Язык

Сергей Соловьев

* * * Я думаю о связке Бог – Эдип – Отец. Но след уводит в лабиринт морфем. Язык не Минотавр, – Полифем, пасущий стадо блеющих овец. Ни в небе не зеркалит, ни в воде, но горлом чувствуешь его тугой аркан: так по утрам в пещерной немоте нащупывает нас его рука и гонит к свету. Имя – легион ему. Шипит о шерсть тавро. Как руки вытирал Тримальхион о головы своих рабов, так он оглаживает нас одной, пока другая прожигает шерсть. Не ты владеешь им, а он тобой. И путь не твой, и взгляд не твой, и жест не твой, а заданный уже. Ты есть язык, нашептанный тебе из-за кулис. На голой сцене ты, в его азы спеленутый, дрожишь: «Ау, ау, Улисс!» Твои лишь петли лис, а власть – его. Бессильно острие бревна. Он весь из глаз! Что пальцы класть в нули? Возможна лишь игра как текст, в котором ты есть он, а он есть агнец азбучных колец. И стоит выделки овчинка-вавилон, когда – играючи – стрижешь его овец. 1983–1990 Из сб. Пир, с. 160.

* * * Скажем, человек – это плод зверя с деревом. Структура его неустойчива. Фраза, как например, дело сделано – достаточна, чтобы стать для него источником существования. Вот, что пишет рука: язык как среда обитания человека или человек как среда обитания языка? Вероятно, второе: он его заблудившийся вектор в поисках Антиадама, который бы высвободил язык на манер дао Чжуан-цзы. Ничто не существует в себе самом. Дерево живет в воздухе. Звери – один в другом. Хайдеггер – в хайдеггеровском «поставе». Человека нельзя обнаружить в пространстве. Он – единица времени языка, понимаемого как странствие к зеркалу. Уши Каренина, например. Или – днем с огнем. Человек несущественен. Он лишь форма, сквозь которую речь... Зачеркнем. Он есть щупальце речи. Добавим: он – фора, которую (кто?) передал языку для игры между словом и вещью. Человек о вещах говорит рысаку; получается песнь о вещем. Как змея под колодою: под языком – человек с двоеточием зренья. Человека не вырубишь топором. Человек – это столпотворенье словарей, проглотивших язык, – я сказал бы, поправив Иону П., который посредством козы – Диониса скрестил с Аполлоном. 1983–1990 Из сб. Пир, с. 161.

* * * Ты говоришь: язык не имеет ни цели, ни центра. Вслушиваюсь, пытаясь понять твой язык. Рождается ситуация, где оценка влечет за собой позыв к агрессии, направленной на пробелы: рай языка превращается в ад речи. Люстры горят, и ты – Арбенин, протискиваясь сквозь маскарад, срываешь маски. Вот Авиценна/ Борхес, как знак процента, подмигивает: в языке – лишь пустота, у которой центра нету, пока ее атом не расщепляется при столкновеньи с мыслью, и происходит «взрыв- речь» как попытка остановить мгновенье, стягивая на нем узлы, наращивая их узоры до пористых грибовидных масс амка времени. А в зазоре, где взорванный языковой наст ловит ртом клубящуюся кубатуру речи, пытаясь вернуть ее,– там то место, куда стремится т. н. литература или театр Арто. Меж языком как свободою и тиранией речи – слово, срастаясь, дрожит как желе. Произведение не терапия, а от руки ускользающий шлейф текста как вихря мерцающих смыслов. Мыслью ты вьешься по мысу вослед вихрю зеркал, под которым ни мыса, где бы ты вился, ни автора – нет. 1983–1990 Из сб. Пир, с. 162.

* * * Форма – это столбняк языка. Разум коллапсирует в каждом слоге. Идеология есть завершенность фразы. Каждая фраза есть идеология. Ты чувствуешь, как защемляются диски ее позвоночника. Бочка по морю плывет – вот дискурс, путешествующий за точкой. Ускользай от нее, в складках мантии языка затеряйся, не протестуя. Ты – ребенок, играющий с телом Матери там, где место Отца пустует. Положенье твое двусмысленно, но, в отличие от Эдипа, не является ни эпистимой, ни ее отрицаньем типа эпохе́ (вот образчик противоречья – смысл прячется за личиной: кто докажет, что место встречи А и Б – непротиворечиво?). Затаи воздух, вынырни в ином месте по правилу неисключенного третьего: скажем, язык – Нарцисс, его отраженье есть и сила литературы, и ее трагедия. Вот язык: молоко на губах, но с изнанки его лик фанатичней ислама, и попытка пройти его знаки не касаясь – похожа на слалом, в идеале стремящийся узы языка миновать и, минуя, выйти к... Отвлечемся: язык есть Медуза. Взять, к примеру, Гонгору или Ануя: в точке пересечения взглядов возникает подобье структуры, испражняющей автора. Задом движется литература. Ее мягкое яркое брю́шко есть язык, ее лапы интимны, ее имя – фантом, потому что из себя она ткет паутину. Выйти к... Возвратимся к пробелу. Выйти к Входу? к безмолвию? к речи, понимаемой просто как тело с эрогенными зонами? свечи разом задуть? на манер Вавилона все смешать, увернуться и на́ смех поднять? выйти к лону Ничто? Будто в приступе астмы задыхается мысль. Вернись! Выйти к Бытию как отсутствию формы. Форма – сон языка. Вы-теки из-под маски ее хлороформной! 1983–1990 Из сб. Пир, с. 163-164.

* * * Язык возникает как страх перед смертью. Кажется, то что мы наречем и уже нарекли есть прививка защиты. Но сверьте: жизнь – это изменчивость (Гераклит), и: мы утверждаем форму, т. к. не замечаем изменчивость (Ницше, м. рода. либидо плюс «ни» отрицанья). В начале чего было Слово (легейн) – как бог из природы, не только уже существующей, но и успевшей уже затаиться (крюптейн)? Язык есть по сути своей паранойя, идея спасенья: искусства Протея достигнуть при помощи речи, способной лишь именовать, закрепляя все то, что стремится уйти в утаенность, отцово – Отцу возвращая меж прошлым и будущим – тем, что, пройдя через Лоно, вернется с поправкой на новый просвет, на жизнь (айон). В этом смысле, с поклоном на Запад, мы скажем: язык – это смерть, которая, речь наподобье корсета надев и стянувши им тела лукум, как призрак блуждает в пределах просвета со связкой стеклянных ключей на боку. Так речь озадачена поиском слепка. Вот норматив образцовой строфы: поиск Эдипа, идущего слепо, или же зрячая поступь Фомы. Речь началась с двоеточия зренья, взгляда в предел, в энтропию пути. Речь – это алиби страха пред Дверью и/или речь – это пугало, это утиль языков, одержимых идеею Смысла (см. ирреальность). Речь, как шрапнель, пересекает пространство со свистом, но – не ложится, а – как параллель – путь продолжает и, как параллели (та, кому себя некуда деть, и вторая – в виде ревнивой модели), сходятся в точке «смерть». 1983–1990 Из сб. Пир, с. 165.