровны, с которой в 1863 году обвенчался И.Н. Ульянов, действительно был житомирским евреем. Но ныне точно установлено, что в 1846 году он отправил «на высочайшее имя» проект незамедлительной и полной «денационализации» российских евреев, которая должна была начаться с их поголовного приобщения Христианству, для чего Давид Бланк разработал целую систему мероприятий. Тогдашний министр внутренних дел Л.А. Перовский (в прошлом – член декабристского «Союза Благоденствия» и приятель Пушкина) счел нужным доложить этот проект Николаю I, который, одобрительно отозвавшись о нем, все же воздержался от его реализации.

Сын Давида, то есть дед Ленина, естественно, был окрещен, приняв имя Александр Дмитриевич, окончил Императорскую медико-хирургическую академию, женился на девушке из давно обосновавшейся и преуспевшей в России немецко-шведской семьи, долго служил врачом на Урале, был удостоен дворянства и последние двадцать три года жизни провел – как типичный российский помещик – в купленном им приволжском имении, где и выросла будущая мать Ленина.

Столь многогранное (русско-монгольско-германско-еврейское) этническое происхождение Ленина может показаться чем-то исключительным, однако для России с ее евразийским размахом оно вовсе не было необычным. Так, например, широко известный (особенно как убийца Григория Распутина) современник Ленина, о котором еще пойдет речь, князь Ф.Ф. Юсупов (праправнук воспетого в знаменитом пушкинском стихотворений «К вельможе» Н.Б. Юсупова) имел и монгольских, и русских, и германских, и еврейских (семья известного дипломата П.П. Шафирова) предков, – что «не помешало» ему быть непреклонным монархистом и вступить в брак с племянницей Николая II великой княгиней Ириной Александровной...

* * *

Как уже сказано, после 1917 года полноценное развитие генеалогии надолго прервалось. Правда, отдельные люди продолжали генеалогические разыскания, делая это «нелегально» или хотя бы полулегально. Одного из таких людей, Ю.Б. Шмарова, я близко знал (он, кстати, в отроческие годы был учеником моего деда во Владимирской гимназии). Юрий Борисович являл собой истинного подвижника. В начале 1930-х его, как бывшего гвардейского офицера, отправили в ГУЛАГ (где он, между прочим, познакомился и сблизился с широко известным ныне Олегом Васильевичем Волковым), но, вернувшись в Москву в середине 1950-х, Ю.Б. Шмаров тут же возобновил прерванные не по его вине занятия, и ко времени его недавней кончины в его архиве хранились десятки тысяч составленных им генеалогических таблиц, которые, полагаю, еще будут «востребованы».

Следует оговорить, что и после 1917 года изредка под тем или иным предлогом, с той или иной «маскировкой» все же публиковались исследования, которые по существу были генеалогическими (например, ряд трудов виднейшего специалиста в этой области академика С.Б. Веселовского, также подвергавшегося репрессиям), однако официальная «реабилитация» родословия началась сравнительно недавно.

Но существенно и другое. Несмотря на то, что пока успехи генеалогии в целом, конечно, не достигли «дореволюционного уровня», на наших глазах совершается замечательное и плодотворное расширение ее внимания. До 1917 года она в сущности ограничивалась изучением истории дворянских и (в гораздо меньшей степени) знатнейших купеческих родов. Ныне же подобного ограничения нет, и нельзя не признать, что причина этого коренится в той же самой Революции, которая вроде бы уничтожила генеалогию.

В 1994 году в Брянске издано генеалогическое исследование, осуществленное человеком, принадлежащим, в сущности, к молодому поколению (он родился в 1953 году), Владимиром Петровичем Алексеевым. Заглавие книги – «Гранный дуб» (по прозванию уникального дерева около брянского селения Орменка).

Ранее В.П. Алексеев всесторонне изучил генеалогию своего земляка Тютчева, а в новой его книге прослежена история крестьянских семей, живших в четырех близко расположенных брянских деревнях с XVI века (!) и до наших дней, – в том числе и история семьи самого автора, уроженца деревни Ольховка. Сведения о «простых» крестьянах, сохранившиеся в архивах, весьма скудны, но не без волнения видишь, что судьба этих крестьян нераздельно вплетена в драматическую судьбу России.

Вот несколько лаконичных сведений из книги «Гранный дуб»: «Федулин Егор Алексеевич, рекрут в 1812»; «Левшенков Николай Васильевич, в 1876 был призван в ополчение» (дело шло о войне с Турецкой империей); «Алексеев Константин Егорович, участник Брусиловского прорыва в дек. 1916» (это дальний родственник В.П. Алексеева); «Алексеев Тимофей Дмитриевич, в дек. 1941 погиб в селе Красная Поляна Московской обл.» (родной дед автора; напомню, что село Красная Поляна расположено всего в 29 км даже не от границы Москвы, а от стены Кремля, и с этого рубежа началось наше контрнаступление).

Исследование В.П. Алексеева, как представляется, способно убедить самого скептического читателя в том, что родословная любого, каждого человека достойна пристального внимания и имеет общезначимый интерес.

Ко всему прочему, важно еще знать то, о чем мало кто задумывается: количество прямых предков каждого из нас поистине удивляюще возрастает по мере углубления в прошлое. В предшествующем – первом от нас – поколении их, понятно, всего двое – отец и мать, но уже в пятом – прапрапрадедовском – их 32. И несмотря на то, что в каждом предшествующем поколении количество прямых предков увеличивается всего лишь в два раза, многих, думаю поразит скачкообразный рост цифр: в десятом поколении прямых предков у каждого из нас окажется 1024, а в двадцатом – уже 1048576!

Следует, правда, сразу же сообщить, что речь идет только о потенциальном количестве предков; в действительности их имеется, как правило, меньше, ибо, например, наши отец и мать могут иметь многих единых, общих предков. Так, скажем, живший во второй половине XVII века Петр Петрович Пушкин является одновременно прадедом отца поэта, Сергея Львовича, и прапрадедом его матери Надежды Осиповны (ее мать, супруга Осипа Ганнибала, была ведь также урожденной Пушкиной), и, следовательно, мать Александра Сергеевича была четвероюродной племянницей его отца. И в четвертом по старшинству от поэта (считая по отцовской линии) поколении у него имелись не потенциальные 16, а только 15 прямых предков.

Однако и при учете этого «уменьшения» (особенно в дальних от нас поколениях) количество предков все же громадно. В 1980 году мне довелось держать речь по поводу 600-летия Куликовской битвы, и один из слушателей торжественно объявил, что, как ему совершенно точно известно, его прямой предок участвовал в этой битве. В ответ я сказал, что, поскольку нас отделяет от 1380 года примерно 20 поколений («смена» поколений происходит в среднем через тридцать лет), у каждого из нас потенциально имелось тогда более миллиона предков, а население Руси насчитывало всего 5, максимум 10 миллионов человек, и потому у каждого из присутствующих здесь, вне всякого сомнения, есть прямой предок (и, скорее всего, не один), принимавший участие в великой битве.

Правда, наши предки могли быть среди воинов и Дмитрия Донского, и Мамая, ибо ведь потомки и тех и других давно уже оказались гражданами одной страны! Так, например, Иван Грозный был, по-видимому, потомком не только Дмитрия Донского (его прапраправнуком), но и Мамая, ибо его мать, вторая жена Василия III Елена, принадлежала к князьям Глинским, а есть сведения, что их родоначальником был сын Мамая, крестившийся с именем Александр, – о чем писал еще Карамзин (кстати, из этого следует, что Иван Грозный являлся потомком и самого Чингисхана, так как Мамай был женат на дочери чингизида хана Бердибека).

Впрочем, не будем погружаться в столь далекое прошлое, поскольку мало кто – кроме представителей знатных боярских и дворянских родов – может надеяться отыскать во мгле тех времен своих предков. Более или менее широкое изготовление и распространение всякого рода документации началось на рубеже XVI–XVII веков, и, как мы видели, сын крестьянина одной из брянских деревень В.П. Алексеев смог проследить свою родословную в глубь четырех столетий!

Еще в большей степени это относится к последующему периоду, начиная со времени Петра I. И каждый из нас может рассчитывать на «открытие» своих предков примерно до десятого колена. А так как у любого из нас в начале XIX века потенциально имелись десятки прямых предков мужского пола, а в начале XVIII – даже несколько сотен, в ходе генеалогических исследований с большой степенью вероятности может обнаружиться, что вы, мой читатель, – прямой потомок воина 1812 года и – это уж почти несомненно – участника Полтавской битвы 1709 года или иного сражения петровских времен.

Следует обратить внимание и на тот факт, что, помимо наших прямых предков, имелось поистине необозримое множество их (а значит, и наших) родственников – прежде всего братьев и сестер этих прямых предков в каждом их поколении. Поэтому никак нельзя сомневаться в том, что те или иные представители рода каждого из нас были причастны к тем или иным великим событиям и имели отношение к тем или иным выдающимся деятелям России, хотя современные люди об этом обычно не ведают.

* * *

Мой дед, сын псковского крестьянина Федор Яковлевич Кожинов (1869–1922), в какой-то мере интересовался своей родословной, и нет оснований усомниться в достоверности переданных им моему отцу сведений о том, что его дед, – то есть мой прямой предок в пятом поколении, отец супруги моего прапрадеда Анисима Фирсовича Кожинова (то есть отец моей прапрабабки), Федул Русаков сражался в качестве рядового гусара на Бородинском поле, и французская пуля прострелила его кивер.

Я считаю уместным излагать известные мне сведения о своем роде потому, что вижу в его судьбе прямое и яркое воплощение судьбы России XIX-XX веков. Разумеется, нельзя изучать историю страны в рамках истории одной семьи, однако в этой – имеющей вроде бы сугубо частный и «случайный» характер – сфере в самом деле нередко раскрывается весьма существенное содержание, которое невозможно уловить и понять на пути исследования истории страны «вообще».

Одной из главных (если не главной) причин Революции (прописная буква здесь означает, что речь идет обо всех переворотных событиях истории России в XX веке, начиная с 1905 года) было невероятно бурное и стремительное развитие страны, начавшееся примерно с 1880-х годов и особенно с 1890-х (я подробно говорю об этом в № 1 «Нашего современника» за 1994 год). Это с очевидностью выразилось, в частности, в области образования. Из содержательного исследования В.Р. Лейкиной-Свирской «Интеллигенция в России во второй половине XIX века» (М» 1971) можно узнать, что всего за 17 лет – с 1880 по 1897 год-количество (годовое) учащихся в гимназиях возросло с 75 до 220 тысяч, то есть почти в три раза; к концу века в России было уже более миллиона (!) людей с гимназическим образованием.

До сих пор распространено внедренное в чисто идеологических целях представление, согласно которому до 1917 и уж, конечно, до 1900 года гимназии и, тем более, высшие учебные заведения заполняли дети дворян. В книге же В.Р. Лейкиной-Свирской на основе документов показано, что даже и в 1880-е годы дворянские дети составляли значительно менее половины и гимназистов (не говоря уже о «реалистах» – воспитанниках «реальных училищ»), и студентов.

И вот как это выражалось в истории одной семьи. Мой прадед по материнской линии, Андрей Прохорович Пузицкий, был рядовым ремесленником – мещанином городка Белый Смоленской губернии (ныне – в Тверской области). Сохранился его фотоснимок, и поскольку тогда было принято фотографироваться в своей лучшей одежде, ясно, что перед нами – человек очень низкого социального статуса. Тем не менее его сын Василий Андреевич Пузицкий, родившийся в 1863 году, окончил в 1878 году Бельскую четырехклассную прогимназию (впоследствии в ней, между прочим, преподавал В.В. Розанов), а в 1885 – имевшую высокую репутацию Смоленскую гимназию (в обеих он, разумеется, учился на казенный счет) и в том же году поступил на историко- филологический факультет Московского университета, который окончил в 1889 году.

Дед мой умер за четыре года до моего рождения, и я получил определенное представление о нем лишь в шестнадцать лет, когда среди старых вещей обнаружил многостраничную записную книжку, подаренную ему «за отличные успехи и отличное поведение» при окончании Бельской прогимназии. Дед пользовался этой книжкой до окончания университета, и его многочисленные разнообразные записи так или иначе открыли передо мной его юность.

Уже в гимназии, как свидетельствуют записи, он давал уроки детям из привилегированных семей, а в университетские годы своим неустанным репетиторством не только целиком обеспечивал себя, но и фактически содержал оставшуюся в Белом семью. В один, как говорится, прекрасный день кто-то рекомендовал его очередному нанимателю, и появилась следующая запись: «С 22 августа 1887 года до 1 октября в селе Мураново Московской губернии и уезда у действительного статского советника Ивана Феодоровича Тютчева – 60 рублей в месяц, Ольга Николаевна (супруга И.Ф. Тютчева, урожденная Путята – В.К.), София Ивановна, Федя, Коля, Катя» (четверо детей И.Ф. Тютчева – внуков великого поэта).

Есть все основания полагать, что в Муранове, где мой дед был домашним учителем (и на следующее лето с 15 мая по 1 сентября, как явствует из другой записи), а затем постоянно поддерживал связь с его обитателями вплоть до своей кончины в 1926 году, Василий Андреевич не только учил, но и учился, – о чем еще пойдет речь.

