КАТАСТРОФИЧЕСКАЯ
ЦЕНА ОБНОВЛЕНИЯ
Андрей Васильевич Фадин
Андрей
Фадин полагает, что эволюция
советского общества к началу
горбачевской перестройки дошла до
точки невозвращения, и Дэн Сяопин
на месте Горбачева едва ли добился
бы большего. Система стала
принципиально нереформируемой
сверху. Он подробно объясняет,
почему мы - не "китайцы".
Социальным фактором, ставящим
крест на попытках авторитарной
рыночной модернизации, автор
считает не только косность
номенклатуры, но и установки
советского среднего класса (ССК). По
его мнению, этот ССК создал мощную
(запад-ническую в целом) культурную
традицию, проникся антивластным
мироощущением и стал главной силой,
взорвавшей возможность
консервативной эволюции режима.
А коль скоро путь
эволюции был заказан, то выжечь
неэффективные отрасли, структуры,
институты могла лишь КАТАСТРОФА.
"Да, страшной ценой, и поэтому ни
радоваться ей, ни желать ее нельзя.
Но цена попыток избежать
катастрофы не будет ниже,
результатом же может стать лишь
социальное гниение, относительно
плавная многодесятилетняя
деградация". Фадин идет дальше и
обосновывает, что катастрофа -
вообще цена обновления русской
истории. "Катастрофой
региональных социумов были
собирание российских земель под
московскую руку, а затем
централизация государства (стоит
ли напоминать, чту последняя
означала для Твери, Новгорода,
Рязани...). Катастрофическими для
традиционных социальных структур
были опричнина, петровские реформы,
сталинская индустриализация и
коллективизация деревни".
Автор считает
меньшим из зол признать императив
катастрофы ("Делай, что нужно
рынку, или - выпадай в осадок") и
искать варианты "смягчающей
страховки" для миллионов
выпадающих. Бедность для
большинства неизбежна, значит надо
возрождать "культуру
бедности", противостоящую
нищете, идеологию солидарного
выживания.
О себе Андрей
Фадин пишет:
"К сорока двум
годам пришел к странному ощущению,
что писать о себе не то что неловко -
как-то нечего. А что есть - то как-то
неудобно. Для исповеди вроде рано,
да и не место (дело-то вроде
интимное) и не объем, для объективки
- поздно, и тоже - не объем и не
место... Но может, кому-то и будут
интересны некоторые наобумные
пояснения, откуда берутся такие
уроды.
Родился в 1953-м - и
полжизни оказались странным
образом связаны с этой датой. Бог - к
изумлению современников - оказался
смертным, хотя, как стало очевидно
чуть позже, - лишь в первом
приближении. Для живших во чреве
Системы она казалась незыблемой,
орвеллиански безнадежной. Два
предыдущих поколения прожили в ней,
росли, мутировали и умирали вместе
с ней. Мы, ее третье поколение,
казалось, обречены стать
следующими в этом ряду...
Жить и
процветать в Системе казалось
постыдным, сшибаться в лоб -
безнадежным и бессмысленным,
отъезжать - банальным и не совсем
приличным. Приличным выбором
казалось жить слегка на отшибе, во
"включенно-выключенном"
состоянии, отчасти во внутренней
эмиграции, отчасти в не до конца
переваренных Системой сферах
деятельности. Но соблазн
социального успеха и страх
аутсайдерства были, если честно,
равноправными элементами той
жизни. Ежедневно приходилось идти
на компромиссы, о которых не
принято было рассказывать друзьям.
Этой ситуации - при нашей жизни - не
было видно конца.
От источников
какой-то серьезной идеологической
альтернативы люди моего круга были
изолированы, искать приходилось
"под фонарем". Здесь все было
просто: достаточно только
отказаться от двоемыслия и всерьез
воспринять провозглашенные
Системой ценности, чтобы
автоматически стать ее
противником.
Банально. Всерьез
воспринятые идеалы социальной
справедливости, равенства
возможностей, интернационализма и
пр. неминуемо превращали любые
знания о красном терроре,
голодоморе 1930 - 1933, репрессиях или
депортациях народов - в мотив
борьбы с Системой. В этом смысле
марксизм был вполне антисоветской
идеологией (Мао: "Марксизм
состоит из тысячи истин, но главная
из них - это право на бунт").
Но при таком
посыле - где искать опору? В 60 - 70-е
для моего круга это было очевидно: в
живой революции, там, где Система
еще не сложилась, где "еще все
может быть". Революционное
Эльдорадо двадцатилетия -
Латинская Америка, герой - Че,
фигура которого одновременно
противопоставляла нас Системе и
буржуазному Западу, сближая с
Западом антиофициальным,
бунтарским, антисистемным.
