Александр Янов. После Ельцина
оглавление    предыдущая страница    следующая страница

Cодержание веб-страницы
Часть вторая. ЛИДЕРЫ.
    Глава пятая. Феномен Жириновского.
    Глава шестая. «Последний солдат империи». Александр Проханов и московская «партия войны».
    Глава седьмая.
       Национал-большевики. Александр Стерлигов и Геннадий Зюганов.
       Маски империи.

-112-113-

<Пояснение, кто есть кто на этом коллаже>

Глава пятая Феномен Жириновского Первые президентские выборы в России 12 июня 1991 г. ознаменовались сенсацией поистине неслыханной. Никому до того не известный кандидат, служивший ранее обыкновенным клерком во второразрядном московском издательстве, да еще с неблагозвучной фамилией и неподходящим по "патриотическим" параметрам отчеством, пришел к финишу третьим, оставив далеко позади всех других кандидатов оппозиции. Лишь таким национального масштаба фигурам, как Борис Ельцин и бывший премьер-министр СССР Николай Рыжков, удалось его опередить. Непонятно – как, неясно – почему, но несомненно было – рождается новая политическая звезда. Шесть миллионов голосов были поданы за новичка, дилетанта, только вчера появившегося перед широкой публикой, у которого даже не было своей организации или доступа к телевидению, Шесть миллионов Дебют избирателей предпочли человека, против которого работали на полную мощность все без исключения партийные машины страны, правые и левые, официальные и неофициальные, не говоря уже о центральной прессе. – Так не бывает, – твердили эксперты всех профилей и калибров. Но так было. Сейчас уже подзабылось, с чем дебютировал в большой политике Владимир Вольфович Жириновский. Что ж, перелистаем его предвыборную программу, которую, к слову, он получил возможность обнародовать лишь в одной-единственной центральной газете – "Красная звезда" (орган Союзного министерства обороны). Стержнем программы была отмена деления страны по национальнотерриториальному принципу. Другими словами, все народы, населяющие Россию, кроме русских, утрачивали право на свою этническую государственность. Автономным республикам и национальным округам предстояло вернуться к безличному статусу губерний, как это было в царской империи1. 114 Конечно, Жириновский, как выяснилось впоследствии, – человек малообразованный и к историческим медитациям не предрасположенный. Однако и ему должно было быть совершенно ясно, к чему приведет насильственное подавление этнической государственности малых народов. Если оглянуться в прошлое, то во многом именно это подавление многочисленных нерусских народов и вызвало в 1917 году внезапный коллапс архаической империи царей. Если посмотреть вокруг, то именно под лозунгами завоевания этнической государственности проливают свою и чужую кровь в войнах и террористических акциях палестинцы на Ближнем Востоке и республиканцы в Ирландии, фламандцы в Бельгии и баски в Испании, корсиканцы во Франции и кашмирцы в Индии. Что же могло последовать за подавлением уже существующей этнической государственности малых народов? Неслыханная по масштабам резня в сердце России, жесточайшая военная диктатура, по сути, тотальная милитаризация страны – как единственная возможность "усмирения" татар, башкир, кабардинцев, чеченцев и еще сотни малых народов, населяющих Россию. Впрочем, почему только Россию? Программа Жириновского покушалась и на государственную идентификацию крупнейших народов на всей территории еще существовавшего тогда СССР. Допустим, Украинская республика должна была превратиться в Киевскую, Харьковскую, Херсонскую и Львовскую губернии. Война и, следовательно, военная диктатура угрожали бы всей восточной части евразийского континента. Но и это еще не все. Границы СССР тоже были тесны для Владимира Вольфовича. Он замахивался на всю южную часть евразийского континента. Красиво звучит – Тегеранская губерния Российской империи или, к примеру, Стамбульская. Прямая дорога к мировой войне. А раз так, то второй акцент в программе – открытая опора на армию. Лидер Либерально-Демократической партии Советского Союза даже вида не делал, что верит в либеральное, демократическое, даже вообще в политическое решение имперского кризиса. Ставка одна– на мощь вооруженных сил. "Надо немедленно остановить разрушение армии. Это последнее, что у нас есть, единственная здоровая сила. Она может остановить гибель государства, ибо политические силы компромисса не достигнут"2. В предвыборных выступлениях Жириновский обещал военным неслыханные привилегии: "...одержу победу – подниму денежное довольствие офицеров до 4 тысяч рублей" (деньги по тем временам, когда зарплата доктора наук и профессора не превышала 500 рублей, фантастические). Подкупая офицерский корпус, кандидат в президенты не только обеспечивал себе голоса на выборах – он заранее готовил главный инструмент диктатуры, которую предполагал первый пункт его программы. Другое дело, что в отличие от высокопоставленных бюрократов старого режима, готовивших как раз в ту пору августовский путч, Жириновский вовсе не рассчитывал на армию как на орудие захвата власти в разгар кризиса. Он оказался умнее и проницательнее августовских авантюристов, которые, уже держа фактически власть в руках, не 115 смогли договориться с народом. Его замысел требовал, чтобы сама страна вручила ему власть. Как завоевать народную любовь? Естественно, обещаниями. Картинами изобилия продуктов и товаров, сказочно выглядевшими на фоне продовольственного и товарного дефицита, уже начавшего доводить народ до белого каления. Но как заставить людей уверовать в этот резкий подъем благосостояния и жизненных стандартов, если ресурсы для него в стране отсутствовали, и всем это было известно, а расчеты на непопулярную иностранную помощь не совпадали с имиджем, который Жириновский себе создавал (он даже внешние долги, подобно большевикам, грозился не возвращать)? Это, конечно, было самое шокирующее место в программе Жириновского: все, в чем нуждается Россия – отнять у более благополучных стран. Взять и ограбить их. Вот так: побряцаю ядерным оружием – и все появится. За 72 часа. А уж дешевую водку – гениальная предвыборная находка! – мы как-нибудь сами произведем. Естественно, никто не мог публично выступить в поддержку таких планов. Даже всерьез обсуждать их казалось нелепостью. Само участие в выборах подобного кандидата их дискредитировало, придавая им оттенок фарса... Но откуда же тогда взялись эти отданные за него миллионы голосов? Кто они, избиратели Владимира Вольфовича? Неужели у политика такого толка есть в России столь внушительная политическая и социальная база? Недоумениям не было конца. И только очень немногим наблюдателям, которые уже тогда рассматривали развитие событий в России сквозь призму веймарской гипотезы, метеорный взлет Жириновского представлялся совершенно естественным. По меркам сценария он даже, пожалуй, несколько запоздал. Если перед нами и впрямь веймарская Россия, то она обречена раньше или позже обрести своего Гитлера. Вот она его и обрела. Те самые слои населения, которые в веймарской Германии голосовали за Гитлера, должны и в "веймарской" России составлять заметный процент. Ни сам Владимир Вольфович со своим немногочисленным тогда окружением, ни тем более его оппоненты, воспитанные на противостоянии коммунизму, а вовсе не гитлеризму, – никто из них тогда, в 1991 году, эту его истинную функцию не понимал. Но что с того? Исторические сценарии имеют свойство раскручиваться помимо намерений и воли главных действующих лиц. Когда во время многолюдного митинга на Тракторном заводе в Челябинске в июне 1991 года будущие избиратели хором кричали Жириновскому: "А мы все равно будем голосовать за Ельцина!", он спокойно им ответил: "Голосуйте. Вы хотите еще раз дать ему и другим шанс. Но они "Я снова к вам приеду" уже доказали свою беспомощность, свою некомпетентность, управляя вами. Через пять лет будут новые выборы, и я снова приеду к вам. А вот они уже не приедут, им нечего будет вам сказать"3. 116 И ведь как в воду глядел! Из шести тогдашних кандидатов в президенты четверо и впрямь канули в политическое небытие. Уцелели на национальной сцене лишь Жириновский и Ельцин. Но пяти лет еще не прошло, и большой еще вопрос – приедет ли в Челябинск Ельцин в июне 1996-го. А вот Жириновский, который на 15 лет моложе соперника, заверил меня, что не преминет приехать и напомнить тракторостроителям свой ответ. Теперь, я думаю, каждый принял бы эти его слова всерьез. А до декабря 1993 г., до выборов в Думу, его и слушать бы не стали. Феноменальный успех Жириновского не то чтобы забылся, но перешел в разряд анекдотов, которыми разбавляются суховатые политические комментарии. Все дружно сошлись на том, что это фигура случайная, эфемерная: еще немного попаясничает, а потом окончательно надоест всем и исчезнет. Запад же вообще пребывал все это время в счастливом неведении. Там просто игнорировали феномен Жириновского, словно бы июньской сенсации никогда и не было. Поразительно, но даже в самом обстоятельном американском исследовании возможных исходов московского кризиса ("Россия 2010" Даниела Ергина и Тана Густафсона), опубликованном два года спустя после его фантастического дебюта, Жириновский упомянут лишь вскользь, посвящены ему всего четыре строчки, и даже в них авторы умудрились все перепутать, обозначив его партию как ответвление "Памяти". Я не говорю уже о более поверхностных работах, как, скажем, "Черная сотня" Уолтера Лакера, где Жириновский представлен обыкновенным уличным скандалистом, непонятно чем обаявшим миллионы избирателей. Декабрьские выборы опровергли старую мудрость о снарядах, не падающих дважды в одну воронку. Русский Гитлер вовсе не исчез с политической сцены. Мало того, он окреп, его электорат вырос в два с половиной раза (с 6 до 15 миллионов). И даже сама российская Конституция, столь дорогая сердцу президента Ельцина, не имела шанса пройти на референдуме без поддержки Жириновского: из 58 процентов отданных за нее голосов 24 принадлежали ему. Ельцин и Жириновский – дистанция между ними казалась неизмеримой. А теперь Владимир Вольфович может публично заявлять на каждом углу, что он лучший друг президента, что он постоянно гостит у него на даче в Завидово, что они играют в шашки и после этого вместе парятся в бане. И никаких попыток пресечь это неприличное амикошонство зарегистрировано не было. Что должно это означать, кроме того, что Ельцин не может позволить себе роскошь бросить открытый вызов своему бывшему – и будущему – сопернику? Да, похоже, что роли действительно переменились. Мысль, что этот человек и в самом деле может стать президентом России, уже не кажется дикой. Вскоре после выборов в Думу даже были предложены поправки к только что принятой Конституции, предусматривающие либо отсрочку, либо вообще отмену новых президентских выборов. Уже сам ранг выступивших с этой идеей политиков (Михаил Полторанин, Владимир Исаков – председатели парламентских комитетов) дает представление о глубине охватившей их паники. 