Через много лет внук И.Ф. Тютчева Кирилл Васильевич Пигарев передал мне фотографию моего деда с такой надписью на обороте: «Дорогому Феде на память от В. Пузицкого. 21 сентября 1888 г. Мураново», а также любительский снимок, на обороте которого Н.И. Тютчев (Коля- в дедовой записи) впоследствии начертал: «Ф.И. Тютчев-младший*4 (тот самый Федя – В.К.) и В.А. Пузицкий. Большая Молчановка, дом князя Оболенского» (тесен мир: я уже много лет живу на этой самой Молчановке, в двух шагах от места, где стоял дом Оболенских).

Окончив университет, дед мой преподавал в гимназиях различных городов – от Ломжи до Владимира, издал ряд учебных пособий, имевших широкое распространение, занимался общественной деятельностью. Вершиной его «карьеры» была должность инспектора достославной 2-й Московской гимназии на Разгуляе; к тому времени он дослужился до «генеральского» чина действительного статского советника. Достаточно просто сравнить его портрет с портретом его отца, чтобы увидеть, какое «превращение» могло свершиться тогда, в конце XIX – начале XX века...

Кто-либо воспримет это как некий исключительный случай, – и глубоко ошибется. Подобные «превращения» пережили в то время сотни тысяч людей (напомню, что более полумиллиона людей, имевших к концу XIX века гимназическое образование, не принадлежали к дворянству), и «карьера» моего деда совершенно незначительна, скажем, в сравнении с карьерой родившегося пятью годами ранее, в конце 1857, М.В. Алексеева, ибо этот сын простого солдата, окончив Тверскую гимназию, а затем Московское юнкерское училище, достиг высшего чина генерала от инфантерии и должности начальника штаба Верховного главнокомандующего во время войны 1914-1917 годов; после Февраля 1917 он сам стал Верховным главнокомандующим.

Но этот человек шел иной дорогой, чем мой дед. Как и резко возвысившиеся в Феврале 1917 более молодые генералы А.И. Деникин (он родился пятнадцатью годами позднее Алексеева, в семье крепостного крестьянина и затем солдата, который, в данном случае, уже сам совершил рывок вверх, став офицером) и Л.Г. Корнилов (сын казачьего хорунжего – то есть всего-навсего унтер-офицера), Михаил Васильевич Алексеев исповедовал сугубо либеральные убеждения, которые безусловно господствовали в среде выходцев из «низших» сословий, получивших в конце XIX – начале XX века солидное образование.

Упомянутая записная книжка моего деда свидетельствует, что в юные годы и он не был чужд либеральных веяний – вплоть до религиозных сомнений. Но длительное время, проведенное им в доме Ивана Федоровича Тютчева, явно оказало на него сильное воздействие. Общеизвестно, что отец Ивана Федоровича был убежденным консерватором. Но он, великий поэт и великий мыслитель (вторая сторона его творчества, к сожалению, известна до сих пор немногим), глубоко и объективно понимал реальный исторический путь России, и еще с 1850-х годов ясно предвидел неизбежность Революции (это показано в моей книге «Тютчев», изданной в 1988 и затем в 1994 году).

Между тем консерватизм его сына Ивана был, так сказать, прямолинейным и как бы не считающимся с реальностью. Иван Федорович, в частности, был слишком тесно связан с императорским двором, в котором он состоял в звании гофмейстера (что соответствовало чину тайного советника); позднее получили придворные звания и все его четверо детей – Федор и Николай, Софья и Екатерина.

Федор Тютчев-младший умер в 1931 году, а с другим внуком и внучками поэта я познакомился в 1946 году, когда, узнав из записной книжки деда о его пребывании шестью десятилетиями ранее в Муранове, не раз приезжал туда, чтобы отыскать какие-либо его следы. Впрочем, об этих поездках я рассказал на страницах журнала «Москва» (ноябрьский номер за 1993 год).

Василий Андреевич в зрелые свои годы предстает как последовательнейший монархист («более роялист, чем сам король») и догматически церковный человек. Едва ли случайно, что вскоре после окончания университета он женился на дочери священника Ильи Михайловича Флерина, служившего в храме Дмитрия Солунского на углу Тверской и Тверского бульвара (на этом месте давно построен дом с известным в Москве магазином «Армения»); эта моя бабушка, Евгения Ильинична, до конца своих дней (она умерла в 1943 году) сохраняла глубочайшую религиозность.

Естественно, многое из того, что происходило в стране в 1900-1910-х годах, никак не устраивало Василия Андреевича. И дело кончилось тем, что после одной из его публичных речей, в которой он весьма резко критиковал Николая II за «либерализм», его уволили из 2- й Московской гимназии, и он вынужден был отправиться в городок Егорьевск (недалеко от Коломны) в качестве директора местной гимназии.

Его «реакционность» отозвалась и через много лет. В 1980 году известный исследователь «Слова о полку Игореве» В.И. Стеллецкий готовил к изданию его текст в сопровождении целого ряда переводов и переложений. Я предложил ему включить в книгу весьма удачный, на мой взгляд, перевод В.А. Пузицкого, вошедший в составленное им учебное пособие.

Стоит сообщить, что 2-я гимназия помещалась во дворце, построенном в свое время М.Ф. Казаковым для графа А.И. Мусина-Пушкина, открывшего «Слово о полку Игореве», рукопись которого, увы, и сгорела в этом самом дворце во время московского пожара 1812 года...

Но вернемся в наши дни. Познакомившись с переводом «Слова», сделанным В.А. Пузицким, В.И. Стеллецкий очень высоко его оценил, заметив, что превосходит этот перевод только один – сделанный им самим (Владимир Иванович, как говорится, знал себе цену), и включил его в свое издание. Однако книга вышла в свет в 1981 году все же без перевода моего деда, и Стеллецкий, принеся извинения, сказал мне, что Пузицкий, как ему стало известно, был ярый монархист, и воскрешение его имени могло вызвать страшный скандал.

Но прошло всего десятилетие с небольшим, и в 1994 году совершенно неожиданно для меня в Саратове переиздали (50-тысячным тиражом!) другое произведение В.А. Пузицкого – учебное пособие «Отечественная история» – под измененным названием Родная история». Эта книга выдержала в свое время 16 изданий (последнее – в 1916 году), но ее переиздание в наше время, признаюсь, не очень меня порадовало, ибо она представляет собой не столько воссоздание исторической жизни России, сколько благостное «житие»; учащиеся начала XX века, усвоившие это пособие, никак не могли бы на его основе вообразить себе, что в России возможна Революция (замечу в скобках, что в Муранове, тем не менее, как мне точно известно, знакомили с историей детей – уже правнуков поэта – именно по этой книге моего деда).

В.А. Пузицкий был – по крайней мере в своей среде – скорее исключительным, нежели типичным человеком. Преобладающее большинство образованных людей склонялось тогда к «прогрессивности» и либерализму, а многие – в той или иной степени к открытой революционности. Характерный факт: младшая сестра его жены, Софья Ильинична Флерина, вышла замуж за сына купца, к тому же учившегося в Коммерческом институте, Семена Ивановича Аралова (1880–1969). Однако этот человек уже тогда состоял в РСДРП, правда, в ее меньшевистской фракции, а после 1917 стал большевиком и заведовал военным отделом ЦК РКП(б) (поскольку ранее служил в армии), был членом Реввоенсовета Республики (и тесно сблизился с Л.Д. Троцким), – а затем видным дипломатом (в частности, послом в Турции). Трудно представить себе, как общался Василий Андреевич с этим достаточно близким «свойственником»...

И всецело закономерен семейный «крах» Василия Андреевича: он ни в коей мере не смог воспитать в своем духе любимого сына Сергея (брата моей матери). В Егорьевске юный Сергей сблизился с гимназистом Георгием Благонравовым (1896- 1938), который в Октябре 1917 стал комиссаром Петропавловской крепости и руководил обстрелом Зимнего дворца, ас 1918 года был видным деятелем ВЧК и затем ГПУ. И этот новый сотоварищ сумел вырвать Сергея из-под духовной власти отца, – о чем, между прочим, с одобрением рассказано в изданной в недавнее время книжке о Г.И. Благонравове. С 1921 года Сергей Васильевич, к ужасу своего отца, стал служить в ВЧК и затем ГПУ (правда, впоследствии он вместе со своим непосредственным начальником, знаменитым А.Х. Артузовым, перешел на службу в армейский «Разведупр»).


С.В. Пузицкий – дядя автора по материнской линии.

С.В. Пузицкий (1896-1937), в частности, играл первостепенную роль в операциях по захвату широко известных «контрреволюционеров» – Б.В. Савинкова и генерала А.П. Кутепова (еще раз скажу о том, как тесен мир: через много лет я нежданно встретился и сблизился с сыном Куте-пова, Павлом Александровичем, после долгих жизненных перипетий служившим в Московской патриархии). Два ордена Красного Знамени были получены за эти операции; любопытна сохранившаяся фотография – Ф.Э. Дзержинский (совсем незадолго до смерти) на отдыхе вместе с близкими соратниками; Сергей Васильевич сидит через два человека по правую руку Дзержинского. Впоследствии образ Пузицкого не раз появлялся на страницах романов о чекистах и на киноэкране.

Отец Сергея Васильевича скончался в 1926 году почти одновременно с Дзержинским (задача для проницательного писателя – как воспринял чекист это двойное осиротение...). За несколько дней до смерти Василий Андреевич счел нужным написать послание своей семье: «Жду кончины с каждымъ днемъ. Простите меня и прощайте». Он высказался – в смиренном христианском духе – о каждом из своих четырех детей; о руководящем сотруднике ГПУ он написал: «Сережа добрый человекъ и скоро вернется на путь истины и тогда Господь благословить его на все доброе и пошлетъ ему благополучие во всемъ. А пока заблуждается во многомъ». И далее: «Похороните меня подальше отъ красныхъ...»

Сергея Васильевича я помню, но очень смутно. Он иногда навещал свою мать – мою бабушку, однако мне было тогда не более шести лет, и меня больше интересовала автомашина, на которой он приезжал, ибо в нашем Новоконюшенном переулке около Пироговских клиник и Девичьего поля, которое, в сущности, было тогда окраиной (менее двух километров от границы города), автотранспорт появлялся очень редко. А в 1937 Сергея Васильевича расстреляли, – что для того времени закономерно... (см. об этом мою статью «Загадка 1937 года» в «Нашем современнике» № 8 за 1996 год). И многие члены семей Пузицких и Кожиновых старались не вспоминать при посторонних ни о сыне (до 1956 года), ни об отце (до 1991 года).

Мне представляется несомненным, что глубокое и всестороннее осмысление судеб отца и сына Пузицких может чрезвычайно много дать для понимания судеб страны в целом. Путь, начатый отцом в мещанском домишке захолустного городка (кстати, в Белый и сейчас не ведет железная дорога!), привел его к чину штатского генерала. Сын воспитывался в гимназии, руководимой отцом; фотография запечатлела его десятилетним исправным учеником 2-й Московской классической гимназии (по правую руку от него – старший брат Николай, родившийся в год восшествия на престол последнего царя и названный в его честь; он погиб совсем юным от заражения крови). Всего через полтора десятилетия этот мальчик станет заместителем начальника контрразведки огромной страны, и при позднейшем восстановлении воинских званий он окажется комкором – что соответствовало нынешнему генерал-лейтенанту, – к тому же тогда людей со столь высокими званиями было неизмеримо меньше, чем теперь.

Но и отец, и, позднее, сын были, в сущности, раздавлены той самой Историей, которая дала им возможность высоко подняться...

В связи с этим обращусь еще раз к истории семьи Ленина. Истинный духовный облик его отца Ильи Николаевича явно искажен; этого человека представляют обычно как чуть ли не «ревдемократом». В действительности И.Н. Ульянов был – о чем, в частности, откровенно написала его старшая дочь Анна – истово религиозным человеком и, надо думать, монархистом; известно, что он с глубокой скорбью воспринял в 1881 году убийство Александра II. Из воспоминаний современников явствует, что Илья Николаевич был в самых добрых отношениях с одним из влиятельнейших и богатейших вельмож России – графом В.П. Орловым-Давыдовым (1809- 1882), имевшим поместье в Симбирской губернии, и его сыновьями-близнецами Владимиром (1837-1870), симбирским губернатором, и Анатолием (1837-1905), состоявшим при императорском дворе в высшем звании обер-шталмейстера. Недавно, в 1989 году, было установлено, что И.Н. Ульянов и старшие его дети, включая Владимира, являлись деятельными сочленами «Братства Преподобного Сергия» при Симбирской гимназии. И очень многозначительно сделанное в 1922 году признание В.И. Ленина – в заполненной им анкете – о том, что до 16 лет он был «православным верующим», – то есть он отошел от религии только после кончины отца. Поэтому уместно утверждать, что Илье Николаевичу «повезло» умереть вовремя, и он не узнал, по какому пути пошли пятеро его детей. Он успел только поволноваться из-за начавшихся религиозных сомнений старшего сына – Александра.

Итак, в истории семей явно проступает определенная историческая закономерность, которая, конечно, нуждается в специальном и сложном исследовании. Но об одной стороне дела я все же кратко скажу. Так или иначе считается, что после Революции люди из «низших» социальных слоев обрели возможность подняться «наверх». Но путь Истории сложнее.