Советский геварист выходил в
перпендикуляр не только к
"своему", но и к мировому
истеблишменту, к стандартной
системе координат "холодной
войны", эмигрируя в иную
реальность, подсознательно избегая
лобового самоубийственного
столкновения не только с властью,
но и с родным дерьмом советской
реальности.
Как ни странно,
"нас" было довольно много, и,
что особенно поразительно, - в
наглухо запечатанной от внешних
влияний российской провинции.
Конечно, было в этом много простого
стремления куда-то туда, прочь от
тоскливой муки будней и скуки
воскресений ("на далекой
Амазонке не бывал я никогда"),
самоутвержденческого стремления
выделиться из стада. Но была и не
менее наивная жажда разделить с
"проклятьем заклейменными"
мирового Юга их невыносимую судьбу.
Для меня все эти
общие вещи имели оттенок личной
драмы, ибо многие напряги
совцивилизации проходили через
семью, отношения с родителями и
между ними.
Мать - из семьи
репрессированного
еврея-революционера (Харбин, КВЖД,
подпольные соцкружки, ген. Хорват,
Колчак, Чита, ДВР, КУТВ (1),
работа в Китае с Блюхером, 1938, арест,
58-я, расстрел). Мать молчала, но
бабуля дрожала от ненависти,
произнося слово "сталин".
Пунктиром - память о "деле
врачей", о еврейском корне.
Отец - из семьи
полусельского рабочего-мельника.
Дед с Рязанщины (мировая,
австрийский плен, побеги, Украина,
коллективизация, бегство от голода
в Башкирию). Отец: школа в Чишмах под
Уфой, война, минометное училище,
полностью почти сгинувшее на
днепровской переправе, ВИИЯ (2)
со шведским, служба
радиоперехвата в Карелии, дембель в
1947, Москва, пединститут, школа,
Академия педнаук - и, наконец,
аппарат ЦК с его
странновато-страшноватым
внутренним миром, охватывающим
жизненный цикл человека в полном
смысле от колыбели до могилы (от
своих больниц и детсадов - до своих
кладбищ).
68-й стал годом
какого-то слома, прибивавшего тебя
к какому-то берегу помимо твоей
воли. В семь утра 21 августа отец
разбудил меня словами "Наши в
Чехословакию вошли". Когда я в
ответ спросил "По какому
праву?", мы оба поняли, что
очутились по разные стороны.
Опуская детали
(хотя, как всегда, в них все дело):
через эту семью, как и через
миллионы других, прошла дуга
напряженности между советской
историей - и ее результатами.
Механизм этого напряжения я
попытался проследить в тексте
статьи.
Далее все
довольно автоматично - и потому на
уровне объективки. Истфак МГУ.
Первые контакты с "самиздатом"
и "несанкционированной
политической активностью".
Невоздержность на язык и на перо
(зрелый, хлебнувший советской жизни
рабфаковец как-то среагировал -
"комнатный революционер",
запомнилось до сих пор).
Соответствующая отдача, от которой
спасло положение отца.
Институт мировой
экономики и международных
отношений. Латиноамериканистика.
Тексты. Вечно недописанный диссер.
Одновременно -
новый круг ("надо что-то
делать"). Афган. Польская
"Солидарность". Опять
самиздат, на этот раз - свой. 1980-82:
попытка издания аналитического
журнала "Варианты" (и
организация нелегальной структуры
для этого издания).
Передача
материалов на Запад - 1982: арест всей
группы - год под следствием в
Лефортове - пошив "дела молодых
социалистов" - смерть Брежнева -
"помиловка". Со всеми
неизбежно сопутствующими и
вытекающими...
Новый круг.
Возвращение. Завод ГПЗ-2.
Промсоциология. Странноватый НИИ
культуры...
Затем - 1987 и
далее, "perestroika", клуб
"Перестройка", раскачивание
лодки. Иная реальность, новый опыт -
"Коммерсантъ", мир денег.
Но нет, не пошло,
шаг обратно и вперед - "Век ХХ и
мир". Его (и мои?) лучшие годы - и
умирание.
И вот теперь,
блин..."
(1) Ком. университет трудящихся Востока. Назад
(2) Военный институт иностранных языков. Назад
ИНЫЕ. Об авторах
"Хрестоматии нового российского
самосознания"
КАТАСТРОФИЧЕСКАЯ ЦЕНА ОБНОВЛЕНИЯ
Андрей Васильевич Фадин
http://old.russ.ru/antolog/inoe/fadin_o.htm/fadin_o.htm