117А вот западные аналитики теперь вступили как раз в ту самую фазу постижения проблемы, в которой до декабря 93-го пребывали их российские коллеги. Теперь уже они объявляют успех Жириновского случайным и эфемерным – в один прекрасный день он просто развеется, как дым. Существует, оказывается, лаг между российским и западным восприятием феномена Жириновского, и это очень опасно. Если он сохранится, то к трезвому осознанию угрозы на Западе придут как раз к июню 1996-го – к новым президентским выборам. А тогда может оказаться поздно предпринимать что бы то ни было. Как поздно было предпринимать что-либо по поводу феномена Гитлера после января 1933-го, когда он ошеломил мир, в один день сделавшись канцлером Германии. Одинокий волк На московском оппозиционном Олимпе, куда вознесли Жириновского выборы 1993-го, он в сущности очень одинок. Начните разговор с любым из лидеров российской "патриотической" оппозиции –хоть с "белыми" националистами Сергея Бабурина, хоть с "красными" империалистами Геннадия Зюганова или с "коричневыми" штурмовиками Дмитрия Васильева, даже с бывшим министром безопасности в теневом кабинете самого Жириновского, "национал-большевиком" Эдуардом Лимоновым – и ни один не удержится от брезгливой гримасы при упоминании его имени. Для "коричневых" он, естественно, неприемлем уже по причине своего подозрительного отчества. "Владимир Вольфович, – высокомерно заявил в беседе с журналистами тот же Васильев, – любит называть себя русским, но, говоря откровенно, никакой он не русский. Если бы он был честен, то перестал бы скрывать свою национальность". Но и сверх того; "коричневые" считают Жириновского не более чем авантюристом без собственной политической философии – как изящно формулирует Васильев, "без глубинного понимания всемирного сионистского заговора"4. Даже Лимонову, восхищающемуся Жириновским как политиком ("это его и наше несчастье, что он нерусский"), с ним не по пути: "нет, не пустим мы его [в президенты националистической России]. Нельзя. Владимир Вольфович, талантливый, дорогой – нельзя! Это же совсем будет извращение. За то, что вы отказываетесь от своей нации- пусть вас мучит совесть, а ее – стыд за вас. Сами разберетесь. Но человек, в течение нескольких лет сменивший три идеологии, доверия не заслуживает"5. Коммунисты не переносят Жириновского, конечно, совсем по другим причинам. Да и как, право, любить им человека, публично заявляющего, что "сейчас – мы в бане. Мы смываем эту коросту... эту заразу, то сатанинское, что было запущено в центр России с Запада, чтобы отравить страну, подорвать ее изнутри – через коммунизм"6. А у "белых" на него – свой зуб. Один из крупнейших идеологов этого движения с репутацией самого коварного сказал мне в порыве откровенности: "Не сомневайтесь, Жириновского мы уберем!" 118 жжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжжж Никто не любит Владимира Вольфовича! Ну, а в противостоящем "патриотам" либеральном лагере его просто единодушно презирают – за вульгарность, за полуобразованность, за претенциозность, за неинтеллигентность и, конечно, за откровенный ультраимпериализм. Даже перешедший сейчас в оппозицию Гавриил Попов, человек достаточно циничный, говорит, что все его базисные идеи означают войну7. Да и как, на самом деле, может нормальный европеец относиться к политику, который на всех перекрестках клянется в верности плюрализму и многопартийной системе, без ложной скромности рекомендует себя "человеком с космическим мышлением, как минимум, с планетарным"8, и тут же, не переводя дыхания, заявляет: "Я за авторитарный режим"9? Но выше всех разногласий, выше презрения – страх. И для "патриотического", и для либерального лагеря Жириновский воплощает в себе угрозу, которую их лидеры затрудняются точно сформулировать (обвинения в неарийском происхождении и в идеологической всеядности не в счет), но чувствуют всей кожей. Даже Леонид Кравчук, бывший президент Украины, в публичных дискуссиях со своими строптивыми парламентариями использовал имя Владимира Вольфовича как пугало: "Вы хотите, чтобы вместо России Ельцина нам пришлось иметь дело с Россией Жириновского?" Страшное подозрение, что несмотря на всю их браваду, на пороге стоит Россия Жириновского, парализует и "патриотов", и либералов, затуманивает их мышление и лишает свободы маневра. Но и Владимир Вольфович не любит никого. Его положение в сегодняшней России – классическая ситуация аутсайдера, самозванца, если угодно, всегда возникающего в пучине смуты словно бы ниоткуда – в момент, когда силы, борющиеся за власть, теряют доверие электората. Зачем ему такие союзники? Подобно Гитлеру, Жириновский высокомерно отвергает все претензии и конвенции "истеблишмента" – и либерального, и "патриотического", всех, кого фюрер презрительно именовал "парламентскими фокусниками, критиканствующей партийной сволочью"10. Подобно Гитлеру, бесцеремонно вторгается он в их святая святых, ломая все общепринятые правила игры и не уставая демонстрировать, что король, мягко выражаясь, голый. Он обращается непосредственно к публике – через голову "партийной сволочи". И при всем своем презрении к парвеню, истеблишмент – как либеральный, так и "патриотический" – страдает от мучительной неуверенности в лояльности публики к этим самым правилам игры, так откровенно попираемым самозванцем. Три маленьких примера того, как Жириновский решает "проклятые" вопросы российской политики, демонстрируют это лучше, нежели любые рассуждения. Вот первый пример. Все лидеры оппозиции одинаково яростно протестуют против возвращения Японии островов ЮжноКурильской гряды. Они собирают многолюдные митинги протеста. Они произносят в парламенте речи. Но метят при этом исключительно в прави 119 тельство и президента, чтобы заставить их изменить официальную позицию России. Жириновский поступает по-другому. Он обращается напрямую к японцам: мало вам Хиросимы и Нагасаки? Хотите пережить еще одну ядерную катастрофу? Нет? Так забудьте про острова11. И все,вопрос закрыт. Другой пример связан с последствиями афганской войны. Оппозиция протестует против задержки советских военнопленных, которые, предположительно, содержатся в Пакистане. Оппозиционные парламентарии опять-таки атакуют Кремль, грозно требуя, чтобы он усилил дипломатический нажим на Карачи. А у Жириновского совсем другой план: "Я вызову посла Пакистана и дам ему 72 часа. Если через 72 часа наши ребята не будут в Шереметьеве, я пошлю тихоокеанский флот к берегам Пакистана. И он для начала сметет с лица земли Карачи. Это для начала, а потом и все другие города Пакистана, и мы встретимся с нашими друзьями индусами в Ганге"12. Это правда, что в таком "политическом решении" нет ни такта, ни даже элементарного здравого смысла. Но в провинциальных российских аудиториях заглатывают его, не поперхнувшись. Более того, встречают овацией. Российский Гитлер дает отчаявшимся, не уверенным в себе, махнувшим рукой на правительство людям именно то, что им нужно – он воскрешает в них полузабытое ощущение государственной мощи за их спинами. Мы всех заставим считаться с собой! Достаточно поманить униженных, затравленных нуждой и преступностью россиян в это их старинное убежище от всех мыслимых невзгод – напомнить о величии сверхдержавы, крикнуть: "Россияне, гордый народ, двадцать первый век все равно будет нашим!"13 – и у них расправляются плечи, и можно вести их в огонь и в воду, не говоря уже об избирательных участках. Удивительно ли, что на этом красочном фоне все остальные лидеры оппозиции выглядят вялыми болтунами? Третий пример. Босния. Ультиматум НАТО. Российская оппозиция опять скандалит в парламенте. А Жириновский едет в Белград. Он заявляет от имени сверхдержавы, что бомбардировка авиацией НАТО артиллерийских позиций сербов вокруг Сараево будет рассматриваться как объявление войны России. И что вы думаете? Немедленно задвигались ржавые механизмы российской дипломатии. И президент Ельцин смиренно послал своего представителя к открытым противникам своего режима, сербам – и добился от них того, чего не удалось добиться Западу за два кровавых и унизительных года замешательства: сербы снимают осаду Сараево. Кто еще среди лидеров оппозиции был бы способен говорить в чужой стране от имени России, да так, чтобы ему кричали "ура!" на площадях? Зюганов? Стерлигов? Бабурин? Васильев? Лимонов? И уж тем более – не Гайдар, не Явлинский, не Шахрай, не Попов и не любой другой лидер противостоящего "патриотам" лагеря. Достаточно поставить этот вопрос, чтобы стало совершенно ясно: на президентских выборах 96-го у Ельцина не будет сильных соперников – кроме Жириновского. 