Движение множества людей «вверх» (напомню об имевшемся уже к концу XIX века полмиллионе людей из «низших» сословий, получивших гимназическое – весьма высокое – образование) было существенной причиной Революции, а позднее, после 1917 – ее же следствием. То есть причины и следствия оказываются нераздельно взаимосвязанными, переходящими друг в друга. И, кстати сказать, именно российские власти начали во второй половине XIX века всемерно увеличивать количество той самой интеллигенции, которая явилась одной из необходимых сил Революции, ибо ведь и гимназии, и высшие учебные заведения создавались и расширялись по воле правительства, а не каких-либо энтузиастов просвещения (хотя и они играли определенную роль).

* * *

Не исключено, что кто-нибудь усомнится в «представительности» моих размышлений о судьбе рода Пузицких; речь идет, могут возразить мне, об одной семье, и уместно ли строить какие-либо обобщения на таком единичном «материале»?

Однако и другая, отцовская, ветвь, в сущности, демонстрирует то же самое, – хотя пережитое в семье отца в конце XIX – начале XX века «превращение» не столь значительно, как в семье матери (вполне вероятно, потому, что предки матери были горожане – пусть даже и из малого городка: в нем все же имелась прогимназия, а отцовский род – крестьянский, деревенский).

Мой прадед по отцу, Яков Анисимович Кожинов, был крестьянином (из так называемых «вольных хлебопашцев») Порховского уезда Псковской губернии, и шуточная самохарактеристика – «мы – пскопскйе» – перешла через деда к отцу. В родной деревне у него что-то не заладилось, и он еще молодым человеком перебрался в Петербург, где стал, как тогда именовалось, «мастеровым». Правда, жену, деятельную Евфимию Петровну Афанасьеву, он привез все же из своей деревни. Она родила ему в 1869 году сына Федора (моего деда), но всего через три года Яков Анисимович скончался. Тем не менее, мать сумела устроить сына на казенный счет в Военно-фельдшерскую школу. А такие учебные заведения в те времена удивительно «формировали» своих воспитанников. На сохранившейся фотографии мой дед запечатлен в день окончания школы, и ныне нелегко встретить столь «изящного» прапорщика – хотя перед нами сын мастерового.


Выпускники военно-фельдшерской школы 1899 г. Справа – Ф.Я. Кожинов, дед автора.

В 1901 Федор Яковлевич женился на «простой» продавщице Марии Никаноровне Соломатиной (1879- 1962). Она была дочерью мещанина города Ряжска Рязанской губернии, который в 1857 году откупил себе в жены крепостную крестьянку Анну Киселеву за 355 рублей ассигнациями, и она родила ему 18(!) детей, причем все жили долго (те из них, кто дожили до 1941 года, погибли во время ленинградской блокады). Никанор Иванович Соломатин перебрался позднее в Петербург, где и умер в 1891 году. Вскоре после его кончины до Петербурга добралась эпидемия холеры, в результате чего, в частности, цены на считавшиеся «безопасными» продукты питания резко выросли, а на овощи и фрукты – упали до минимума. И, как рассказывала мне бабушка, ее мать приносила с рынка огромную бельевую корзину с овощами и фруктами, ставила на стол и в сердцах говорила:

«Жрите и подыхайте!» – Но мы, – смеясь, заключала свой рассказ бабушка, – только здоровели...

Ф.Я. Кожинов служил в качестве фельдшера в Главном артиллерийском управлении, помещавшемся в знаменитом Инженерном (Михайловском) замке, где ему была предоставлена казенная квартира на пятом этаже (этот этаж просматривается только из внутреннего двора замка). В свое время это помещение было «дортуаром» Главного инженерного училища, и именно в нем обитал в 1838-1843 годах Достоевский. И мой отец родился в 1903 году в комнате, которую ровно за шестьдесят лет до того покинул Федор Михайлович (еще раз замечу: тесен мир).

Федор Яковлевич так и остался фельдшером и дослужился только до чина штабс-капитана (соответствует нынешнему старшему лейтенанту). Но он, очевидно, был все же мастером своего дела, и его, в частности, не раз «командировали» на заграничные курорты для руководства лечением отправляемых туда из Петербурга больных, и так он побывал в нескольких западноевропейских странах.

Поскольку положение в дореволюционной России тенденциозно искажено, в этих поездках моего деда могут усмотреть нечто «не типичное». Но в ценном исследовании демографа Р.И. Сифман (написанном ею еще в начале 1930-х годов, но опубликованном только в 1977 в содержательном cборнике «Брачность, рождаемость и смертность в России и в СССР») показано, что граждане России в течение 1897-1913 годов выезжали за границу около 83 миллионов (!) раз – что не означает, понятно, невероятно громадного количества заграничных путешественников*5 (напомню о численности российского населения: в 1897 году – 125,6 млн., в 1913 – 165,7 млн.), ибо многие люди за эти 17 лет отправлялись за рубеж неоднократно или даже многократно. Но все же дело идет о десятках миллионов, побывавших за рубежом, Поистине стремительное развитие России ярко выразилось в том, что если в 1897 году заграничные путешествия совершили 1,5 млн. человек, то в 1913 – уже 9 млн. человек – то есть в шесть раз больше! Мой дед и путешествовал незадолго до Первой мировой войны в этом мощном потоке.

А в 1914 году Федора Яковлевича назначили начальником «Юсуповского Лазарета для раненых воинов» на Литейном проспекте, созданного по инициативе и на средства уже упомянутого князя Феликса Юсупова.


Юсуповский лазарет, начальником которого был Ф.Я. Кожинов. 1915 г.

Федор Яковлевич, естественно, не раз встречался в лазарете и с князем и с его супругой – племянницей (и вместе с тем троюродной сестрой) Николая II, которая избегла участи многих других Романовых, так как в 1917 году находилась вместе с мужем в Крыму.

Отец мой по воле деда учился в Анненшуле на Кирочной улице – учебном заведении, где преподавание велось частично на немецком языке. Правда, в разгар войны многие преподаватели (в основном австрийского происхождения) были объявлены вражескими агентами, Анненшуле закрылась,


Штабс-капитан Ф.Я. Кожинов с сыном Валерианом. 1915 г.

и отец мой доучивался в 3-й Петроградской гимназии, учеником которой после революции – ввиду закрытия Александровского (бывшего Царскосельского) лицея – оказался и сын именитого сенатора и гофмейстера, в будущем известный своими мемуарами «На чужбине» Л.Д. Любимов; он после долгой эмиграции (с 1919 года) вернулся на родину и в середине 1950-х годов возобновил приятельские отношения с моим отцом. Общение с Львом Дмитриевичем было весьма интересным, но это – особый разговор.

Мой дед по отцовской линии – в отличие от В.А. Пузицкого – не имел никакого отношения к «идеологии», и потому после 1917-го просто продолжал свою работу. Он погиб на лекарском посту во время очередной вспышки эпидемии тифа в 1922 году. Отец мой тогда учился в Московском высшем техническом училище (это, основанное еще в 1830 году, учебное заведение не так давно некие не очень культурные люди переименовали ради «престижности» в «университет», не понимая, что известное всей стране и за рубежом старинное обозначение «училище» – гораздо почтеннее), окончив которое, стал незаурядным инженером.

Подобно своему отцу Федору Яковлевичу, он явно стремился, быть прежде всего или даже только «профессионалом», – в частности, не принимал никакого участия в различных студенческих волнениях 1920-х годов, а их было тогда немало – и самого правого и самого левого толка. Учившийся одновременно с моим отцом в МВТУ Г.М. Маленков в 1924 году начал свою партийную карьеру именно борьбой с троцкистами «внутри» училища.

И до конца своих дней (он умер в 1975 году) Валериан Федорович, если заходила речь о политических и идеологических проблемах, только в редчайших случаях мог – в присутствии самых близких людей – высказать нечто не соответствующее диктуемой в данный момент «официальной» точке зрения. Ясно помню (хотя мне было тогда всего 9 лет) спор Валериана Федоровича о пакте СССР и Германии 1939 года с одним из братьев его жены – Владимиром Васильевичем Пузицким, который – что было для того времени весьма дерзким – полностью отрицал какое-либо миролюбие Гитлера.

Сейчас господствует представление, что люди, не противоречившие официальной государственной линии, – презренные приспособленцы, а те, кто позволял себе критику (пусть даже в своем узком кругу), – заслуживающие уважения самостоятельные личности. Однако жизнь сложнее любых моралистических схем. Во-первых, никакая страна не может существовать, если все ее граждане (да и хотя бы преобладающее их большинство) отрицают политику государства. Во-вторых, критические настроения и разговоры – это одно, а реальное жизненное поведение людей – совсем другое. Можно бы привести множество фактов, доказывающих, что конформист Валериан Федорович не был – в своем реальном бытии – в большей степени приспособленцем, чем споривший с ним Владимир Васильевич (скорее даже наоборот...)! Так, в последнее время то и дело публикуются сведения о том, что люди, имеющие репутацию «диссидентов», вместе с тем являлись негласными сотрудниками «органов безопасности»...

Впрочем, это особенная, сложная и острая тема. И закончить уместно следующим, по-своему забавным, сюжетом. Женитьба Валериана Федоровича в 1929 году на дочери действительного статского советника В.А. Пузицкого могла иметь место, очевидно, только благодаря Революции.


Валериан Кожинов и Ольга Пузицкая. Свадебное фото. 1929 г.

До сих пор многим помнится старинный иронический романс на слова известного в свое время стихотворца П.И. Вейнберга:

Он был титулярный советник,
Она – генеральская дочь,
Он робко в любви объяснился,
Она прогнала его прочь.

Пошел титулярный советник
И пьянствовал с горя всю ночь –
И в винном тумане носилась
Пред ним генеральская дочь.

Чин штабс-капитана, до которого дослужился мой дед по отцовской линии, соответствовал именно штатскому чину титулярного советника, да и отец мой едва ли бы сумел к своим двадцати гдести годам достичь более высокого чина...

И – прошу извинить – снова о том, как тесен мир. Дворец А.И. Мусина-Пушкина, где помещалась 2-я гимназия, инспектором которой несколько лет был отец моей матери В.А. Пузицкий, после Революции передали Московскому инженерно-строительному институту (при этом, увы, обезобразив казаковскую архитектуру надстроенным четвертым этажом), где стал преподавать мой отец...

* * *

Я изложил только немногие из известных мне сведений о своем родословии, но, полагаю, и из них ясно, что жизнь семьи так или иначе вбирает в себя историю страны в многообразных ее выражениях и с определенной точки зрения способна открыть перед нами нечто существенное и, главное, недоступное обобщенному взгляду на эту историю.

Подчас я живо ощущаю под собой широко раскинувшуюся «корневую систему»; взять хотя бы прадедов – крестьянин Псковской губернии, мещанин из Ряжска, женившийся на купленной им крепостной девушке, мещанин городка Белый и московский священник... Словом, чуть ли не вся основная Русь – ее север, юг, запад и центр.

Не раз повторив выражение «тесен мир», я хочу в заключение сказать, что тесные, казалось бы, рамки жизни одного рода могут вместить в себя «все». И думаю, это верно по отношению к истории любой семьи или, по крайней мере, очень и очень многих; дело только в том, чтобы постараться как можно больше узнать о своей родословной...

Часть П. Экономика, политика и идеология в сегодняшней России

1. Итоги президентских выборов и русская ментальность

Безусловно, господствует точка зрения, согласно которой Ельцин выиграл в июле 1996 года благодаря мощно проведенной избирательной кампании. Однако анализ результатов голосования побуждает прийти к выводу, что кампания эта повлияла только на сравнительно малую часть (максимум – несколько миллионов человек) избирателей – наиболее активных из них, тех, кто регулярно следили за «работой» СМИ и посещали разного рода «мероприятия». А «выбор», который сделали десятки миллионов людей, определялся не воздействием шумной кампании, а иными факторами.

Это явствует хотя бы из того, что шквал ельцинской кампании, без сомнения, в равной мере обрушился и на южные, и на северные регионы страны, но итоги голосования в этих двух зонах оказались все же совершенно различными.

Многие аналитики усмотрели (между прочим, без какого-либо наглядного анализа) причину этого кардинального расхождения в преобладании на юге сельского населения, которое, в отличие от городского, еще, мол, не вкусило сладких плодов «реформы». Однако в ряде южных областей пропорция городских и сельских жителей примерно та же самая, что и в ряде северных, а между тем результаты голосования и в таких областях крайне резко отличаются.

Вот, например, показатели по трем северным и трем южным областям (первая цифра – доля в процентах городского населения области, вторая – доля полученных здесь Ельциным голосов). Северные: Вологодская область – 66 и 63,9, Ленинградская – 66 и 61,3, Новгородская – 70 и 59,1; южные: Белгородская – 64 и 36,2, Брянская – 68 и 36,3, Ульяновская – 72 и 37,8! При таком раскладе едва ли есть основания видеть в Ельцине именно городского избранника...

Действительную причину решительного расхождения юга и севера европейской части страны уместно видеть не в противостоянии «города и деревни», а в соотношении глубоко различных природных и исторических реальностей, которые можно более или

2. Пушкин и Толстой вам не союзники!

3. Патриоты, мыслители

4. Если следовать фактам

5. Склонен ли русский народ к фашизму?

6. Можно ли предвидеть будущее?

7. Дело не в «поколениях»

8. Кто и зачем придумал «перестройку»?

