Арабески, 2

Немецкой речи строгому клавиру
учась под сенью Института Гете –
питомника, известного пометом
изысканным, – мы были Розой Мира

в миниатюре, утренней, с подмигом
иронии. Нас было девятнадцать
прилежных лепестков: мы – Лига Наций,
да Herr учитель – пестик наш, улика

нежнейшей диктатуры, центробежной
энергии божок, фитиль бутона.
Подкатывая на велосипеде, сонно
приветствуя привратника, небрежно

распахивая дверь балкона,
я вваливался в класс с веранды
в цветастых шортах «tut mir leid» и аккуратно
садился на пол с банкой кока-колы,

тетрадкой, ручкою, рассеянным вниманьем
и пересохшим горлом после ночи.
Ирландка Джейн спала, держась за почки.
Единственная, с кем мы понимали

без слов друг друга. Крепкая порода
угадывалась под тяжелой сбруей.
Дай, Джейн, на счастье лапу мне. Такую
мужскую лапу не видал я сроду.

В углу сидел счастливый турок Муза.
Три года просиявши в первом классе,
он мог произнести лишь здрасьте
и до свиданья. В поисках союза

волшебных звуков с думами, как Пушкин,
глядел в окно, поверх голов. Ему я
по-турецки: «На́сылсым!» И он, ликуя:
«О тэшэки́рэ эдэры́м! Ии́м!» Макушки

японцев прели. Эти трудолюбы,
припавшие к дрожащему копыту
науки, грызли, как термиты,
конспект и стол, и собственные губы.

В скупых веснушках, в тоненькой косынке
передо мной сидела парижанка
в короткой юбочке, без трусиков. Как жалко,
что это был лишь вызов, без отсылки

к действительности. Рядом с нею –
особо искушенная юристка
Екатерина, одалиска иска.
В английском парке были мы: краснея,

она поверх очков своих взирала
на лежбище нудистов и клеймила
их пальцем указательным. «Как мило!..» –
потом весь день мне на ухо вздыхала.

Калифорниец Дэвид: нежный мрамор
большого лба, голубизна прожилок
височных, все черты – в режиме
внимания, сидит и смотрит прямо

в глаза учителю. Учитель: «Дэвид,
представь: ты – камень, признаешься даме
в любви». Молчание. «Но я не камень»,–
в паху потея, отвечает Дэвид.

«Конечно, ты не камень. Это – рама
вопроса-конъюктива. Изучаем
грамматику в игре...» Молчанье.
«Нет, я не камень»,– отвечает мрамор.

Японцы солидарны с ним, кивают.
Звонок на перерыв, и мексиканец –
под ручку с гондураской – чешет танец
до слез, как перец, жгучий. Нулевая

дистанция меж ними переходит
в минус один (она), плюс турок.
Он чувственен и юн, а мексиканец юрок.
И, с быстротой, неведомой природе,

он приступает к турку. Мексиканка
пытается отбить его у турка,
но обмякает вдруг под взором буркал
его горящих. Гордая осанка

гиганта-негра занимает место
в углу: он топчется, как грифель,
выписывая спиричуэлс. В лифе,
вмещающем Палермо и Одессу,

вплывает итальянка. Два тарзана
с Багамских островов. И белый китель
голландца, пролетающий над залом.
Вприсядку пробирается учитель...
Звонок. Стоп-кадр. Выпускной экзамен.

1992
Из сб.: Соловьев С. Пир. –
Николаев: Частная фирма «Академия»;
Симферополь: Таврия, 1993. – 320 с. –
Пер. 50.000 экз. – С. 277-279.