120 Если б меня попросили суммировать в одной фразе отличие Владимира Вольфови-ЯлеОНЫЙ ча от толпь1 истеблишментарных оппози "" ционеров, я процитировал бы его собст-РООИН Гуд венный символ веры: "Надо сплачивать нацию на базе внешнего врага"14. Не то, чтобы эта идея была чужда "патриотическим" политикам, чьи инвективы против "внешнего врага" – будь то "мондиализм", или просто Запад, или "всемирный сионистский заговор" – ничуть не слабей по непримиримой ярости заявлений Жириновского. Даже, пожалуй, покруче. Разница в том, что для них проповедь вражды к миру – идеология, а для Жириновского – практическая политика. Они заняты пропагандой в психологической войне, а он делом. Может быть, это только слова – что он приступит к завоеванию Юга и к ядерному шантажу Запада на следующий день после того, как его изберут президентом? Нет. Я говорил с этим человеком, и у меня нет ни малейшего сомнения, что он исполнит все, что обещает. Тем более не могут усомниться в нем многолюдные толпы на митингах. Ведь он вкладывает в каждое слово такую искреннюю силу убеждения, такую веру, такую мощь излучает его несомненная хариз-ма! Он бесконечно убедителен, особенно для людей, не искушенных в профессиональной политической демагогии. Им и в голову не приходит, что это может быть обман. Страх истеблишментарных политиков закономерен. Народ и впрямь может уверовать, что "последний бросок на юг", к нефтяным полям Ближнего Востока, и ядерный шантаж Запада есть кратчайший путь к преодолению российского кризиса. Почему же нет? Вспомним, как на президентских выборах Жириновский обещал избирателям накормить страну за 72 часа. Как? "Очень просто: введу войска в бывшую ГДР, полтора миллиона человек, побряцаю оружием, в том числе ядерным – и все появится"15. Этакий новоявленный Робин Гуд с ядерными ракетами: ограблю сытый Запад – и накормлю голодных в России. А новая Хиросима? А "стирание с лица земли" Карачи? А превращение Турции в Стамбульскую губернию Российской империи? Все ссылки на международное право, на общепринятые законы политической игры звучат жалким лепетом. Для Робин Гуда, как для всякого разбойника, нарушение всяких правил и есть главное правило. И именно на этом собрал он в 1991 г. шесть миллионов голосов, а в 1993-м – пятнадцать. Это наивные западные политики могут уверять себя и своих избирателей, что ядерный кошмар, полвека нависавший над нами, кончился и мир отныне свободен от угрозы мгновенного самоуничтожения. На самом-то деле, по крайней мере до 2003 года, сверхмощные советские СС-18 могут быть в любой момент перенацелены на любой объект на Западе. И Жириновский это знает. Он рассчитывает стать президентом России задолго до истечения этого срока. А с этого момента все договоры станут пустыми бумажками. "Такой я вижу Россию.–У нее будет самая сильная в мире армия, войска стратегического назначения, наши ракеты с многозарядными ^ 121 установками. Наши боевые космические платформы, наш космический корабль "Буран" и ракеты "Энергия" – это ракетный щит страны. Полная безопасность, у нас нет конкурента"16. Что с того, что конвенциональный Ельцин обещал нацелить зги ракеты на мировой океан? Жириновский не намерен исполнять его обещания, когда станет президентом. Он вообще не намерен придерживаться ни одной международной конвенции, основанной на "ядерном паритете" или "взаимном сдерживании". "Сдерживание" занимает его ничуть не больше, чем Гитлера – судьба Локарно. В отличие от конвенциональных политиков, российских или западных, он готов рисковать взаимным уничтожением. Именно эта его готовность к смертельному риску, эта полная свобода от морали или политических условностей и развязывает ему руки в конвенциональном мире. Он может делать то, на что никогда не решится ни один истеблишментарный политик, запутавшийся, по мнению Жириновского, в паутине международных договоров, оторвавшийся от реальности ядерного века и не способный поэтому использовать убийственный политический потенциал оружия, которым он располагает. И когда оппоненты думают припереть его к стенке обвинениями в элементарном шантаже, они просто не понимают, что Жириновский, подобно Гитлеру, творит совершенно новую политическую вселенную, где царит обнаженное насилие и побеждает решимость рисковать не только собственной судьбой, но и судьбою мира. В эту новую вселенную, точно отражающую состояние его страны – состояние тотального цивилизационного коллапса – Жириновский намерен втиснуть весь остальной мир. Это президенты западных стран, упоенные победой в холодной войне, могут толковать о "новом мировом порядке". Как их предшественники после первой мировой войны не приняли в расчет феномен Гитлера, опрокинувший все их реформы и планы, – так и они забывают сегодня о феномене ядерного Робин Гуда. А Жириновский между тем уверен, что самим фактом своей безнадежной конвенционально-сти они сдали ему все козырные карты. И потому может он блефовать в свое удовольствие, брать их на слабо, взрывая условности цивилизации. Он заговорите ними на своем, никогда ими не слыханном языке. Во сколько вы оцениваете Токио? – спросит он. А Карачи? А Лондон? А ЛосАнджелес? Сколько готовы вы заплатить, чтоб я не стер их с лица земли ракетами и боевыми космическими платформами? Сомневаетесь? Хотите проверить? С чего начнем? Именно таким, похоже, будет Новый порядок, который Владимир Вольфович, вопреки всем расчетам западных политиков, навяжет миру, едва переступит порог Кремля как президент ядерной сверхдержавы, И что самое интересное, он будет совершенно уверен в своем праве. Ибо цель его – воссоздание "предательски разрушенной" Российской империи – не только справедлива, но и священна, с его точки зрения. И границы он уже точно определил, в каких должна она быть воссоздана, чтобы Новый порядок утвердился прочно и никаким врагам не удалось "погубить нацию окончательно"17. Для этого тесны границы 1914-го, несмотря даже на то, что включали они, как мы с вами по122 мним, Польшу и Финляндию. Тесны даже границы 1865 г., включавшие, сверх того, и Аляску. Нет, покуда новая Российская империя не встанет "ногою твердой" на берегах Индийского океана и Средиземноморья, не включит в себя мусульманские земли – и нефть! – Ближнего Востока, – ее нельзя будет считать воссозданной, а только это "сразу решает все проблемы, потому что мы обретем спокойствие"18. И карту новую он уже вычертил. "Мы обретаем четырехполосную платформу. Когда мы будем опираться на Ледовитый океан с севера, на Тихий океан с востока, на Атлантику через Черное, Средиземное и Балтийское моря и, наконец, на юге огромным столпом мы обопремся о берега Индийского океана, – то мы обретем и спокойных соседей. Дружественная Индия. Тихая спокойная русско-индийская граница"19. Это на юго-востоке. А на юго-западе – такая же тихая и спокойная граница с "дружественным Ираком". Ну, а все, что между Ираком и Индией – Афганистан, Турция, Иран, Пакистан, Саудовская Аравия и Эмираты – наше, как залог того, что мы "обезопасили себя раз и навсегда"20. И как эта новая империя будет устроена, он уже продумал: "Господство русского языка, русского рубля, главенствующее место рус" ской армии, как наиболее боеспособной... и это исторически естественно, не какая-то выдумка, не фантазия. Это реальность"21. Запомним последнее слово. Даже не читавшим, а только слышавшим о "Майн Кампф" приходит в голову эта параллель. Сопоставление же текстов создает эффект поистине головокружительный. Начнем хотя бы с той же проблемы границ. Двойники "Требование восстановления этих границ – политическая бессмыслица и притом такая, которая по своим размерам и последствиям равна преступлению... Требование вернуться к границам 1914 г. вполне соответствует узости кругозора нашего буржуазного мира. Полета ума для будущего у этого мира не хватает. Он живет только в прошлом"22. "Интересы нашего будущего требуют величайших жертв, независимо от соображений политической мудрости, ради одних этих жертв надо поставить себе действительно достойную цель"23. "Мы будем неуклонно стремиться к тому, чтобы наш немецкий народ получил на этой земле такие территории, которые ему подобают... мы сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе"24. Только слово "немецкий" и дата – 1914 год-не позволяют ошибиться в авторстве. Да еще направление "последнего броска": Гитлер планировал двигаться не на юг, как Жириновский, а как раз на восток. "Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, разумеется, можем иметь в виду только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены"25. Остальное совпадает полностью: мотивы, аргументы, пафос. Рассказывают даже, что первоначально Гитлер намеревался свою книгу назвать "Последний бросок на Восток". 123 И по Гитлеру, и по Жириновскому земли, подлежащие колонизации новой великой империей, населяют варвары, недочеловеки, не способные ни к государственной самоорганизации, ни к созданию своей культуры. Народы эти обречены на вечную вражду и ненависть друг к другу, на постоянную войну – покуда не войдут в состав новой империи, которая призовет их, наконец, к порядку. В обоих случаях великая империя, будь то германская или русская, выступает спасительницей цивилизации, избавляет мир от вечного сидения на пороховой бочке. Говорит Гитлер: "Сама судьба указует нам перстом... Не государственные дарования славянства дали силу и крепость русскому государству. В течение столетий Россия жила за счет именно германского ядра в ее высших слоях. Теперь это ядро истреблено. Место германцев заняли евреи. Но как русские не могут собственными силами скинуть ярмо евреев, так и евреи не в силах держать в своем подчинении огромное государство. Оно неизбежно обречено на гибель. Конец еврейского господства будет также концом России как государства. Судьба предназначила нам быть свидетелями такой катастрофы, которая лучше, чем что бы то ни было подтвердит безусловную правильность нашей расовой теории"26. Говорит Жириновский:"Мы стоим на юге, но он рыхлый, он огнедышащий, он бунтующий... Все это – не стабильно. Все это – в состоянии открытой войны, враждебности. И поскольку эти народы часто воевали, у них уже – кровная месть, они уже не могут успокоиться, будут воевать всегда... война на Ближнем Востоке – она не закончится, и в конечном счете может стать причиной третьей мировой войны. Поэтому последний бросок России на юг еще и исключит третью мировую войну. Это не только решение внутренней проблемы России и успокоение народов этого региона от Кабула до Стамбула. Это решение и глобальной задачи планетарного