9. Личность или «человек массы»?

10. В чем смысл существования российской интеллигенции?

1. «Схимники земли» и «удобные машины»

12. Абхазия и Чечня: исторические судьбы и современность

Часть III. Пути русской культуры

1. Исходный пункт для любых размышлений на тему «государство и культура»

2. К спорам о «русском национальном сознании»

3. «Удел величия – страдание...»

4. Великий творец русской культуры XX века

5. Жизнь в слове

6. «Нет истины, где нет любви»

7. Русская поэзия середины XX века как откровение о «конце Нового времени»

8. Размышление о главной основе отечественной культуры

9. Земля и люди

10. О том, как «советскую литературу» судят воспитанные ею критики

11. Кого и зачем бранит Виктор Астафьев?

12. Нобелевский миф

С 1901 года Шведская академия языка и литературы присуждает премии, считающиеся наивысшим и, что не менее существенно, лишенным тенденциозности признанием достижений в области искусства слова. Писатель, удостоенный Нобелевской премии, предстает в глазах миллионов людей как несравненный талант или даже гений, который, так сказать, на голову выше всех своих собратьев, не снискавших сей верховной и имеющей всемирное значение награды.

Но хотя подобные представления об этой премии давно и прочно внедрены в массовое сознание, они вовсе не соответствуют реальному положению вещей. Мне уже довелось кратко говорить об этом в 1990 году на страницах нашего культурнейшего журнала «Литературная учеба». Позднее вышла в свет объемистая книга А.М. Илюковича «Согласно завещанию. Заметки о лауреатах Нобелевской премии по литературе» (М., 1992). На первой ее странице провозглашено: «Авторитет этой премии признан во всем мире, и этого не опровергнешь».

Однако фраза эта верна только в своем узко-буквальном значении – «авторитет» премии действительно господствует в мире. А в более существенном смысле само содержание книги А.М. Илюковича как раз опровергает или по меньшей мере вызывает глубокие сомнения касательно этого самого «авторитета». Каждый внимательный и непредубежденный читатель книги столкнется с множеством таких сообщений, которые решительно подрывают «общепризнанную» репутацию знаменитой премии.

При обращении к уже почти вековой истории этой премии с самого начала становится явной и неоспоримой тенденциозность членов шведской академии, решавших вопрос о том, кто будет нобелевским лауреатом. Так, к тому времени, когда эксперты академии приступили к своей деятельности, величайшим представителем мировой литературы был, вне всякого сомнения. Лев Толстой. Однако влиятельнейший секретарь шведской академии Карл Вирсен, признав, что Толстой создал бессмертные творения, все же категорически выступил против его кандидатуры, ибо этот писатель, как он сформулировал, «осудил все формы цивилизации и настаивал взамен них принять примитивный образ жизни, оторванный от всех установлений высокой культуры... Всякого, кто столкнется с такой косной жестокостью (?) по отношению к любым формам цивилизации, одолеет сомнение. Никто не станет солидаризироваться с такими взглядами»...

Не приходится усомниться в том, что, если бы другой величайший современник Толстого – Достоевский дожил до поры, когда стали присуждаться Нобелевские премии (они предназначены только для еще живущих писателей), его кандидатура также была бы отвергнута...

Стоит отметить, что многие «защитники» нобелевских экспертов ссылаются на отказ самого Толстого принять премию, если ему ее присудят. Это заявление писателя действительно имело место, но позднее, в конце 1906 года. А к этому моменту премий уже были удостоены француз А. Сюлли-Прюдом, немец (историк, красочно, «по-писательски», повествовавший об античном мире) Т. Моммзен, норвежец Б. Бьёрнсон, провансалец (на этом родственном французскому языке говорит часть населения Франции) Ф. Мистраль, испанец Х. Зчегарай, поляк Г. Сенкевич и итальянец Дж. Кардуччи. И никто не станет сейчас оспаривать мнение, что предпочтение любого из этих авторов кандидатуре Толстого невозможно хоть как-либо оправдать...

Впрочем, нельзя исключить такое – пусть и несимпатичное для русских людей – соображение. Шведские эксперты не хотели возвеличивать «омужичившегося» графа Льва Николаевича, дабы оградить от воздействия опасного русского варварства европейскую цивилизацию. Да и вообще Нобелевские премии мыслились как чисто европейские. Тот самый секретарь академии Карл Вирсен, который отверг кандидатуру Толстого, ранее объявил, что премии предназначены для того, чтобы «ведущие писатели Европы» получали «вознаграждение и признание за свои многолетние и впечатляющие литературные свершения».

Конечно, подобный подход к делу может вызывать недовольство, особенно если учитывать, что громадный для тех времен капитал Альфреда Нобеля, из прибыли на который выплачиваются премии, сложился в значительной мере на основе бизнеса семьи Нобелей на территории России... И все же «позицию» Шведской академии нельзя попросту осудить. Почему, спрашивается, европейцы не могут заботиться именно о литературах Европы, предоставляя другим континентам (в том числе и Евразии–России) самостоятельно поощрять своих писателей?

И если бы задача всегда и четко определялась именно так, многие недоразумения были бы исключены, и стал бы понятным, в частности, тот факт, что премий не были удостоены не только Толстой, но и более или менее известные тогда Европе Чехов, Короленко, Горький, Александр Блок и др. Лишь через треть века после начала присуждения премий, в 1933 году, в перечне лауреатов появился русский писатель, который к тому же давно жил во Франции, – Иван Бунин. А ведь уже в конце XIX столетия Европе сложилось прочное убеждение, что русская литература -одна из самых значительных в мире...

Впрочем, к «русской» теме я обращусь ниже. Прежде следует рассмотреть более общий вопрос о том, действительно ли Нобелевская премия представляет собой нечто обращенное к мировой литературе? Казалось бы, здесь все ясно, ибо уже в 1913 году (то есть за двадцать лет до Бунина) нобелевским лауреатом стал индийский писатель Рабиндранат Тагор. Тем самым шведская академия продемонстрировала отход от «европоцентризма». Правда, следующее признание литературных достижений Азии состоялось только спустя 55 (!) лет, в 1968 году, когда лауреатом стал японец Ясунари Кавабата. Но позднее академия обратила свой взгляд даже и к наиболее «отсталой» Африке, и в 1980-х годах премий были удостоены нигериец Воле Шойинка и египетский араб Нагиб Махфуз.

После этого уже вроде бы никак нельзя сомневаться в мировом значении Нобелевских премий. Конечно, способен смутить тот факт, что с 1901 по 1991 год, то есть почти за весь XX век, вся Азия смогла породить только двух писателей, достойных той награды, которую получили за это время более семи десятков писателей Европы и США. Однако неоспоримо и безусловно доказать, что перед нами дискриминация азиатских литератур, едва пи возможно. Так, для меня, например, несомненно, что творчество японца Юки Мисимы гораздо значительнее, чем творчество кое в чем перекликавшегося с ним француза, нобелевского лауреата Альбера Камю, но мою оценку многие наверняка оспорят. Поэтому не буду настаивать на том, что шведская академия предоставила писателям Азии слишком неправдоподобно малое количество премий; ведь если кто-либо возразит, что азиатские литературы и не заслужили большего, такое возражение нельзя опровергнуть с полной убедительностью.

Но обратим внимание на другую сторону проблемы. За девяно – сто лет своей деятельности шведские эксперты удостоили премий двух писателей Азии и также двух писателей Африки. И это не может не удивить. Ведь в Азии немало стран с многовековой, даже тысячелетней литературной традицией – Япония, Китай, Индия, Иран и др.; между тем в Африке дело обстоит совсем иначе. И одинаковое количество выдающихся, достойных высшей награды писателей и на том, и на другом континентах выглядит совершенно неправдоподобно; оно может быть объяснено только тем, что шведская академия специально осуществила четыре чисто «показные» акции, стремясь убедить людей в своей – на деле мнимой всемирности. Кстати сказать, премированный нигериец пишет на английском языке, и, следовательно, нобелевских лауреатов, писавших не на европейских (если включить в их число и русский) языках, имеется всего лишь трое... Стоит упомянуть, что в книге А.М. Илюковича, который стремится всячески возвеличить Нобелевскую премию, все же – под давлением фактов – признано: «Литература XX столетия в понимании шведской академии является делом белых людей».

Словом, вернее всего будет считать Нобелевскую премию собственно европейским явлением (включая США), а ее столь немногочисленные выходы за пределы собственно европейских языков понять как попытки (прямо скажем, тщетные) придать премии всемирный статус. Такое решение, помимо прочего, «выгодно» для самой шведской академии, ибо оно «оправдывает» ее нежелание удостоить премии Толстого, Чехова и других их выдающихся русских современников.

О лауреатах Европы и США. Здесь, казалось бы, все обстоит «нормально». Но только на самый первый взгляд. Начать наиболее уместно с писателей скандинавских стран, которые – что естественно – были в центре внимания шведской академии, даже слишком в центре: из 88 премий, присужденных с 1901 до 1991 года, 14, то есть каждую шестую из них, получили писатели Скандинавии (шведы, норвежцы, датчане и т.д.). Не буду упрекать экспертов в пристрастии, ибо ведь крайне трудно удержаться от преувеличения заслуг наиболее близких, родственных художников слова. Гораздо существеннее другое.

Как это ни дико, нобелевским лауреатом не стал безусловно величайший писатель всей Скандинавии, норвежец Хенрик Ибсен, скончавшийся в 1906 году, то есть через пять лет после начала присуждения премий... Причина его непризнания вполне ясна – это решительно антилиберальные убеждения Ибсена. И если отказ присудить премию Толстому можно как-то оправдать принципиально европейской направленностью шведских экспертов, отвержение Ибсена продемонстрировало их поистине крайнюю тенденциозность.

По-своему не менее разительно и отвержение кандидатуры крупнейшего шведского писателя Августа Стриндберга, умершего в 1912 году. В упомянутой книге А.М.Илюкович пишет: «Стриндберг являл собой слишком сложную фигуру, чтобы быть реальным претендентом на награду. Для этого он был недостаточно респектабелен». Удивительно, правда, что, сказав об убогой «мещанской» ограниченности шведских экспертов, Илюкович все же не раз превозносит в своей книге их «высокую авторитетность» и «объективность». А вместе с тем цитирует вполне обоснованную отповедь самого Стриндберга: «Так давайте же избавимся от магистров, которые не понимают искусства, берясь судить о нем. А если нужно, давайте откажемся от нобелевских денег, динамитных денег, как их называют» (Нобель разбогател в основном на производстве мощных взрывчатых веществ).

Могут напомнить, что шведская академия все-таки решилась удостоить премии еще одного из крупнейших скандинавских писателей – норвежца Кнута Гамсуна, который также был «сложным» и «недостаточно респектабельным». Однако это произошло лишь после двадцатилетних (!) дебатов в академии вокруг его имени, и к тому же позднее эксперты сожалели о своем решении...

Не исключено, впрочем, такое соображение: эксперты слишком остро воспринимали особенно близких им скандинавских писателей, и именно этим объясняется их лишенный всякой объективности подход к тому же Ибсену. Поэтому обратимся к перечню нобелевских лауреатов Европы и США в целом.

Поскольку истинное значение творчества писателя становится более или менее несомненным лишь по мере течения времени и даже более того – с наступлением новой, существенно иной исторической эпохи, мы будем обсуждать уже давних лауреатов, удостоенных премий в 1901–1945 годах, то есть не менее полувека назад и до начала новой, послевоенной эпохи в истории мира.

Всего с начала века и до конца Второй мировой войны нобелевскими лауреатами стали ровно сорок писателей, и вот два перечня: слева – лауреаты 1901–1945 годов, а справа – не удостоенные этого звания писатели, жившие в теже годы и писавшие на собственно европейских языках (перечни даются в алфавитном порядке фамилий):

лауреаты
не удостоеные
Перл Бак
Хасинто Бенавенте
Пауль Гейзе (Хейзе)
Карл Гьеллеруп
Грация Деледда
Йоханнес Йенсен
Джозуэ Кардуччи
Эрик Карлфельдт
Гарри Синклер Льюис
Габриэла Мистраль
Фредерик Мистраль
Хенрик Понтопиддан
Владислав Реймонт
Франс Силанпя
Арман Сюлли-Прюдом
Сигрит Унсет
Вернер фон Хейденстам  
Карл Шпиттелер
Рудольф Эйкен
Хосе Эчегарай
Шервуд Андерсон
Бертольт Брехт
Поль Валери
Томас Вулф
Федерико Гарсия Лорка
Джеймс Джойс
Эмиль Золя
Хенрик Ибсен
Франц Кафка
Джозеф Конрад
Маргарет Митчел
Роберт Музиль
Марсель Пруст
Райнер Мария Рильке
Френсис Скотт Фицжеральд
Марк Твен
Герберт Уэллс
Роберт Фрост
Олдос Хаксли
Томас Харди (Гарди)

Сегодня, по прошествиии времени, совершенно ясно, что писатели из правого перечня (кстати, очень, даже предельно разные) заведомо значительнее (каждый, конечно, по-своему) их расположенных слева современников. А ведь в левом перечне перед нами двадцать нобелевских лауреатов, то есть половина из тех, кто был удостоен до 1946 года!