значения"27. Мечта Жириновского – "чтобы любой взвод русских солдат мог навести порядок на любом пространстве!"28 Если же великий народ смалодушничает, гибель его неминуема. Жириновский искренне убеждал меня, например, что без воссоздания великой империи и ликвидации этнической государственности нерусских народов "русские везде станут национальным меньшинством, медленно утичтожаемым, это будет медленное убийство русской нации... Если мы пойдем таким путем, русский народ погибнет"29. У Гитлера находим идентичный пассаж: "Право на приобретение новых земель становится не только правом, но и долгом, если без расширения своих территорий великий народ обречен на гибель"30. И к рассуждениям Жириновского о невозможности оставаться мировой державой, потакая "малым народам", находим у Гитлера точную рифму: "Мы ни в коем случае не возьмем на себя роль защитников пресловутых "малых народов". Наша роль – роль солдат своего собственного народа. Германия либо будет мировой державой, либо этой страны не будет вовсе"31. Лишнего ни один из двойников на себя не берет: он – всего лишь исполнитель великого замысла Бога, или природы, от чьего имени как бы и действует. Каждому народу суждено свое место на земле и в истории. Если этот порядок нарушается, его необходимо восстановить. Жириновский, правда, – пока – не решается так открыто и высокомерно прокламировать этот примитивный расизм, как это делал Гитлер: "В особенности, если дело идет не о каком-нибудь негритянском народце, но о великом германском народе, которому мир обязан своей культурой"32. Но и он уже приближается к этому: "С миром ничего не случится, если даже вся турецкая нация погибнет... Никакой турецкой культуры нету... Мы должны понять, наконец, кто принес цивилизацию в этот мир"33. Да, представителям "высшей расы" не нужно специально обосновывать свое презрение к "черным", неважно, кого под ними понимать – африканцев, как Гитлер, или мусульман, как Жириновский, виртуозно эксплуатирующий закипающую в России расовую ненависть к южным народам. И так же свободно, оказывается, можно заменить в этих концепциях один избранный народ, "принесший цивилизацию в этот мир", другим: для Гитлера это были арийцы, для Жириновского, естественно, – русские. "И на этом новом пространстве – до берега Индийского океана все будут говорить по-русски... тюрко-язычные и фарсиязычные, славяне и греки, курды и арабы... Индийский океан – а дальше на север бескрайние просторы России. И гарнизоны русской армии, как маяки, предупреждающие об опасности браться за оружие"34. Что же это – плагиат? Но когда оригинал настолько общедоступен, плагиатор старается избежать хотя бы явных, дословных совпадений. Поэтому вполне вероятной кажется другая версия: воспроизводясь в полном объеме, исторический сценарий выводит на сцену двойника, который несет те же идеи и выражает их в тех же формулах. И это страшнее. Значит, в германском нацизме не было ровно ничего уникального. Значит, он – естественный продукт распада имперского сознания. И значит, "веймарская" Россия – это не только моя метафора. А ведь смелая, согласитесь, мысль – установить свое господство на Ближнем Востоке. И не только смелая, но и вполне резонная. Соединить тюменскую нефть на севере России с иранской и ближневосточной – и все, дело сделано. Не нужно даже идти войной против Запада – он Три ответа Зсладу и так окажется в наших руках. Диктуя ему монопольные цены на нефть, мы и так завладеем его богатствами. Угрожая при малейшем неповиновении перекрыть нефтепроводы и арестовать танкеры, мы и так становимся хозяевами его судьбы. Трогательные картины "замирения" на континенте, во вторую очередь, а прежде всего – именно эта точно выстроенная перспектива служит конечной целью "последнего броска". Ну, а Запад? Что ж, так и будет он сидеть, сложа руки? Так и будет беспомощно наблюдать, как перерезают ему жизненные артерии? Это хороший вопрос. Но Жириновский к нему готов. Не сомневайтесь, у него в запасе есть несколько сильных ответов. Прежде всего, говорит Владимир Вольфович, наш ядерный щит наготове. Помните "наши ракеты с многозарядными установками"? 125 "Наши боеые космические платформы"? Так он все это и называет: "ракетный щит страны". Этот щит обеспечит нам невмешательство Запада, что бы мы ни вытворяли на юге. Именно в этом смысл туманной и полуграмотной его фразы: "Единственно, кому бы это могло не понравиться – Америке, но она не станет вмешиваться. Слишком тяжел другой вариант развития событий для нее, если она вмешается, слишком много отрицательных последствий будет, если она станет препятствовать установлению южных границ России"35. Называя вещи своими именами, Владимир Вольфович открыто рассчитывает на новый Мюнхен. На то, что в последний момент Америка, а следовательно Запад, так же предадут Турцию в каком-нибудь 1997-м, как за полвека до этого Англия и Франция предали Чехословакию. А вы уверены, что какое-то западное правительство пойдет на смертельный риск из-за Пакистана и Турции, не говоря уже о фунда-менталистском Иране? Если сейчас они этого не понимают, то тогда уже обязательно поймут, что имеют дело с ядерным Робин Гудом, которого угроза взаимного уничтожения не остановит. Ведь и без всякого щита: что делали великие европейские державы, когда армии Гитлера захватывали одну европейскую страну за другой? Да ровно ничего. Отсиживались за линией Мажино. А до того? Англичане не принимали Гитлера всерьез ни в 1930-м, когда его партия впервые набрала 20 процентов голосов на выборах, ни в 1933-м, когда он стал канцлером, ни в 1937-м, когда они уступили ему в Мюнхене Чехословакию, ни даже в сентябре 1939-го, когда он ворвался в Польшу. Все это время сэр Уинстон Черчилль, который в одиночестве кричал о смертельной опасности, нависшей над Британией, ходил у сограждан в поджигателях войны. Только в мае 1940-го, когда армии Гитлера вторглись во Францию, когда их собственный экспедиционный корпус был прижат к Ламаншу и беспощадно разгромлен в Дюнкерке, поняли, наконец, англичане, что Британия и впрямь на краю гибели, и поджигатель войны Черчилль чудесным образом превратился в спасителя отечества. Вот эти характерные черты западной ментальности – нежелание смотреть в глаза опасности, уверенность.что чем страшнее, тем менее она вероятна, – это и есть козырный туз Владимира Вольфовича. Он уверен, что Запад так и будет отсиживаться за этой своей невидимой психологической стеной, покуда не станет слишком поздно вмешиваться в российскую политическую битву. Что поймет он реальную угрозу, лишь когда уже будет крепко взят за горло. Принимает Жириновский в расчет и более тонкие материи. Ориентируя свой геополитический план на юг, а не на запад, Жириновский аппелирует к тревогам и опасениям самого Запада, к его собственному страху перед распространением исламского фундамента-лизма и фанатизма. "Разве пан-исламистские идеи способствуют улучшению миропорядка? Разве они не представляют угрозу для человечества?"36 – невинно спрашивает Жириновский. И продолжает: "Большинству человечества выгодно, чтобы был рассечен мусульманский мир. Нужно исключить мусульманскую опасность... Со всех точек зрения поход русской армии с выходом на берег Индийского океана и Средиземного моря – это... исключение 126 возможной войны между Ираном и Ираком, между Афганистаном и Таджикистаном, между Пакистаном и Индией... Наконец, мы предотвратим термоядерную войну" (между Израилем и арабами?)37 Слепому, короче, ясно, что "плюсы при осуществлении данной операции значительно перевешивают минусы"38. И это не оригинальная спекуляция. Жириновский опять вторит Гитлеру. Тот тоже, как известно, эксплуатировал страх Запада перед коммунизмом. И тоже изображал свой "бросок на Восток" как великую историческую миссию, предначертанную судьбами Германии и мировой цивилизации. Тогда Запад клюнул на эту приманку. И то же, не сомневается Жириновский, произойдет и сейчас. "Россия только сделает то, что [ей] предначертано, выполнит великую историческую миссию, освободит мир от войн, которые начинаются всегда на юге... Это чисто российский вариант, он выработан самой ее судьбой, иначе не сможет развиваться, погибнет сама Россия... взорвется и уничтожит всю планету. Этого допустить нельзя. Поэтому нужно всем договориться, что Россия должна установить свои границы в новом регионе"39. Однако не во всем Жириновский вторичен по отношению к Гитлеру. Есть у него собственные, принципиальные, как он считает, геополитические открытия. Сводятся они к тому, что новый передел мира выгоден не только Западу в целом, но и каждой великой державе в отдельности. Всем сестрам по серьгам: у любой из них есть естественная сфера влияния, свой колониальный хинтерланд, свой, одним словом, юг. Туда они могут "бросаться" сколько угодно, Россия не станет вмешиваться, если они не будут препятствовать российскому "броску". Именно это новый фюрер называет "региональным сотрудничеством по принципу север – юг"40. Давайте честно признаем, обращается он к великим державам, что XX век ничего хорошего миру не принес. Давайте согласимся, что распад колониальной системы, холодная война и конфронтация сверхдержав, не говоря уже о двух мировых войнах, были временной аберрацией. Давайте договоримся перевести стрелку исторических часов на столетие назад, к временам до первой мировой войны, и переделим мир снова – теперь-уже навсегда. Без псевдогуманистических иллюзий, без фальшивой заботы о судьбах "малых народов", которым сама судьба предназначила быть нашими колониями, то бишь губерниями. Переделим – и интересы великих, т. е. в первую очередь ядерных держав практически никогда и нигде не будут пересекаться, А это в свою очередь исключит возможность ядерного конфликта. "Нужно договориться, и пусть это будет мировой договор, что мы разделяем всю планету, сферы экономического влияния и действуем в направлении север – юг. Японцы и китайцы – вниз на Юго-Восточную Азию, Филиппины, Малайзию, Индонезию, Австралию. Западная Европа – на юг – африканский континент. И, наконец, Канада и США – на