Разумеется, среди лауреатов 1901–1945 годов есть все же и вполне весомые имена: Кнут Гамсун (правда, удостоенный премии лишь после двадцатилетней тяжбы), Герхарт Гауптман, Джон Голсуорси, Редьярд Киплинг, Сельма Лагерлёф, Томас Манн, Роже Мартен дю Гар, Морис Метерлинк, Юджин 0’Нил, Луиджи Пи-ранделло, Ромэн Роллан, Генрик Сенкевич, Анатоль Франс, Бернард Шоу. Но, во-первых, было бы попросту странно, если бы шведские эксперты целиком и полностью игнорировали подлинно значительных писателей, а во-вторых, эти действительно достойные имена составляют всего только треть из общего количества лауреатов 1901–1945 годов. То есть эксперты делали «правильный выбор» только в одном случае из трех...*29

В книге А.М. Илюковича предпринята попытка как-то оправдать шведских экспертов. Обращаясь к ряду значительнейших писателей, не удостоенных премий, он объясняет это либо их недостаточно широкой прижизненной известностьй, либо их преждевременной кончиной, либо новизной их стиля и т.п. Допустим, что эти соображения в самом деле оправдывают экспертов, но они отнюдь не могут оправдать Нобелевскую премию как таковую, ибо оказывается, что абсолютное большинство – около двух третей – присужденных до 1946 года премий достались не тем писателям, которых следовало удостоить этой награды... Уместно ли при таком результате считать премию «авторитетной»?

Илюкович, движимый стремлением не допустить дискредитации сей награды, предлагает читателям «внести поправки на реальные условия и «вычесть» из перечня оставшихся без Нобелевской премии по литературе имена тех, кто не стал лауреатом по объективным причинам (например, «поторопился« умереть. – В.К.), то есть не связанным с ошибками стокгольмских мудрецов»... Однако хорошо известно, как эти «мудрецы» отказывались присудить премии самым великим – Толстому и Ибсену; перед нами вовсе не ошибки, а проявления вполне осознанной тенденции.

Выше были названы двадцать писателей, принадлежащих к наиболее значительным художникам слова конца XIX – первой половины XX века, которые, однако, не удостоились премий; их место в перечне лауреатов заняли заведомо менее весомые имена (кстати, перечень значительных писателей, отвергнутых шведской академией, можно намного расширить: Гийом Аполлинер, Грэм Грин, Теодор Драйзер, Дэвид Лоуренс, Уистен Оден, Джордж Оруэлл, Торнтон Уайдлер, Мигель де Унамуно, Роберт Пенн Уоррен и др.).

Чрезвычайно показательно следующее обстоятельство: многие писатели, удостоенные Нобелевской премии, откровенно выразили несогласие с позицией шведской академии, называя в своих речах и интервью после вручения им премий имена тех, кто не получили этой награды, хотя были более достойными. Такую, конечно, замечательную честность проявил Синклер Льюис, сказавший в своей речи о «великом Шервуде Андерсоне» (позднее о нем же говорил другой лауреат – Джон Стейнбек). Испанский поэт Хуан Хименес, получая премию, заявил, рискуя вызвать негодование шведской академии, что он считает истинно достойным награды другого, не ставшего лауреатом испанца – Федерико Гарсиа Лорку, Лауреаты Томас Манн и, позднее, Сол Беллоу поставили выше себя Джозефа Конрада, а Франсуа Мориак не без едкости напомнил шведским экспертам о не удостоенном премии шведе Августе Стриндберге; Уильям Фолкнер возвысил над самим собой Томаса Вулфа, Элиас Канетти – Роберта Музиля, Пабло Неруда – Поля Валери и т.д.

Разумеется, лауреаты в то же время так или иначе выражали свое почтение присужденной им премии, но их упомянутые «оговорки» фактически означали дискредитацию шведской академии, или, вернее, входящих в нее «магистров, которые не понимают искусства, берясь судить о нем» (согласно уже цитированному выражению Августа Стриндберга).

Критика шведских экспертов, прозвучавшая из уст целого ряда лауреатов, исключительно существенна для понимания истинной цены Нобелевской премии. Можно спорить о том, почему лауреаты один за другим сочли нужным в своих кратких выступлениях упомянуть о грубых просчетах шведской академии. Но так или иначе они выразили свое решительное несогласие с экспертами, и этот по сути дела протест стал своего рода традицией. Ее, между прочим, подхватил в 1987 году очередной «избранник» – Иосиф Бродский, заявивший с лауреатской трибуны, что он испытывает ощущение «неловкости», вызываемое «не столько мыслью о тех, кто стоял здесь до меня, сколько памятью о тех, кого эта честь миновала», и перечислил несколько имен: «Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Роберт Фрост, Анна Ахматова, Уистен Оден».

Казалось бы, он мог назвать значительных поэтов, которые все же были за 87 лет удостоены премий, таких, как Борис Пастернак, Сен-Жон Перс, Томас Элиот, но предпочел говорить о «незамеченных». Впрочем, к премии Иосифа Бродского мы еще вернемся.

Исходя из очерченных выше фактов, едва ли возможно всерьез спорить с тем, что решения шведской академии в 1901–1945 годах не соответствовали реальному положению в литературе, притом речь идет о литературе на европейских языках (о литературе других континентов, а также России не приходится и говорить). Многие наиболее значительные писатели остались за бортом, а не менее половины лауреатов того периода к нашему времени уже прочно – и вполне заслуженно – забыты.

Я не касаюсь вопроса о тех премиях, которые были присуждены за последние полвека (1946–1996), ибо время еще, как говорится, не расставило здесь все на свои места, и вокруг тех или иных имен возможна острая и не приводящая к твердому решению полемика. Признаюсь, впрочем: для меня несомненно, что и в течение этих пятидесяти лет дело обстояло в принципе так же, как и ранее, и имена многих лауреатов в недалеком будущем совершенно померкнут, а, с другой стороны, выявятся прискорбнейшие упущения шведских экспертов.

Ибо исходной и основной причиной наивысшей престижности Нобелевской премии является вовсе не объективность и адекватность вердиктов шведской академии, а величина денежного вознаграждения, во много раз превышающего суммы, которые предоставляются иными – даже самыми щедрыми – премиями.

Илюкович приводит в своей книге точную характеристику: «Уникальность именно Нобелевской премии состоит в невероятной по величине сумме завещанного капитала». Этот капитал в момент составления завещания Альфреда Нобеля выражался в 9 миллионах долларов, но «нужно учесть, что за прошедшие 90 лет покупательная способность денег упала более (пожалуй, даже намного более. – В.К.) чем в 10 раз, то есть сегодня состояние Нобеля оценивалось бы примерно в 100 миллионов долларов», и если первый лауреат Арман Сюлли-Прюдом в 1901 году получил (из тогдашней прибыли на нобелевский капитал) 42 000 долларов, то лауреатка 1991 года Надин Гордимер – 1 000 000 долларов...

Громадность (по тем временам) капитала Альфреда Нобеля была обусловлена тем, что его отец Иммануэль Нобель (1801–1872) одним из первых в мире избрал своей главной целью производство вооружения. Уже в 1827 году он «занялся конструированием мин», а затем создал завод, производивший пороховые мины, скорострельные винтовки, артиллерийские орудия и т.д. В 1868 году его сын Альфред (1833–1896) изобрел динамит, что дало мощный импульс его обогащению; с тех пор он получил прозвание «динамитный король».

Завещание Альфреда Нобеля явилось громкой сенсацией, поскольку величина денежного вознаграждения нобелевских лауреатов была действительно «невероятной»: так, она в 70(1) раз превышала размер одной из крупнейших тогдашних премий, присуждаемой Лондонским королевским обществом. И шведский писатель Оскар Левертин вполне справедливо предрек еще в 1899 году: «Впервые иностранные специалисты направят свое внимание на отдаленную Академию в Стокгольме, люди из многих стран будут с нетерпением ждать вестей о том, чья муза станет Данаей, на которую прольется золотой дождь Академии»; между прочим, довольно игривое сравнение, ибо Зевс пролился золотым дождем на Данаю, и она зачала Персея...

Илюкович, стремясь убедить читателей в том, что нобелевское лауреатство ценно не только большими деньгами, но и само по себе как высшее признание заслуг писателя, сформулировал соотюшение денег и почестей так: «Да, конечно. Нобелевские премии имеют громадный размер, и все же сводить дело лишь к материальному аспекту было бы столь же легкомысленно, как и утверждать, что деньги тут ни при чем».

Что тут следует сказать? Совершенно ясно, что, если бы размер премии был обычным, заурядным, решения шведской академии не только не приобрели бы статуса «высшего» признания писателя, но и вообще не имели бы сколько-нибудь широкой известности (в самом деле: неужто столь важно и интересно знать, каких писателей ценит группа граждан Швеции ?!).

Вместе с тем лауреатство, конечно, само по себе предстает как выдающаяся почесть, и писатели – особенно те, которые не очень уж нуждаются в деньгах, – дорожат не столько получаемой суммой, сколько причислением их к сонму нобелевских светил. Однако премия все же получила свой статус лишь благодаря ее «невероятной» величине. В массовом сознании – или, вернее, подсознании – соотношение денег и почестей реализуется примерно таким образом: подумать только, человек исписал какое-то количество листов бумаги, а ему за это дали миллион! Вот что значит гений!

Короче говоря, основа престижности Нобелевской премии – все же именно «невероятный» размер денежной суммы, а все остальное, так сказать, естественно наросло на этом стержне.

Нобелевская премия и Россия. Как уже говорилось, шведская академия с самого начала своей деятельности по выявлению достойных лауреатов не благоволила русской литературе – она отвергала Толстого и не замечала Чехова. Только спустя треть века русский писатель стал лауреатом, но сразу же обнаружился особенный подход к делу: Иван Бунин, как и позднее нобелевские лауреаты Борис Пастернак, Александр Солженицын, Иосиф Бродский, находился в состоянии очевидного острейшего конфликта с властью в своей стране (еще один лауреат, Шолохов, не состоял – по крайней мере, ко времени присуждения ему в 1965 году премии – в таком конфликте, но о «шолоховском вопросе» речь пойдет ниже).

Драматические или даже трагедийные конфликты литературы (и – шире – культуры) и власти – явление неизбежное и вечное, хорошо известное еще с античных времен. И не подлежит сомнению правота тех или иных деятелей культуры в таких конфликтах.

Но в то же время едва ли сколько-нибудь правомерно полагать, что значительность писателя определяется остротой его конфликта с властью. Так, в зрелые свои годы Достоевский не был, в отличие от позднего Толстого, «диссидентом» (если воспользоваться нынешним термином), но это ни в коей мере не умаляет достоинства гениального писателя.

Однако Шведская академия избирала в России только вполне очевидных «диссидентов» и прошла мимо несомненно очень весомых (каждое по-своему) имен, не имевших такой репутации: Михаил Пришвин, Максим Горький, Владимир Маяковский, Алексей Толстой, Леонид Леонов, Александр Твардовский (которого, кстати, еще в 1940-х годах исключительно высоко оценил лауреат Иван Бунин) и др.

Уместно рассказать в связи с этим об одном эпизоде из истории деятельности шведской академии, о котором я узнал от непосредственного участника этой деятельности – известного норвежского филолога Гейра Хьетсо, игравшего немалую роль в обсуждении кандидатур на Нобелевскую премию. Гейр Хьетсо не раз навещал меня во время: своих поездок в Москву и как-то – это было к концу 1970-х годов – рассказал мне, что наиболее вероятным очередным нобелевским лауреатом является Андрей Вознесенский. Однако, как он сообщил в следующий свой приезд, от этой кандидатуры отказались, потому что Вознесенский получил Государственную премию СССР...

Я отнюдь не считаю сочинения Вознесенского значительным явлением (о чем еще в 1960-х годах со всей определенностью высказался в печати) и в то же время полагаю, что этот автор не «хуже» удостоенного позднее Нобелевской премии Иосифа Бродского. Но речь сейчас о другом: присуждение Вознесенскому высокой советской премии в сущности полностью лишило его диссидентского ореола, которым он в той или иной мере обладал, и он уже не представлял интереса для Шведской академии...

Обратимся теперь к «шолоховскому вопросу». Присуждая премию творцу «Тихого Дона», представляющего собой, вне всякого сомнения, одно из величайших явлений мировой литературы, Шведская академия единственный раз отказалась от своего «принципа» – ценить в России только «диссидентов». Для принятия этого решения: экспертам потребовалось одиннадцать лет, ибо кандидатура Шолюхова впервые рассматривалась ими (и была отвергнута) еще в 1954 году. Это «исключение» было именно из тех, которые подтверждают «правило», и, главное, оно дало сильный аргумент тем, кто отстаивает объективность шведских экспертов.

Однако за последние двадцать пять лет шведская академия не заметила в литературе России ничего достойного, кроме награжденного в 1987 году Иосифа Бродского, который к тому времени уже шестнадцать лет жил в США и даже стал сочинять стихи на английском я.зыке.

В связи с кончиной Иосифа Бродского, последовавшей в январе 1996 года, в средствах массовой информации появились своего рода беспрецедентные оценки: «великий русский поэт», «последний великий русский поэт», «Пушкин нашего времени» и т.п. Притом подобные определения подчас изрекали явно малокультурные лица; так, один из телевизионных обозревателей назвал в числе лауреатов Нобелевской премии, писавших на русском языке, Владимира Набокова, а другой забыл о Михаиле Шолохове.