юг – это вся Латинская Америка. И это все на равных. Здесь нет ни у кого преимуществ... Поэтому расклад по такой геополитической формуле был бы очень благоприятен для всего человечества... Был бы установлен и мировой порядок в целом"41. Понадобится Соединенным Штатам что-нибудь сделать с Кубой, 127 Франции с Ливией, а японцам ну хоть с Сингапуром – пожалуйста! Всем – карт бланш, Россия и бровью не поведет. Но уж если ей понадобится выкрутить руки, скажем, Турции или Ирану, то и вы, господа хорошие, не лезьте. Не ваше собачье дело, дипломатическим языком выражаясь. "И экологически мы бы тоже спасли планету. Меньше летало бы самолетов. Ведь сейчас из Стамбула летят в Африку, а они могли бы лететь в основном к нам, на север, и здесь получить то, что нужно"42. И уже тем более каждая великая держава получит "то, что нужно" для спокойствия. Даже Германия, которую Жириновский подозревает в тайных, еще с давних времен сохранившихся намерениях: и она "получит возможность восстановить Восточную Пруссию за счет территории Польши – части ее. Может быть, часть Моравии от Чехии. И немцы успокоятся, больше не будут двигаться никуда на Восток"43. Жириновский ведет себя точь-в-точь как дьявол – запугивает, н6 одновременно и соблазняет. Так же, как он обещал своей стране накормить ее за 72 часа, обещает он миру тишь да гладь, да Божью благодать, да еще, в случае нужды, и помощь... "Но лишь при одном условии – сперва Россия получает то, что ей надо... и последнее слово будет за русскими"44. Вот теперь, когда геополитический план Жириновского очерчен достаточно подробно, и поговорим: насколько он реален? Я думаю, у читателей вряд ли могут быть сомнения в том, что хотя в общих чертах Последнее слово план этот заимствован у Гитлера, тем не менее он очень тщательно и грамотно адаптирован к геополитическим реалиям ядерного века. Здесь узнается почерк стратегов советского Генштаба. Владимир Вольфович предвидит главные вопросы и возражения, которые могут возникнуть у его оппонентов, и вполне как будто бы убедительно на них отвечает. План по-своему строен, и в нем, по существу, нет логических прорех. Недостатки плана – те же, что были у Гитлера, т. е. скорее экзистенциальные. Целое поколение российской молодежи должно будет стать пушечным мясом во имя расширения империи и завоевания нефтяных полей Ближнего Востока. Запад есть Запад. Но Восток – есть Восток. Смертельный вызов 800-миллионному мусульманству, естественно, вызовет ответный огонь гигантского, по сути, всемирного джи-хада и терроризма. Не для того же, в самом деле, боролись столько лет палестинцы эа свою автономию, чтобы оказаться еще одной российской провинцией! А террористический потенциал афганского или иранского фундаментализма? Вместо того, чтобы успокоить огнедышащий, по собственной оценке Жириновского, Юг, российский "бросок" раздует вселенский пожар, толкнув умеренных мусульман в объятия фундаменталистов. Но даже принеся эти неслыханные жертвы, Россия не расцветет. Она без остатка растворится в мусульманском море. Чтобы удержать его в берегах, она неминуемо должна будет превратиться в 128 жандарма Центральной Азии и Ближнего Востока, положить все силы на исполнение полицейских и карательных функций в чуждом ей культурном мире. Значит, и ее внутриполитическое устройство придется организовать соответственно – по полицейскому, тоталитарному принципу. Режимы Гитлера и Сталина побледнеют в сравнении с Новым порядком Жириновского. Он принесет с собою не только гибель русской культуры, но в конечном счете и национальное самоубийство. Выбрать Жириновского президентом – первый шаг России к пропасти. Но все эти роковые экзистенциальные последствия Нового порядка, как в случае с Гитлером, проявятся, лишь когда сделать ничего уже будет нельзя. Как мы знаем из исторического опыта, свернуть с этого погибельного пути с таким президентом она уже больше не сможет. Скольких уже убедил Жириновский, что "последний бросок на Юг, выход России к берегам Индийского океана и Средиземного моря – это действительно задача спасения русской нации"45? Что никакого другого пути спасения нет? Скольким внушил, что "все наши действия в направлении Юга хорошо продуманы, у них есть геополитическое, национальное, идеологическое обоснование"? Скольких заставил поверить, что "нас поймут во всех столицах мира"46? Обезумевший национализм XX века опять пытается навязать свои условия еще не успевшему залечить старые раны миру. Откуда берутся такие политики? Как формируется в их умах эта фатальная для их страны, а быть может, и для планеты политическая философия, подчиняющая их себе, как рабов? И интеллектуальная база, на которой зиждется план Жириновского, то, что он сам называет его "идеологическим обоснованием": каковы они на самом деле? Сначала попытаемся прояснить жизненные условия, в которых формировались этот характер и эта философия. Интимные вопросы были неуместны в нашем политическом диспуте с Владимиром Вольфовичем в июне 1992 г. Пришлось обратиться к другим источникам. "Я был каким-то лишним..." Есть две более или менее полные биографические справки. Явная ангажированность одной компенсируется откровенной ироничностью другой. Первая, можно сказать, официальная, т.е. авторизованная и опубликованная в партийном журнале "Либерал", написана партийным журналистом С.Плехановым. Автор второй, иронической биографии – независимый журналист В. Назаров. Я также побывал в Институте Азии и Африки (бывшем Институте восточных языков Московского университета), где с 1964 по 1970-й учился Жириновский, беседовал с его бывшими сокурсниками и с руководителями института. Наконец, у нас есть и нашумевшая книга самого Жириновского, построенная по образцу "Майн Кампф" – смесь исповеди, автобиографического трактата и партийной программы. Родился Владимир Вольфович 25 апреля 1946 г. на окраине советской империи, в Алма-Ате, столице Казахстана. Первые 18 лет, которые он там провел, оставили в его психике глубокую травму. 5 Заказ 1058 129 Скажем сразу: как в "Майн Кампф", в автобиографии Жириновского преобладает мотив жалобы на жизнь. И так же, как у Гитлера, концентрируется эта жалоба вокруг двух сюжетов: бедности, неудач и разочарований ("в результате я понастоящему так и не полюбил никого. И впоследствии, на протяжении всей моей жизни я так и не встретил ту необходимую мне любимую женщину"47) – и национального вопроса ("национальный гнет я испытывал с самого детства"48). Ни одного светлого воспоминания о своих ранних годах наш герой не сохранил: "У меня с детства было ущемление во всем... я рос в такой обстановке, где не было никакой теплоты, ни с чьей стороны – ни со стороны родственников, ни со стороны друзей и учителей. Я был каким-то лишним всегда, мешал всем, был объектом критики"49. Маленький Жириновский был шестым ребенком в семье, родившимся после трех сестер и двух братьев, о которых – никто еще не разгадал этой загадки – ни его биографы, ни он сам не сообщают нам ровно ничего. Как, впрочем, и об отце. Первый ответ Жириновского о его этническом происхождении ("Мама – русская, а отец – юрист") вошел в анналы советского анекдота. Надо полагать, вопрос это для него болезненный, и о нем поэтому надо говорить отдельно. Но Бог с ним, с отцом. Он умер еще до рождения сына. Однако, и с живыми братьями и сестрами Жириновский не дружит. И вообще ни с кем не дружит. И никогда, как он сам с некоторым надрывом признается, не дружил: "Мне не везло в жизни, потому что близкого друга, я считаю, не было... такова уж была моя судьба, что я по-настоящему не испытывал ничего ни в любви, ни в дружбе"50. И не потому, что не хотел, наоборот, очень хотел, но просто не умел – ни дружить, ни любить: "Мне так хотелось влюбиться в кого-то, но не получилось, не смог я"51. Даже его "первые попытки вступить в половой акт были неудачны"52. Далее следует подробное изложение неудачного опыта, которое мы с вами, читатель, пожалуй, опустим. И действительно, трудно представить себе кого-то рядом с Жириновским – не только на политической арене, но и в личной жизни (хотя у него есть жена и сын). Я сначала подумал, встретившись с ним, что это мое субъективное впечатление. Но оказалось, что и соратники по партии воспринимают его точно так же. "Он очень одинокий человек", – сообщает Эдуард Лимонов53. "Как человек он очень и очень одинокий", – подтверждает бывший министр культуры в его теневом кабинете Сергей Жариков54. Нужда и одиночество – подробности, роднящие Жириновского и Гитлера. "Всю жизнь нищета, – жалуется Владимир Вольфович. – У меня не было денег ни на что"55. Правда, еда, хоть и скудная, в доме была, работать в детстве не приходилось. Гитлеру, который остался сиротой в возрасте, когда Жириновский еще учился в школе, пришлось труднее. Он вспоминает это время как годы "тяжелого горя и лишений... я сначала добывал себе кусок хлеба как чернорабочий, потом как мелкий чертежник, я жил буквально впроголодь и никогда не чувствовал себя сытым"56, 130 Еще интересней – и важнее, – что и на того, и на другого лишения оказали одинаковое психологическое воздействие – они привели к раннему и острейшему пробуждению имперского национализма. Вину за голодное и безрадостное детство оба возложили не на окружающих и даже не на социальнополитический строй в стране, где они росли, а на нацию, ее населявшую. Гитлер – немец, родившийся в Австрии, – проникся идеей, что "упрочение немецкой народности требует уничтожения Австрии"57. Жириновский – русский, или наполовину русский, родившийся в Казахстане – взрастил в себе точно такую же ненависть к Казахстану. А заодно, конечно, и ко всем остальным национальным республикам Средней Азии."