Прежде чем рассматривать вопрос о присуждении премии Бродскому, следует сказать, что поэтам особенно «не везло» в коридорах шведской академии. О виднейших русских поэтах (Анненский, Блок, Вячеслав Иванов, Андрей Белый, Маяковский, Гумилев, Хлебников, Клюев, Есенин, Цветаева, Ходасевич, Мандельштам, Георгий Иванов, Ахматова, Заболоцкий, Твардовский и др.) вообще не приходится говорить. Обычно ссылаются на то, что их плохо (или совсем не) знали в Европе. Однако это соображение способно снять вину (или хотя бы часть вины) со шведских экспертов, но, конечно, подрывает мнение об «авторитетности» самой Нобелевской премии, за рамками которой оказалась одна из богатейших поэтических культур XX века. Ведь единственный русский поэт – Борис Пастернак – стал лауреатом благодаря его вызвавшему громкий идеологический скандал роману.

Но отвлечемся от русской темы. До Иосифа Бродского нобелевскими лауреатами стали два десятка поэтов Европы и США, Обратимся к тем из них, которые были удостоены премии не менее тридцати лет назад – с 1901 до 1966 года (и, значит, в опреде-иенной мере уже проверены временем): Нелли Закс, Уильям Йетс, Джозуэ Кардуччи, Эрик Карлфельдт, Сальваторе Квазимодо, Фредерик Мистраль, Сен-Жон Перс, Георгос Сеферис, Арман Сюлли-Прюдом, Хуан Хименес, Карл Шпиттелер, Томас Элиот.

Сегодня любой просвещенный ценитель поэзии признает значительность только трех из этих двенадцати имен – ирландца Йетса, француза Сен-Жон Перса и англичанина (по происхождению – американца) Элиота. В то же время он обязательно назовет немало имен выдающихся поэтов той же эпохи, не снискавших Нобелевской премии; среди них – австриец Райнер Мария Рильке, француз Поль Валери, немец Стефан Георге, испанец Федерико Гарсиа Лорка, американец Роберт Фрост, англичанин Уистен Оден. Это в сущности крупнейшие представители своих национальных поэтических культур в XX веке – и все же ни один из них не стал нобелевским лауреатом...

Словом, руководствоваться вердиктами шведской академии при уяснении действительных ценностей поэзии XX века невозможно, что относится и к Иосифу Бродскому. Могут, впрочем, возразить, что шведская академия подчас (в одном случае из четырех!) все же избирала весомое поэтическое имя, и почему бы не считать правильным ее решение 1987 года, касающееся Иосифа Бродского?

Я не имею намерения анализировать сочинения этого автора, во-первых, потому, что еще не прошло достаточно времени, выносящего свой объективный приговор, и любое мое суждение могут решительно оспаривать, и, во-вторых, потому, что для серьезного анализа потребовалось бы много места. Но я считаю вполне целесообразным процитировать содержательные рассуждения двух писателей, которые непосредственно наблюдали «процесс» присуждения Нобелевской премии Иосифу Бродскому.

Речь идет о Василии Аксенове и Льве Наврозове, которые, как и Бродский, эмигрировали из России в США (первый – еще в 1972 году, второй – позже, в 1980-м). Люди эти довольно разные, но их «показания» во многом совпадают.

Василий Аксенов писал в 1991 году (в статье «Крылатое вымирающее», опубликованной в московской «Литературной газете» от 27 ноября 1991 г.), что Иосиф Бродский – «вполне середняковский писатель, которому когда-то повезло, как американцы говорят, оказаться «в верное время в верном месте»». В местах, не столь отдаленных (имеется в виду продолжавшаяся несколько месяцев высылка Иосифа Бродского из Ленинграда в деревню на границе Ленинградской и Архангельской областей по хрущевскому постановлению о «тунеядцах». – -В.К.), он приобрел ореол одинокого романтика и наследника великой плеяды. В дальнейшем этот человек с удивительной для романтика расторопностью укрепляет и распространяет свой миф. Происходит это в результате почти электронного расчета других верных мест и времен, верной комбинации знакомств и дружб. Возникает коллектив, многие члены которого даже не догадываются о том, что они являются членами, однако считают своей обязанностью поддерживать миф нашего романтика. Стереотип гениальности живуч в обществе, где редко кто, взявшись за чтение монотонного опуса, нафаршированного именами древних богов (это очень характерно для сочинений Бродского. – В.К.), дочитывает его до конца. Со своей свеженькой темой о бренности бытия наша мифическая посредственность бодро поднимается, будто по намеченным заранее зарубкам, от одной премии к другой и наконец к высшему лауреатству (то есть к «нобелевке». – В.К.)... Здесь он являет собой идеальный пример превращения «я» в «мы»... Коллективное сознание сегодня, увы, проявляется не только столь жалким мафиозным способом, как упомянутый выше, но и в более развернутом, едва не академическом виде... Изыскания идеологизированных ученых подводят общество к грани нового тоталитаризма... Мы все,.. так или иначе были затронуты странным феноменом «левой цензуры», основанной на пресловутом принципе «политической правильности.,.» (то есть Иосифу Бродскому присудили премию прежде всего за «политическую правильность» и верность определенному «коллективу»).

Исследует, как он определяет, феномен «Иосиф (на Западе – Джозеф) Бродский» и Лев Наврозов (см. его эссе «Лжегении в вольных искусствах», опубликованное в издающемся в Москве «российско-американском литературном журнале» «Время и мы» за 1994 год, № 123). Он признает, что существовала «для нас в России прелесть стихов Бродского 60-х годов (тут же, впрочем оговаривая, что сия «прелесть» несовместима «с той галиматьей, которую представляют собой существующие переводы этих стихов на английский язык». – В.К.). Но даже в 60-х годах, – продолжает Наврозов, – было бы нелепо считать эти стихи Бродского равноценными поэзии Блока, или Мандельштама, или Пастернака, или Цветаевой... Юмор заключается в том, что ни Мандельштам, ни Цветаева (ни Толстой, ни Чехов) Нобелевскую премию не получили. А Пастернак... получил ее, лишь когда разразился политический скандал в конце его жизни по поводу его романа... Стихи Бродского 60-х годов не пережили 60-е годы. А его стихи, написанные в звании «американского профессора поэзии», потеряли... прелесть его стихов 60-х годов... Написанное им с тех пор – это профессиональные упражнения в версификации».

Бродского, пишет далее Наврозов, представляют в качестве «узника ГУЛАГа», хотя у него очень мало «подобных внелитературных оснований для получения Нобелевской премии... Бродский развил необыкновенно искусную деятельность, чтобы получить Нобелевскую премию, и я сам был невольно вовлечен в эту деятельность, пока не сообразил, в чем дело», и «как же может Запад судить о прелести стихов Бродского 60-х годов, если их переводы сущая галиматья?.. Бродский стал играть роль водевильного гения...» и т.д.

Кто-нибудь, вполне вероятно, скажет, что столь резкие суждения Аксенова и Наврозова обусловлены их завистью к лауреату. Подобный мотив нельзя целиком исключить, но в то же время едва ли можно утверждать, что дело вообще сводится к этому. В частности, нет сомнения, что перед нами не сугубо индивидуальныеточки зрения Аксенова и Наврозова; эти авторы существуют в США в определенной среде, и не могли бы выступить наперекор всем тем, с кем они так или иначе связаны. А эта среда знает*30 действительную «историю лауреатства Бродского неизмеримо лучше, нежели его безудержные московские хвалители, хотя далеко не каждый из этой самой среды готов – подобно Аксенову и Наврозову – высказаться о сути дела публично.

Уместно еще процитировать здесь стихотворение об Иосифе Бродском, принадлежащее одному из наиболее талантливых современных поэтов – Евгению Курдакову, который в юные годы был близко знаком с будущим лауреатом. Стихотворение это появилось в N3 журнала «Наш современник» за 1991 год, то есть на полгода ранее только что цитированной статьи Василия Аксенова*31.

Евгений Курдаков, между прочим, в определенной степени воспроизводит манеру Иосифа Бродского, и его стихотворение можно даже понять как пародию, но пародию высокого плана, которая с творческой точки зрения превосходит свой оригинал:

Бормотанья и хрипы ровесника, сверстника шепот,
То ли плохо ему, то ль последний исчерпан припас,
То ли просто не впрок предыдущих изгнанников опыт,
Что и в дальней дали не смыкали по родине глаз?

В причитаньях, роптаньях давно не родным озабочен
И родное, не мстя, оставляет ему на пока
Инвентарь маргинала: силлабику вечных обочин,
Да на мелкие нужды – потрепанный хлам языка,

Утки-обериутки свистят между строчек по-хармски
В примечаньях к прогнозам погоды с прогнозом себя
С переводом на русско-кургузский, на быстроизданский
По ходатайству тех, кого вмиг подвернула судьба.

Эти мобиле-нобели, вечная шилость-на-мылость
На чужом затишке, где в заслугу любой из грешков,
Где бы можно пропасть, если в прошлом бы их не сучилось.
Этих милых грешков из стишков, из душков и слушков

Под аттической солью беспамятства мнятся искусы,
Только соль отдаленья по сути глуха и слепа:
Растабары, бодяги, бобы, вавилоны, турусы,
Кренделя, вензеля и мыслете немыслимых па...

В заключение – два слова о современной русской литературе. В книге А.М. Илюковича утверждается, что-де премии, присуждаемые Шведской академией, «стали общепризнанным критерием оценки достижений национальных и региональных сообществ. В частности, начали подсчитывать распределение лауреатов по странам». И стало, мол, ясно, что для России «цифры получаются мизерными... Русского человека, по праву гордящегося... культурой отечества, сложившаяся вокруг премий Нобеля ситуация (имеется в виду наше время. – В.К.) не может не тревожить. В ней можно видеть отображение переживаемого обществом кризиса»...

Я не раз ссылался на книгу Илюковича, в которой содержатся и существенная информация, и в той или иной мере справедливые суждения. Однако только что приведенные его фразы – прошу извинить за резкость – абсолютно, даже чудовищно нелепы. Когда Илюкович пытается оправдывать шведских экспертов, «проглядевших» выдающихся русских писателей, тем, что писатели эти не имели должной известности в Европе, его можно понять. Но в рассматриваемых фразах речь идет совсем о другом – о том, что малое количество присужденных русским писателям премий якобы является тревожным свидетельством прискорбного состояния русской литературы...

Абсурдность такой постановки вопроса со всей очевидностью обнаруживается в том, что с 1901 по 1933 год русские писатели не получили ни одной Нобелевской премии (позднее лауреаты все же были), и, значит, если опираться на «общепризнанный критерий достижений», русская литература находилась тогда в полнейшем упадке. А ведь в действительности тот факт, что Толстой, Чехов, Пришвин, Иннокентий Анненский, Василий Розанов, Александр Блок, Вячеслав Иванов, Сергей Есенин, Михаил Булгаков, Андрей Платонов и другие их современники не были удостоены премий, должен тревожить вовсе не русских людей, а шведов, ибо их академия продемонстрировала тем самым свое убожество. И поистине смехотворны попытки судить о литературе той или иной страны по количеству полученных ее писателями премий, причем дело здесь отнюдь не только в русской литературе. Так, лауреатами стали всего семь писателей США (не считая трех недавних иммигрантов, пишущих на польском, идише и русском) и шесть писателей Швеции, что, конечно же, нелепо.

Шведская академия очень долго не была способна оценить высшие достижения литературы США, присуждая премии таким второстепенным писателям, как Гарри Синклер Льюис и Перл Бак. А между тем, начиная с 1920-х годов, когда США – первыми в мире (прежде всего потому, что не испытали разорения, а напротив, обогатились во время войны 1914–1918 годов) – вступили в период глобальной индустриализации и урбанизации, в стране складывается могучая школа писателей, обративших свое творчество к сельской или же сугубо провинциальной жизни, где глубокие противоречия природы и технической цивилизации представали с наибольшей ясностью. По этому пути пошли крупнейшие писатели США – Шервуд Андерсон, Томас Вулф, Эрскин Колдуэлл, Роберт Фрост, Уильям Фолкнер, Джон Стейнбек. Двое последних стали лауреатами, но довольно поздно, а четверо первых – так и не сподобились.

Но совсем уже проигнорировали шведские эксперты родственную этим писателям США (хотя, конечно, имеющую глубочайшее национальное своеобразие) русскую школу, прозванную «деревенской прозой» и достигшую высокого уровня уже тридцать лет назад.

Впрочем, тот факт, что шведская академия «не заметила» писателей этой школы, ничуть не удивителен: он вполне соответствует всей истории присуждения Нобелевской премии – истории, в какой-то мере обрисованной в этой статье.

Повторю еще раз: можно понять и, как говорится, простить вполне очевидную. неспособность шведских экспертов отличить первостепенное от второ- и третьестепенного (в конце концов, ведь не боги горшки обжигают...), но никак нельзя оправдать тех, кто пытаются объявлять Нобелевскую премию надежным критерием достоинства писателей и тем более целых национальных литератур. Напомню, что в 1901–1945 годах премия была присуждена сорока писателям, однако если перечислить сорок высокоценимых ныне писателей Европы и США этого самого периода, только треть из них, как мы видели, стали лауреатами, а две трети остались забортом (и к тому же их место заняли другие, значительно менее достойные).