Я сам родился в Средней Азии", – горячился он, доказывая мне, что "мы считали это Россией, а не Средней Азией. И жили там (первоначально) одни русские, и русские несли цивилизацию"58. Но их унизили, сделали гражданами второго сорта. Этническая государственность сделалась в его глазах источником всех бед. В том числе и его личных. С младых ногтей он страдал, чувствуя себя "периферийным русским", одним из тех, кого превратили в квалифицированную обслугу "коренных наций", сосредоточивших в своих руках землю, ее продукцию, распределительные функции и власть59. И с детства в нем рос протест против того, что "на земле хозяйничает казах, азербайджанец, грузин... а русского, фактом своего рождения отринутого от обладания землей, в любой момент могут сдвинуть с насиженного места ветры вражды". Русских в национальных республиках он называет "гастарбайтеры"60. Я знаю многих русских, родившихся в республиках СССР, моя жени выросла на Кавказе, я сам провел детство в Средней Азии, но никогда не встречал, по крайней мере, во времена, описываемые Жириновским, такой обнаженной остроты имперского мироощущения. Детские обиды не забылись, они стали основой его мироощущения, а затем и политической философии. И когда говорит он сегодня, что Казахстан должен "вернуться в Россию на правах губернии", означает это лишь одно: в той империи, которую он намерен воссоздать, гражданами второго сорта будут казахи. Русские будут в ней хозяевами. И то же самое имеет он в виду, излагая свой взгляд на боснийских мусульман и их право на национальное самоопределение (Словения, январь 1994 г.): "А кто такие эти мусульмане? Я их в упор не вижу. Пусть будут Великая Хорватия и Великая Сербия"61. Так и Гитлер уже в отрочестве содрогался от мысли, что "в несчастном союзе молодой германской империи с австрийским государственным призраком заложен зародыш мировой войны и будущего краха"62. Правда, он вовсе не считал австрийцев нацией. Для него это была лишь искусственно отделенная от молодой империи часть ее народа. Совсем иное дело – Казахстан, другая, по существу, страна, населенная другим народом. Жириновский же считает его исконной частью России, на том основании, что в прошлом веке территория эта была завоевана и колонизована царской армией – и оказалась частью империи. Его, Владимира Вольфовича, родной империи, которой на этом же основании принадлежат и Финляндия, и Польша, и даже Аляска, и уж тем более Прибалтика. В последующие годы не произошло ничего, что могло бы смягчить 131 юношескую фрустрацию. В надежде "выпрыгнуть за пределы уготованного ему социального статуса", прорваться в политику, Жириновский приехал в Москву. Где же, как не в сердце его империи, мог он этого добиться? Стоял год 1964-й, год свержения Хрущева, начала эры политической стагнации. Для Жириновского, однако, этот год принес единственную, пожалуй, в его жизни – до участия в президентских выборах – грандиозную удачу. Он попал (как впоследствии выяснилось, случайно) в привилегированный Институт восточных языков Московского университета. Но и здесь оказался он одинок. Элитарные институты были в те времена оккупированы московской "золотой молодежью". Естественно, что "выходец из бедной семьи, обитавший в общежитии, кое-как сводивший концы с концами благодаря скромным переводам от матери, не мог рассчитывать на то, чтобы подружиться с бонвиванами"63. На четвертом курсе произошло событие, о котором Жириновский рассказывает так туманно, что без расшифровки и не понять. Элитарные институты, в особенности готовившие специалистов для работы за рубежом, были не только заповедниками бонвиванов, но и кузницей кадров для КГБ. За одинокими малообеспеченными провинциалами, как Жириновский, охотились специально. Их можно было завербовать за небольшую прибавку к стипендии, не говоря уже об обещании прописки и жилья в Москве, на которое они покупались практически все. К невоздержанным же на язык применялись еще более простые методы. Сам Жириновский сообщает следующее: "Уже в январе 68-го года – первый политический удар. Мне не утверждают характеристику для поездки переводчиком на один месяц со спортивной делегацией в Турцию – как политически неблагонадежному"64. Удар действительно сильнейший, и последствия он должен был иметь катастрофические: как минимум – исключение из университета, но еще вероятнее – арест. С "политически неблагонадежными" в СССР никогда не церемонились. С Жириновским же, судя по его собственным словам, произошло нечто совершенно невероятное. "Я приложил максимум усилий, чтобы мне все-таки утвердили характеристику. В апреле 1969 г. я впервые поехал в капиталистическую страну"65. Что же это были за такие чудодейственные усилия? И где, интересно, он их прикладывал? Любому, кто хоть скольконибудь знаком с обстановкой в Московском университете (я сам закончил его в 1953-м), абсолютно ясно, что произошло. Парня завербовали. И в Турцию он поехал уже в этом качестве. Первый блин оказался комом. В Турции с Жириновским произошли какие-то загадочные неприятности, ему даже пришлось посидеть в тюрьме (чего он, как сразу догадывается читатель, до сих пор не простил туркам). Но все материалы, связанные с этим приключением, почему-то исчезли из его личного дела. Там не осталось ни характеристики, добытой такой дорогой ценой, ни объяснительной записки, которую полагалось написать по возвращении. Вообще ничего, пусто. Ясно, что искать эти материалы нужно не в университетском архиве, а в той организации, которая его в "капиталистическую страну" посылала. 132 Карьера оборвалась, не успев начаться. Для турок Владимир Вольфович стал нежелательным иностранцем. Он не мог туда ездить, а значит не мог и работать по специальности – ни в системе МИДа, ни КГБ, который пустил его в "свободное плавание", как это тогда называлось, т.е. временно потерял к нему интерес. "Опять не повезло. Постоянно какие-то удары судьбы, постоянно", – комментирует Владимир Вольфович66. Он еще пытался как-то барахтаться, поступил на работу в Комитет защиты мира, окончил вечернее отделение юридического факультета МГУ. Но все это никуда не вело. Прорыв в политику не состоялся. Как пишет его официальный биограф, "тусклая бескрылая жизнь тянулась десятилетиями"67. И он, похоже, с этим смирился. "Долгие годы, – повествует тот же источник, – он обретается на амплуа юрисконсульта издательства "Мир". К сорокалетнему рубежу подходит без какихлибо достижений – ни дачи, ни машины сносной... Если б не перемены, начавшиеся после 1985 г., Жириновскому, как и миллионам подобных ему средних интеллигентов, была уготована незавидная судьба, а венцом жизненного пути оказалась бы стодвадцатирублевая пенсия плюс огородный участок размером в шесть соток"68. Но не было бы этих неудач – не было бы, наверное, и Жириновского-лидера. До сих пор многим кажется неправдоподобным – как это из тусклого, ничем не примечательного сорокалетнего чиновника мог вдруг вылупиться самый популярный оппозиционный политик страны? Но после знакомства с его биографией многое проясняется. Всю жизнь человек копил в себе горечь нереализованных амбиций. От полного обид и унижений детства до рухнувших надежд на карьеру и "бескрылой жизни", из которой для него не было выхода, – все это привело его в состояние сплошной, наглухо закупоренной фрустрации. При Брежневе на ;кот товар не было спроса. Перестройка создала для него рынок. "Мое – мое и твое – тоже мое" Разумеется, брежневский режим заставил фрустрировать все население империи, и в особенности – интеллигенцию. Однако страдания Жириновского не были похожи на переживания большинства интеллигентов. Те не могли смириться с несвободой, с полицейским режимом, с однопартийной диктатурой и преступлениями партии. Империю они воспринимали как одно их самых отвратительных проявлений этой диктатуры. У Жириновского же с годами выработался особый, не свойственный этому большинству взгляд на советскую империю. Прежде всего, ого ненависть к ней была не гражданственной, а личной: это империя обрекла его на прозябание, отняла перспективу, разбила все честолюбивые мечты. И наложилась эта глубоко личная обида на еще бо-пее ранние переживания, на связанное с обстоятельствами детства чувство национальной ущемленности. Поэтому его ненависть относилась не к империи как таковой, но лишь к ее мистифицированной советской форме, когда "коренные нации" забывают свое место, а русские перестают быть хозяевами на собственной земле. 133 В этом причудливом сплаве детских обид и дорогих сердцу мыслей – зародыш всех политических концепций, которыми Владимир Вольфович ужасает одних и воспламеняет других. И главной среди них – концепции колониальной империи. Ни на минуту не задумавшись, он подтвердил это в нашей беседе: – Вы, значит, оправдываете колониализм и колониальную политику? – Конечно оправдываю, а что? Вы не поняли, куда пришли что ли?.. Все было нормально с колониями, хорошо было, правильно было. – То есть ваше представление об империи включает в себя понятие колоний? – Конечно. Это нормально69. Должно было, однако, пройти время, чтобы Жириновский понял это свое отличие от ординарных либералов, бунтовавших вместе с ним в 1989 г. Хотя В.Назаров, его второй биограф, и не докапывался до биографических истоков этих его расхождений и последующего сближения с имперской элитой, он, в общем, точно передал политическую траекторию Жириновского. "Вначале он предпринял попытку сблизиться с демократами, ходил на их собрания, митинги. Но, видимо, сообразил, насколько нелепо выглядит рядом с умными, интеллигентными, воспитанными людьми. И конечно же смертельно обижало Жириновского, что они не только не собирались дискутировать с ним, но и руки старались не подать. Понял – чужие. Вот тогда-то послушайте, как заговорил этот либеральный демократ... Из интервью литовской газете "Республика": "Прибалтика – это русские земли. Я вас истреблю. В пограничной зоне Смоленской области начну копать ядерные отходы, и вы, литовцы, будете умирать от болезней и радиации. Русских и поляков вывезу. Я – господь, я – тиран! Я буду иг^ рать, как Гитлер..." Подобными выступлениями Жириновский приобрел мощных покровителей среди руководителей КПСС, КГБ, "ястребов" из союзного и российского парламентов"70. И сразу же всплыл первый курьезный парадокс в феномене Жириновского, проливающий неожиданный свет на всю его дальнейшую карьеру. Как мы помним, он стоит на том, что нет ровно ничего дурного в том, чтобы, "побряцав оружием, в том числе ядерным", пограбить зажиточных соседей. Он планирует "бросок" на Юг, предполагающий беззастенчивый захват десятков государств Центральной Азии и Ближнего Востока. Здесь для него не существует понятий легитимно-сти, собственности или права: "весь мир должен считать, что раз России так надо, то это хорошо"71. Здесь есть лишь ядерный кулак бывшей супердержавы, есть готовность нагло шантажировать соседей, есть убежденность, что они не посмеют, когда дойдет до дела, пойти на смертельный риск взаимного уничтожения. И этого достаточно. А вместе с тем, начиная еще с юношеских его воспоминаний, во всех рассуждениях сквозит совершенно иное представление о праве и собственности. В них Жириновский показывает себя отчаянным легитимистом, для которого право собственности священно, ненарушимо и неизменно. Принадлежали когда-то Российской империи Казахстан, Финляндия или Аляска? Принадлежали. Следовательно, и сейчас принадлежат. Ибо собственность вечна и неотчуждаема. 134 Казалось бы, между двумя этими взглядами на собственность – пропасть. Неримиримое противоречие. Согласовать между собою две эти яростно опровергающие одна другую максимы – неприкосновенность собственности и право на грабеж – немыслимо. Но в том-то же все дело, что это парадоксальное совмещение как раз и составляет ядро политической философии Жириновского. Более того, ровно никакого парадокса для него здесь нету. Просто в одном случае речь идет о его имперской собственности (и здесь он безусловный легитимист), а в другом – о чужой (и здесь он откровенный грабитель). Этот образ мышления не нов. Для средневековых баронов и императоров само собою разумеющимся было так думать – и продолжалось это столетиями. Но даже тогда, в темные века, вслух такие мысли предпочитали не высказывать. Их не возводили в ранг политической философии, не упоминали в высоких договорах. Только мир, стоящий по ту сторону закона, – мир преступников и люмпенов –позволял себе открыто их провозглашать. Что мое – мое, что твое –тоже мое: афоризм, как мы знаем, из законов ГУЛАГа. Логика блатного, извращенная ментальность люмпена, поправшего все конвенции цивилизованного мира, – вот корни официальной имперской политики Жириновского. Этот же логический парадокс составлял ядро политической философии Гитлера. Как и у Жириновского, базировалась она на двух, хотя и родственных, но разных постулатах: о воссоединении немцев под сенью Третьего Рейха и о праве великой нации завоевывать и насиловать другие. Та же, короче, люмпен-философия: что твое – тоже мое. Тогдашние европейские политики не имели о ней ни малейшего представления, потому-то и удалось Гитлеру так их запутать. Пытаясь предотвратить новую мировую войну, готовы были они согласиться с первым постулатом Гитлера. Несмотря даже на то, что он предполагал оккупацию суверенной Австрии и аннексию чехословацких Судет, населенных немцами. В глазах западных политиков, в этих акциях присутствовала хотя бы тень легитимности. Можно было представить Гитлера наследником Бисмарка, завершающим воссоединение немцев. Но за пределами их воображения оказалась люмпенская логика Гитлера, видевшего в этом воссоединении лишь прелюдию к реализации второго постулата – к открытому насилию и грабежу других народов, ничего общего с немцами не имевших. Западные политики просто не могли ничего подобного себе представить. Однако феномен Жириновского включает в себя не только личность этого человека, какой бы она ни была, как и феномен Гитлера не исчерпывался характером, идеями и устремлениями фюрера. Лидером национального масштаба и того, и другого сделали миллионы уверовавших в них людей. Нет ничего удивительного в том, что такой могучий отклик нашли личные обиды, перехлестывающие у Жириновского через край: его слушали люди, пережившие аналогичные драмы, не меньше него обиженные и разочарованные. Но как могли они принять эту разбойничью философию? Почему согласились пойти за человеком, открыто призывающим к насилию и грабежу? 135 Такое же тяжелое недоумение вызывали и немцы – великий, культурный европейский народ, мгновенно усвоивший извращенную люмпенскую логику своего фюрера, его грабительский двойной стандарт. Что произошло с тогдашним народом Германии, а теперь происходит и с русским народом? Почему? По существу это тот же самый вопрос, который мы уже рассматривали в несколько видоизмененной форме: почему великие имперские державы, подобные России или Германии, не могут самостоятельно трансформироваться в демократии. Дети подземелья Самое трагическое следствие затяжных драматических кризисов – люмпенизация массового сознания. Столько всего сваливается на голову! Внезапный коллапс империи (и сопровождающее его унизительное чувство зависимости от внешнего мира); разрушение экономики (попросту, не на что становится жить); распад самой стабильной из единиц всякого общества – семьи (сотни тысяч родных внезапно оказываются по разные стороны новых государственных границ); беспомощность власти, хаос, чудовищное увеличение преступности. И все – одновременно! Это страшное потрясение. Оно вызывает моральную деградацию общества – и в элитарных слоях, и в менее культурных, одинаково. Достойные люди, привыкшие дорожить своим положением, мнением окружающих, превращаются в люмпенов – если и не по образу жизни, то по образу мыслей. Людей, которые говорят, как Жириновский, думают и чувствуют, как он, сегодня в России много. Счет действительно идет на миллионы. И пока длится кризис, усугубленный политической нестабильностью и стремительной социальной поляризацией, их будет становиться все больше. В особенности за счет тех, кто, подобно самому лидеру, родился на территориях нерусских республик или испытал натиск предприимчивых "черных", т.е. нерусских южан. Это и есть те самые избиратели, которые, ощутив в нем родную душу, проголосовали за Жириновского в июне 91-го и снова – в декабре 93-го. Западные обозреватели успокаивают публику, шокированную исходом парламентских выборов в России: не надо паники, далеко не все, голосовавшие за Владимира Вольфовича, думают так же, как он. Многие лишь выразили таким способом протест против катастрофического ухудшения жизненных условий, угрозы безработицы, взрыва организованной преступности, и всех других кризисных явлений. Но ведь точно те же аргументы были в ходу и у русских обозревателей в период кратковременной паники летом 1991 г. И демократические политики, надо полагать, утешали себя теми же соображениями, что их и обезоружило – и позволило Жириновскому преподнести им два с половиной года спустя драматический сюрприз. Наверное, и вправду какая-то часть избирателей проголосовала за Жириновского, не разделяя его взглядов, а как бы "назло" тем, в ком она видит виновников кризиса, хотя и не совсем понятно, что это ^б уточнение нам дает: так ли уж важно, в конце концов, по каким мотивам выбирают люди Жириновского – или Гитлера, – если он получает таким образом мандат на власть? Но и прямых, убежденных сторонников у Владимира Вольфовича достаточно, не надо тешить себя иллюзиями. Кризис углубляется – и явления люмпенизации прогрессируют. Два голосования за Жириновского дают нам уникальную возможность измерить скорость этих процессов. За два с половиной года непрерывного кризиса она, оказывается, набрала внушительные обороты. Люмпенизированное сознание полностью солидарно со своим лидером в том, что все беды России – от "черных". И оно тоже готово на все ради немедленного чуда, и так же жаждет насладиться унижением своих врагов. Оно уже сейчас готово к внезапному "броску" в прекрасное будущее – к самоутверждению и благополучию за чужой счет. Это оно устами Жириновского высказывает свои затаенные мысли: "Мы живем в коммуналке. Русские врачи, русские инженеры. Мучаемся. Казах получает отдельную квартиру – только потому, что он казах. Квартиры – им, работа – им, поездки – им... Дискриминация русских, национальный гнет повсюду, подавление везде-в экономике, в культуре, в юриспруденции... Мы изувечили нашу страну"72. Не у одного Жириновского детские обиды, зависть, оскорбленная гордость переросли в имперскую политическую философию. Разве что разрабатывать стройные геополитические планы дано не всем. "Разбой нацменов"73 оправдывает любые ответные меры. "Это я видел мальчиком, как начиналось. У меня был внутренний протест заложен в душу. Приезжаю в Москву и что вы думаете, опять вижу нацменов. Живу в общежитии – они там вовсю гудят, шикуют: деньги, вино, девочки"74. Только у люмпена в ушах могут звучать райской музыкой беспардонные заявления Жириновского: "Если я буду президентом, я долги отдавать не буду"75. Как заметил еще в 1991 г. в "Известиях" советский историк Виктор Кувалдин, "в считанные дни превратившись из неизвестного политика в звезду первой величины, он наглядно показал, какой опасный потенциал таится в российском обществе"76. Когда Жириновский, ликуя, заявляет: "Сотни россиян целуют мне руки"77, – это как раз тот нечастый случай, когда он говорит чистую правду. Похоже, что Владимир Вольфович – единственный из нынешних российских Чем ХУЖе политиков, кто действует не вслепую. Он / точно знает, из кого состоит его массовая тем лучше политическая база, и сознательно строит свою стратегию в расчете на нее. И он – единственный, кому кризис, беспрерывно генерирующий новых люмпенов, торит дорогу к власти. Мы встретились с Жириновским в начале июня 1992 г. в штабквартире его партии в Рыбниковом переулке и проспорили больше часа. С политической философией Жириновского и с его люмпенской психологией знаком я был задолго до нашей встречи и на дополни137 тельную информацию не рассчитывал. Другое интересовало меня: как будет он защищать свои позиции в интеллектуальном, философском, если угодно, споре, где нельзя выпаливать первое, что взбредет на ум, как на митинге или в интервью, но приходится слушать возражения собеседника и хоть как-то на них реагировать. На митингах достаточно темпераментно выкрикнуть:"Америка, отдай Аляску!", или "Финляндия принадлежит России!", или "Не забывайте о нашем последнем оружии – ядерном шантаже!" И все, никто не спросит, как это сделать практически – заставить Америку распрощаться с Аляской, или присвоить далеко не беззащитную страну, или вынудить другие державы покориться шантажу. И в интервью нетрудно оставить за собой последнее слово. Мне дали как-то прослушать записанный на пленку диалог Жириновского с одним датским журналистом. Там был пассаж о 30 миллионах турецких курдов: стоит нам немножко помочь им, и мы возьмем Турцию голыми руками. Владимир Вольфович повторил это несколько раз, а журналист ограничился тем, что вежливо записал услышанное... Не переспросил: почему же в этом случае не курды составляют большинство населения в этой стране? Общая численность известна – на момент, когда проходила эта беседа, она составляла 56 миллионов человек. И известно, что 90% из них – турки. 