Ясно, что при таком раскладе едва ли имеются основания пользоваться нобелевскими «показателями» при обсуждении достоинств писателей, не говоря уже о литературах тех или иных стран в целом. Причем речь идет именно и только о литературах Европы и США; о литературах же России и основных стран Азии вообще нет никакого смысла рассуждать в связи с Нобелевской премией. И ее «всемирная авторитетность» – не более чем пропагандистский миф.

Часть IV. Великие уроки тысячелетней российской истории

1. О «евразийской» концепции русского пути

2. Монгольская эпоха в истории Руст и истинный смысл и значение Куликовской битвы

3. 1812 год. Чаадаев. Пушкин

4. Тютчев и Крымская война

.

Сноски

Осипов, Владимир Николаевич (р. 1938) – публицист, общественный деятель, политик. {} Глава Союза «Христианское возрождение» (СХВ), член Главного Совета Союза русского народа.

В 1960–1961 входил в число организовывавших молодежные собрания у памятника Маяковскому в Москве. За организацию этих встреч был арестован 6 октября 1961 и осужден Мосгорсудом 9 февраля 1962 по ст. 70 ч. 1 УК РСФСР («Антисоветская агитация и пропаганда»). В 1962–1968 годах находился в заключении в Дубравлаге (Мордовия). Стал, по его собственным словам, «убежденным православным монархистом и русским националистом».

После освобождения в октябре 1968 работал на вагоностроительном заводе в Калинине (ныне – Тверь), позже – грузчиком на хлопчатобумажном комбинате в городе Струнино Владимирской области, затем бойцом пожарной охраны в городе Александрове.

В 1971–1974 издавал машинописный журнал «Вече», имевший православно-патриотическую направленность и выходивший тиражом 50-100 экземпляров. Указывал на обложке журнала свою фамилию и адрес. Также издал один номер журнал «Земля». За издание журналов, признанных распоряжением руководителя КГБ Ю.В. Андропова «антисоветскими», был арестован 28 ноября 1974 и приговорен Владимирским областным судом 26 сентября 1975 снова по ст. 70 УК РСФСР к 8 годам лишения свободы. Виновным себя не признал. В 1975–1982 был в заключении в лагерях для политзаключенных в Дубравлаге. Принимал участие в акциях протеста против произвола лагерной администрации, за что водворялся в ШИЗО и ПКТ.

После освобождения в ноябре 1982 работал на местном экспериментальном заводе художественных промыслов в Тарусе Калужской области, где находился под строгим административным надзором в течение 3 лет. В 1987 возобновил издание православно-патриотического журнала «Земля».

В 1991 полностью реабилитирован, после чего стал жить в городе Долгопрудный Московской области. С 1994 – член Союза писателей России. Автор трех книг публицистической направленности.

  
Сноски, оформленные в полиграфическом издании как пристриничные

В данной электронной версии они даются как концевые; астерискам присвоена сквозная нумерация.

*1

*2

*3

*4 Федор Иванович был первым внуком поэта, ставшего его крестным отцом и с удовлетворением написавшего об его рождении: «Я уже не предпоследний» (то есть меня «продолжает» не только сын, но и внук).

*5 Речь идет именно о путешественниках, а не об эмигрантах; за период с 1897 до 1913 года Россию покинули всего 2,5 млн. эмигрантов (уехавших главным образом в США), в том числе более 1 млн. евреев и около 1 млн. поляков. За те же годы в Россию переселились из других стран 1,5 млн. иммигрантов.

*6

*7

*8

*9

*10

*11

*12

*13

*14

*15

*16

*17

*18

*19

*20

*21

*22

*23

*24

*25

*26

*27

*28

*29 Помимо перечисленных лауреатов 1901–1945 годов премий были удостоены в этот период историк Теодор Моммзен и философ Анри Бергсон (как будто достойных писателей тогда не имелось!). А присуждение премий азиату Рабиндранату Тагору и русскому Ивану Бунину являло собой – о чем уже шла речь – только демонстрацию всемирности (ведь этими двумя именами и ограничился тогда выход за пределы собственно европейских языков).

*30 Между прочим, Василий Аксенов, жалующийся на тоталитаризм «левой цензуры» на Западе, сказав со стопроцентной ясностью о карьере Бродского, имя его все же в своей статье не назвал, как говорится, «иудейского страха ради», хотя сам он – по материнской линии, то есть «полноценный», – еврей.

*31 Стоит отметить, что Курдакова – в отличие от Аксенова – нельзя заподозрить в зависти к лауреату, ибо он, не имея никакой известности на Западе, вообще не мог помышлять о Нобелевской премии.

*32

*33

*34

*35

*36

*37

*38

*39

*40

*41

*42

*43

*44

*45

*46

*47

*48

*49

*50

*51

*52

Сноски, оформленные в полиграфическом издании как примечания в конце части I

01 Войсковые комитеты действующей армии. Март 1917 г. – март 1918 г. М., 1981. С. 18.

02 Верховский А.И. На трудном перевале. М., 1959. С. 207.

03 Цит. по кн.: Старцев В.И. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. Л., 1980. С. 69.

04 Деникин А.И. Очерки русской смуты // Вопросы истории. 1990. № 8. С 78.

05 Суханов Н.Н. Записки о революции. М., 1990. Т. 1. С. 53.

06 Блок Александр. Собр. соч. в восьми томах. М.; Л., 1963. Т. 8. С 498.

07 Блок Александр. Записные книжки, 1901–1920. М., 1965. С. 379, 380

08 См.: Бонч-Бруевич Вл. Из воспоминаний о П.А. Кропоткине // Звезда. 1930. С. 182-183 (перепечатана в кн.: За кулисами видимой власти. М., 1984. С. 94-96); Яковлев Н. 1 августа 1914. М., 1974; Старцев В.И. Революция и власть. М., 1978; Старцев В.И. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. Л., 1980; За кулисами видимой власти. М., 1984; Старцев В.И. Российские масоны XX века // Вопросы истории. 1989. № 6; Русское политическое масонство, 1906–1918 гг. (Документы из архива Гуверовского института войны, революции и мира) // История СССР. 1989. № 6, 1990. № 1; Замойский Лоллий. За фасадом масонского храма. Взгляд на проблему. М., 1990; Старцев Виталий. Что могут масоны // Экономика сегодня и завтра. 1992. № 1, 1993. № 1. Определенные итоги изучения масонства подведены в издании: Политические деятели России, 1917: Биографический словарь. М., 1993; здесь освещена масонская принадлежность многих главных «героев Февраля». Основная эмигрантская и иностранная литература о российском масонстве XX века указана в статье В.И. Старцева в журнале «Вопросы истории». 1989. № 6.

09 Николаевский Б.И. Русские масоны и революция. М., 1990. С. 94, 96.

10 Так, виднейшие русские историки В.О.Ключевский и вслед за ним С.Ф.Платонов убедительно объяснили явление пугачевщины указами Петра III и Екатерины II о «вольности дворянской», которые расшатали наиболее широкую опору власти и породили «законное» стремление к вольности в крестьянстве.

11 В ноябре 1824 года Пушкин писал своему брату Льву из Михайловского: «...пришли мне... Жизнь Емельки Пугачева» (Пушкин А.С. Письма. М.; Л., 1926. Т. 1. С. 96); имелась в виду единственная тогда книга о Пугачеве (переведенная с немецкого), которую, впрочем, Пушкин позднее назвал «глупым романом».

12 Вопросы истории. 1990. № 9. С. 103-104.

13 Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 1983. С. 233.

14 Цит. по журналу «Согласие». 1993. № 2. С. 213-214.

15 Розанов В.В. О себе и жизни своей. М., 1990. С. 421-422.

16 Бунин И.А. Собрание сочинений. Берлин, 1935. Т. 10. С. 165.

17 Блок Александр. Собрание сочинений. Т. 7. С. 330.

18 Блок Александр. Записные книжки... С. 394.

19 Троцкий Л. Литература и революция. М., 1991. С. 102.

20 Станкевич В.Б. Революция // Страна гибнет сегодня: Воспоминания о Февральской революции 1917 года. М., 1991. С. 239.

21 Бернштам Михаил. Стороны в гражданской войне 1917–1922 гг. М., 1992. С. 21.

22 Бернштам Михаил. Стороны в гражданской войне. С. 41; Спирин Л.М. Классы и партии в гражданской войне в России (1917–1920 гг.). М.,21968. С. 180.

23 Иллерицкая Е.В. Аграрный вопрос: провал аграрных программ и политики непролетарских партий в России. М., 1981. С. 119.

24 Минувшее. Исторический альманах. Вып. 1. М., 1990. С. 309.

25 Карсавин Л.П. Философия истории. СПб., 1993. С. 307-309.

26 Звенья. Исторический альманах. Вып. 2. М.; СПб. 1992. С. 354

27 Цит. по кн.: Последние дни Романовых. Документы, материалы следствия, дневники, версии. Свердловск, 1991. С. 90.

28 Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы. Л., 1927. С. 163.

29 Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 625.

30 Берберова Н. Люди и ложи. Русские масоны XX столетия. Нью-Йорк, 1986. С. 36-39, 58-60.

31 История СССР. 1990. № 1. С. 153.

32 Николаевский Б.И. Русские масоны и революция. М., 1990. С. 92.

33 Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 213. Необходимо отметить, что и самого великого князя Александра Михайловича Н.Н.Берберова причислила к масонам; в действительности же он участвовал в своего рода придворной игре – «Ложе филалетов», в которую, как сообщала сама Н.Н.Берберова, «принимали всех, кто хотел». Никакого отношения к политике эта «ложа» не имела и не могла иметь.

34 Александр Иванович Гучков рассказывает... Воспоминания Председателя Государственной Думы и военного министра Временного правительства. М., 1993. С. 9.

35 Военно-исторический журнал. 1967. № 5. С. 113.

36 Командующий Балтийским флотом адмирал А.И.Непенин считал себя продолжателем дела декабристов и готовился к перевороту; по известной логике «за что боролись...» он был уже 4 марта 1917 года убит взбунтовавшимися матросами...

37 Старцев В.И. Русская буржуазия и самодержавие в 1905–1917 гг. Л., 1977. С. 248.

38 Верховский А.И. На трудном перевале. М., 1959. С. 118, 169, 233-^234.

39 Политические деятели России. 1917. Биографический словарь. М., 1933. С. 166.

40 Белая Россия. Альбом № 1. Репринт. СПб., 1991. С. 11, 17, 60, 123

41 Назаров М. Миссия русской эмиграции. Ставрополь, 1992. С. 40.

42 Вопросы истории. 1993. № 10. С. 113-114.

43 Лехович Д. Белые против красных. Судьба генерала Антона Деникина. М., 1992. С. 22.

44 Цит. по: Иоффе Г.З. Колчаковская авантюра и ее крах. М., 1983. С. 16.

45 См.: Дроков СВ. Александр Васильевич Колчак // Вопросы истории. 1991. № 1. С. 61.

46 Гуль Р. Ледяной поход. Деникин А.И. Поход и смерть генерала Корнилова. Будберг А., барон. Дневник. М., 1990. С. 252.

47 Цит. по: Думова Н.Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром (октябрь 1917 – 1920 гг.). М., 1982. С. 337.

48 Гриф секретности снят: Потери Вооруженных Сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах: Статистическое исследование. М., 1993. С. 54.

49 Поскольку в 1918–1922 годах не велась статистика новорожденных, невозможно достоверно выяснить количество умерших детей.

50 Москва. 1994. № 6. С. 126-129.

51 Малая Советская Энциклопедия. М., 1929. Т. 1. С. 703.

52 Шульгин В.В. Что нам в них не нравится... Об антисемитизме в России. СПб., 1992. С. 123.

53 Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917–1920 гг. М., 1988. С. 196.

54 Источник. Документы русской истории. Приложение к журналу «Родина». М., 1993. № 2. С. 27.

55 Приложение к журналу «Родина». М., 1993. № 3. С. 13.

56 См.: Кавтарадзе А.Г. Цит. соч. С. 174.

57 Великий князь Александр Михайлович. Цит. соч. С. 256-257.

58 Как пишет, основываясь на многолетнем исследовании проблемы, В.И.Старцев, в масонство – разумеется, еще до 1917 года – входили только «двое большевиков – вероятно, в качестве наблюдателей. Это были С.П. Середа из Рязани и И.И. Скворцов-Степанов из Москвы» (Экономика сегодня и завтра. 1993. № 1. С. 28). После же Октября никаких реальных контактов большевиков и масонов не обнаруживается.

59 Слащов-Крымскмй Я.А. БеЛЫЙ Крым 1920 г. Мемуары и документы. М., 1990. С. 146, 147.

60 Деникин А.И. Поход на Москву... С .48.

61 Цит. по: История советской литературы. Новый взгляд. М., 1990. Ч. 2.

62 Лакер Уолтер. Черная сотня. Происхождение русского фашизма. М., 1994. С. 64.

63 См. библиографию в журн. «Вопросы истории». 1989. № 6. С. 35-38.

64 Аврех А.Я. Масонство и революция. М., 1990. С. 18.

Сноски, оформленные в полиграфическом издании как примечания в конце части IV
Примечания к главе 2

00 Тексты литературных произведений конца XIV – начала XVI века о Куликовской битве цитируются (кроме специально оговоренных случаев) по изданию: Сказания и повести о Куликовской битве. Л.. 1982.

01 Каргалов В.В. Конец ордынского ига. М., 1980. С. 43.

02 Горский А.Д. Куликовская битва 1380 г. в исторической науке // Куликовская битва в истории и культуре нашей Родины. М., 1983. С. 19.

03 См.: Куликовская битва. Сб. статей. М., 1980. С. 289-318.

04 См.: Богословские труды. Сб. 22. М., 1981. С. 178-237.

05 Ключевский В.О. Сочинения. М., 1957. Т. 2. С. 21, 23.

06 Цит. по: Приселков М.Д. Троицкая летопись. М., 1950. С. 421. См. также: Полное собрание русских летописей. М., 1965. Т. 15, вып. 1. С. 141, 142.

07 Памятники литературы Древней Руси. Середина XVI века. М., 1985. С. 305.

08 Тойнби А.Дж. Постижение истории. М., 1991. С. 142, 143, 144.

09 Гегель. Сочинения. М., 1935. Т. 8. С. 85.

10 Бартольд В.В. Сочинения. М., 1963. Т. 1. С. 563;Т. 2. Ч. 1. С. 712 715,717, 718,719.

11 Книга Марко Поло. М., 1955. С. 121, 122.

12 Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957. С. 123, 231.

13 Феннел Джон. Кризис средневековой Руси. М., 1989. С. 213.

14 Энциклопедический словарь. Издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. СПб., 1903. Т. 38. С. 843.

15 См: Каштанов СМ. Финансы средневековой Руси, м., 1988. С. 9, 10.

16 В кн.: Историография и источниковедение истории стран Азии и Африки. Л., 1983. Вып. 7. С. 9-53.

17 Повести о Куликовской битве. М., 1959. С. 237-238.

18 Каргалов В.В. Куликовская битва. М., 1980. С. 63.

19 Хачикян Л.С. Памятные записи армянских рукописей XIV в. Ереван, 195^. С. 468,496, 524.

20 См.: Довженок В.И. Татарське мiсто на Нижньому Днiпрi, часiв пiзнього средньовiчi // Археологiчнi пам’ятки УРСР. Киев, 1961. Т. 10. С. 175-193; Егоров В.Л. Историческая география Золотой Орды в XIII–XV вв. М., 1985. С. 84-85; Историография и источниковедение стран Азии и Африки. С. 34-35.

21 Егоров В.Л. Золотая Орда перед Куликовской битвой // В кн.: Куликовская битва. Сб. статей. М., 1980. С. 212.

22 Тойнби А. Дж. Постижение истории. С. 144, 145.

23 Винтер Е. Россия в политике папской курии в XIV в. // Вопросы истории религии и атеизма. Сб. статей. М., 1958. Т. 4. С. 291-292, 294, 296-297.

24 Византийский временник. М., 1947. Т. 1 (XXVI). С. 213.

25 См.: Григорьев В. Обзор политической истории хазаров. СПб., 1835. С. 26,34. Следует напомнить, что основная территория Крыма была в свое время частью Хазарского каганата. Во время его разгрома (в 960-х годах) князь Святослав миновал в своем походе Крым, и местное население продолжало называть себя «хазарами», как оно, очевидно, и «представилось» прибывшим в Крым итальянцам, которые усвоили это название: для них Крым был «Газарией». И римские папы в своих буллах настаивали на креплении именно «газар», понимая под ними основное население Крыма.

26Тунманн. Крымское ханство. Симферополь, 1991. С. 35.

27 Византия. Средиземноморье. Славянский мир. М., 1991. С. 33.

28 Итоги и задачи изучения внешней политики России. М., 1981. С. 55.

29 См.: Гейд В. Итальянские колонии на побережье Черного и Азовского морей. Симферополь, 1915. С. 47.

30 См.: Барсамов Н. Феодосия. Историко-краеведческий очерк. Симферополь, 1957. С. 31-32.

31 Рамм Б.Я. Папство и Русь в X–XV веках. М.-Л., 1959. С. 211-212.

32 Пашуто В. Т. Возрождение Великороссии и судьбы восточных славян // Древнерусское наследие и исторические судьбы восточного славянства. М., 1982. С. 25.

33 См.: Карпов С.П. Путями средневековых мореходов. Черноморская навигация Венецианской республики в XIII–XV вв. М., 1994.

34 Секиринский С.А. Очерки истории Сурожа IX–XV вв. Симферополь, 1955. С. 28.

35 Микаелян В.А. На Крымской земле. История армянских поселений в Крыму. Ереван, 1974. С. 72.

36 См.: Очерки истории СССР. Период феодализма IX–XV вв. Ч. 2. С. 446; Якобсон А.Л. Средневековый Крым. М.-Л., 1964. С. 176.

37 Греков Б.Д., Якубовский А.Ю. Золотая Орда и ее падение. М.-Л., 1950. С. 88.

38 Цит. по: Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. СПб., 1884. Т. 1. С. 162.

39 См.: Гейд В. Итальянские колонии на побережье Черного и Азовского морей. С. 48.

40 Карпов С.П. Источники по истории Причерноморья и Древней Руси в итальянских архивах // Вестник Московского университета. Сер. 8. История. 1994. №1. С. 5.

41 Полубояринова М.Д. Русские люди в Золотой Орде. М., 1978. С. 25, 27.

42 Гейденштейн Рейнгольд. Записки о Московской войне (1578–1582). СПб., 1889. С. 195.

43 Надинский П.Н. Очерки по истории Крыма. Ч. 1. Симферополь, 1951. С. 59, 61.

44 См.: Тихомиров М.Н. Древняя Москва (XIII–XV вв.). М., 1947. С. 93-94.

45 Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М., 1989. С. 617-640.

46 Прохоров Г.М. Повесть о Митяе. Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы. Л., 1978. С. 5.

47 Карпов С.П. Путями средневековых мореходов... С. 10, 15.

48 См.: Соловьев Михаил. У Дона Великого. Историческая повесть о Куликовской битве. М., 1985. С. 146; Рабинович М. Не сразу Москва строилась. М., 1982. С. 34.

49 Греков Б.Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. С. 292.

50 Черепнин Л.В. Образование русского централизованного государства в XIV–XV веках. М., 1960. С. 610.

51 Сказания и повести о Куликовской битве. Л., 1982. С. 347.

52 См.: Шабульдо Ф.М. Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского. Киев, 1987. С. 118-129.

53 См.: Пашуто В.Т. Возрождение великой России и судьбы восточных славян... С. 41.

54 Рамм Б.Я. Папство и Русь в X–XV веках. С. 214.

55 См.: Якобсон А.Л. Средневековый Крым. С. 173.

56 Прохоров Г.М. Цит. соч. С. 108.

57 Тихомиров М.Н. Исторические связи России со славянскими странам,^ и Византией. М., 1969. С. 32-33.

58 Тихонравов Н. Древние жития Сергия Радонежского. М., 1892. Т 1

59 Повести о Куликовской битве. С. 258.

60 См.: Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 2. С. 109.

61 Там же. Т. 1. С. 389.

62 См.: Бегунов Ю.К. Об исторической основе «Сказания о Мамаевом побоище» // «Слово о полку Игореве» и памятники Куликовского цикла М.-Л., 1966. С. 508.

63 Азбелев С.Н. Историзм былин и специфика фольклора. Л., 1982 С. 162-163.

64 Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1960 Кн. 2. С. 287.

65 Памятники литературы Древней Руси. XIV – середина XV века M.,g1981. С. 211.

66 Греков И.Б. Восточная Европа и упадок Золотой Орды (на рубеже XIV–XV вв.). М., 1975. С. 137.

Примечания к главе 3

01 Блок Александр. Собр. соч. в восьми томах. М., 1962. Т. 6. С. 166.

02 Там же. С. 166, 167.

03 Там же. С. 28. Выделено мною. – В.К.

04 Там же. С. 117.

05 Белинский В.Г. Собр. соч. в девяти томах. М., 1981. Т. 6. С. 288.

06 Русское обозрение. 1897. № 2. С. 611.

07 Белинский В.Г. Собр. соч. в девяти томах. Т. 6. С. 288.

08 Там же. С. 292. Выделено мною. – В.К.

09 Хомяков А.С. О старом и новом. Статьи и очерки. М., 1988. С. 281.

10 Там же. С. 76.

11 Белинский В.Г. Собр. соч. в девяти томах. Т. 6. С. 365.

12 Хомяков А.С. О старом и новом. С. 125-126.

13 Достоевский Ф.М. Полное собр. соч. в тридцати томах. М., 1984. Т. 26. С. 147.

14 Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. М., 1991. Т. 1. С. 533, 536,537.

15 Пушкин А.С Полное собр. соч. в десяти томах. М., 1958. Т. 10. С. 873.

16 Там же. Т. 8. С. 18.

17 А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. 2. С. 98.

18 А.С. Пушкин в русской философской критике. М., 1990. С. 386.

19 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 67.

20 Пушкин А.С. Цит. изд. Т. 10. С. 838.

21 Бартенев П.И. О Пушкине. М., 1992. С. 287, 372.

22 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 273. Выделено мною. – В.К.

23 Там же. Т. 1. С. 330.

24 Там же. С. 694.

25 См.: Сочинения и письма П.Я. Чаадаева. М., 1913. Т. 1. С. 35; Т. 2. С. 117.

26 Лебедев А. Чаадаев. М., 1965. С. 163.

27 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 1. С. 323, 332; Т. 2. С. 96, 98. Выделено мною. – В.К.

28 Пушкин А.С. Цит. изд. Т. 7. С. 144.

29 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 1. С. 326.

30 Там же. С. 652.

31 Там же. С. 655.

32 Там же. Т. 2. С. 83. Выделено мною. – В.К.

33 Там же. Т. 1. С. 537.

34 Там же. С. 330.

35 Там же. С. 326, 327-328, 329.

36 Хомяков А.С. О старом и новом. С. 340.

37 Хомяков А.С. Соч. в двух томах. М., 1994. Т. 1. С. 453.

38 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 75, 76.

39 Там же. С. 66.

40 Там же. С. 70, 72-73.

41 Там же. С. 31. А также: Гиллельсон М.И. П.А. Вяземский. Жизнь и творчество. Л., 1969. С. 218.

42 Герцен А.И. Соч. в девяти томах. М., 1957. Т. 6. С. 326.

43 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 99.

44 См.: Вопросы литературы. 1968. № 5. С. 66-82; перепечатано в кн.: Кожинов Вадим. Размышления о русской литературе. М., 1991. С. 161-189.

45 См.: Чернышевский Н.Г. Полное собрание сочинений. М., 1950. Т. 7. С. 615-618.

46 Герцен А.И. Цит. изд. Т. 5. С. 139.

47 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 79. Выделено мною. – В.К.

48 Там же. С. 89.

49 Там же. С. 92, 99.

50 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 1. С. 534,535.

51 Блок А. Цит. изд. Т. 6. С. 166.

52 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 529.

53 Герцен А.И. Цит. изд. Т. 8. С. 172.

54 Непомнящий В. Поэзия и судьба. Статьи и заметки о Пушкине. М., 1983; Непомнящий В. Пророк. Художественный мир Пушкина и современность // Новый мир. 1987. № 1. С. 132-152.

55 См. об этом: Кожинов Вадим. Тютчев. М., 1994. С. 303-317.

56 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 238.

57 Там же. С. 190. Выделено мною. – В.К.

58 Там же. С. 126.

59 Там же. С. 190.

60 Там же. С. 238.

61 Там же. С. 192.

62 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 1. С. 469.

63 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 191.

64 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 1. С. 494.

65 Там же. С. 495.

66 Проблемы современного пушкиноведения. Сборник статей. Псков, 1994. С. 60.

67 Хомяков А.С. О старом и новом. С. 315.

68 Пушкин А.С. Письма последних лет, 1834–1837. Л., 1969. С. 199.

69 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 1. С. 537-538.

70 Там же. С. 649, 651, 654.

71 Там же. С. 527, 528.

72 Там же. С. 532.

73 Там же. С. 532, 456.

74 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 106. Выделено мною. – В.К.

75 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 1. С. 529.

76 Там же. С. 644.

77 Там же. С. 662.

78 Пушкин А.С. Полное собрание сочинений. Т. 10. С. 871.

79 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 1. С. 649.

80 Пушкин А.С. Письма последних лет. С. 199.

81 А.С. Пушкин в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 416.

82 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 161.

83 См.: Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 1. С. 69 и далее.

84 Там же. С. 76.

85 Чаадаев П.Я. Цит. изд. Т. 2. С. 191, 192.

86 Там же. С. 174.

87 Там же. С. 96.


Русская литература Русская литература XX века. Литературоведы, критики





Scythopedia

Kozhinov,
Vadim Valerianovich (1930–2001)

In Russian Кожинов, Вадим Валерианович.

was a Soviet and Russian critic, literary scholar, publicist.

Text of the article

.

.

.
Gallery
Used sources
Local links
External links
A bibliography

.

Other works

About him
Quotings
Literary supplement

.

Local

.

External

__

on V.V. Kozhinov

:

Other works (all in Russian):

About him:

.

.


Russian literature Russian literature of the XX century. Literary scholars, critics

Веб-страница создана М.Н. Белгородским 10 октября 2014 г.
и последний раз обновлена 29 октября 2014 г.
This web-page was created by M.N. Belgorodsky on October 10, 2014
and last updated on October 29, 2014.