30 миллионов турецких курдов, откуда они взялись? Никто никогда не попросил Жириновского объясниться. Да и вообще до нашей встречи никто с Жириновским всерьез не спорил. Над ним потешались, о нем рассказывали анекдоты. Его без конца цитировали – кто со смехом, а кто и восхищаясь его смелостью и находчивостью. После августовского путча, с которым он поначалу солидаризировался, москвичи плевали ему в лицо. Казаки грозились его выпороть. В Минске, был случай, его и вправду побили. Во время кремлевского шоу в ночь с 12 на 13 декабря 1993-го, когда он гоголем прохаживался между столиками, грозя пальцем оцепеневшим демократам, мне запомнились глаза знаменитой актрисы Натальи Фатеевой – огромные, полные смертельного ужаса. Все было. Кроме серьезного спора. Никто никогда, насколько я знаю, не пытался поговорить с ним, как говорят с политиками – серьезно и подробно, нащупать интеллектуальную основу движущих им убеждений, разглядеть, что же у этого айсберга там, в подводной части. Я пришел к нему за этим. Жириновский меня разочаровал. В подводной части у него не обнаружилось ничего, кроме плохо переваренного мифа имперского либерализма, уже второе столетие бродящего в русской националистической среде, – что я и попытаюсь показать в дальнейшем. Но я был полностью вознагражден за потраченное время одним совершенно уникальным, неслыханным чистосердечным признанием. Ничего подобного я не ожидал. Что бы я ни думал о нем раньше, но все же не мог предположить, что он не станет камуфлировать свое политическое родство с опустившейся, деградировавшей, морально искалеченной частью советского общества. Я не сомневался, что он будет отпираться, уходить от прямого ответа, но хотелось посмотреть, сколько изворотливости при этом проявит. Ну не признается же, право, даже самый бесшабашный из американских демагогов, что он представляет, скажем, торговцев наркотиками и их потерявших чело138 веческий облик клиентов из городских трущоб и что его прямой интерес, следовательно, состоит в том, чтобы их ряды из года в год росли! Но я переоценил свою проницательность – и недооценил Жириновского. С чарующей прямотой он признался: да, он опирается на люмпенство. И – да, он рассчитывает на дальнейшую деградацию своего народа. Вот соответствующий фрагмент нашего диспута, зафиксированный в стенограмме. –Давать людям такие обещания легко. Есть громадная люмпени-зированная масса, которая на это клюнет. –Вот и клюнет! – Но ведь не все население страны люмпенизировано. Есть и люди, сохранившие здравый смысл. – Есть. Они голосуют против, но их будет меньшинство. – Но пока что их значительное большинство. Вы рассчитываете на разложение масс, на их деградацию –Да, да, да! – Это ваше кредо? То, что страна будет люмпенизироваться? –Да, да, да! – Ой, да вы же получите такую страшную страну, которая вас проглотит. Вы обещали изменить все за 72 часа, но на семьдесят третьем она же вас съест! – История покажет. Ну что ж, мы достаточно поговорили о бесспорном сходстве Жириновского и Гитлера, о тождественности их люмпен-ской философии, преемственности их агрессивного национализма, о полном совпадении их социальной и экономической ориентации ("у нас не было социализма, Нет, я не Гитлер, я другой! не будет и капитализма. Нам нужна здоровая экономика"78, – сказано одним из них, но мысль принадлежит обоим). Пора поговорить и о различиях между ними – для понимания феномена Жириновского это не менее важно. Жириновский называет свою партию либеральнодемократической. Те, кто считает это полнейшей профанацией, не совсем правы. Он объявляет себя "безусловным сторонником многопартийности"79. Декларирует: "Мы против всякой диктатуры вообще"80. В своей книге пусть тривиально, но вполне грамотно пытается обосновать принципиальную неприемлемость однопартийной системы: "Однопартийный режим сам по себе порочен, потому что нет конкуренции идей... Однопартийная система нежизнеспособна"81. Разве так говорил Гитлер, бесстрашный тоталитарий, искренне презиравший демократию, не говоря уже о многопартийности, и считавший ее "одним из важнейших элементов разрушения государства и общества"82? Гитлер открыто признавался: "Если мы принимаем участие в парламенте, то лишь затем, чтоб взорвать его изнутри и в конце концов уничтожить"83. А Жириновский считает для себя честью быть депутатом. 139 Либеральные критики Жириновского в Москве к этим оттенкам не присматриваются. Они не считают их обозначением политической позиции: нечего тут анализировать, одна пустая риторика, демагогия, предвыборный треп. Российский журналист Виден Люлечник не колеблется: "Жириновский, как Гитлер... не либерал и тем более не демократ. Жириновский – это война! Война гражданская, война межгосударственная и в конце концов мировая"84. Сказано сильно, но явно без расчета на возможное возражение. Демагогия демагогией, но Гитлер ведь тоже боролся за голоса избирателей, в том числе и симпатизирующих либерализму и демократии, но он никогда и ни при каких обстоятельствах не прибегал, в отличие от своего нынешнего двойника, ни к либеральной, ни к демократической риторике. Сам Владимир Вольфович тем более в такие тонкости не вдается. Только огрызается: "Заявляют, что Жириновский – современный Гитлер. Ну нельзя же так! Пишите, у Жириновского имперские амбиции. Пожалуйста, это не оскорбление". И заключает: "Обычная политическая борьба. Грязь. А что им еще делать?"85. "Патриоты", как мы уже знаем, считают, что у Жириновского вообще нет никакой идеологии – ни либеральной, ни фашистской. Эдуард Лимонов, например, иронизирует: "За Владимиром Вольфо-вичем не успеет и самый резвый политолог. Если раньше он менял идеологию единожды в год (активист еврейского движения в конце 80-х... с 1990 г. –либеральный демократ, в 91 –92 гг. –авторитарный популист), то теперь меняет ее раз в сезон"86. Хронология не точна. Если полагаться на цитаты, приведенные тремя абзацами выше, то и к концу 91 – го Жириновский не чужд был демократии. А в своей книге, изданной ровно через год после этих разоблачений Лимо-нова, он по-прежнему восклицает: "Нужен плюрализм, нужна многопартийность!"87. Нет, ничего не получается ни у "патриотов", ни у либералов с серьезным истолкованием феномена Жириновского, и даже понятно – почему. И те, и и другие бессознательно отрывают его политическую философию от ее корней в истории русского национализма. И для тех, и для других он – случайная, изолированная, неведомо откуда свалившаяся на Россию фигура, говоря словами Пушкина – "беззаконная комета в кругу расчисленных светил". А между тем, как бы ни сбивало нас с толку его ошеломляющее сходство с Гитлером, вырос Жириновский на почве мощной русской традиции. И он куда ближе к историческому славянофильству, нежели все его "патриотические" оппоненты (также, замечу в скобках, как Гитлер был ближе к историческому тевтонофильству, чем современные ему германские "патриоты"). Больше могу сказать. Исследуя эволюцию русского национализма за полтора столетия, я, к своему ужасу, вычислил неизбежный приход Жириновского. Дело было в 1980-е, предугадать имя и прочие подробности я, разумеется, не мог, он же, занятый в то время перекладыванием бумажек в своем издательстве, тем более не подозревал о скорых переменах в своей судьбе. Но место для него уже было предуготовано, нам обоим оставалось лишь немного подождать. 140 Почти три десятилетия назад серьезный американский историк Р.Е.Макмастер порядком намучился с аналогичным парадоксом. Писал он, однако, вовсе не о современности, но о политической философии крупнейшего идеолога русского национализма прошлого века Николая Данилевского. И тем не менее биться Макмастеру приходилось по сути над тем же орешком, какой сегодня не могут разгрызть российские оппоненты Жириновского. Данилевский призывал к имперской экспансии, к последнему "броску на юго-запад", в терминах нашего героя, а по-другому – к созданию великой "всеславянской" империи, от Ледовитого океана до Средиземного моря, что, естественно, означало европейскую войну. И он же проповедовал то, что назвал я в книге "Русская идея и 2000-й год" имперским либерализмом. "Россия не может занять достойное себя и славян место в истории, иначе как служа противовесом всей Европе", ибо самой судьбой ей предназначено стать "восстановительницею Восточной Римской империи", доказывал Данилевский (88). Но при всем том это был голубой воды либерал. Он считал, что "отсутствие гласности и конституционных гарантий прав человека препятствуют реализации национальной задачи"89. Он негодовал по поводу государственной цензуры и вообще был за всяческую свободу. Объяснить этот парадокс Макмастеру Оказалось не по силам. В 1967 г. он в своей книге "Русский тоталитарный философ"90 поступил примерно так же, как в 1994м Виден Люлечник в своем эссе "Либерал ли господин Жириновский?": исключил из рассмотрения то, что нарушало стройность позиции, феномен русского имперского либерализма испарился. Данилевский означал для исследователя, как и Жириновский для Люлечника, только войну. А между тем именно этот мыслитель вывел тот странный гибрид экспансионизма с изоляционизмом, который после него стал знаменем вырождавшегося славянофильства. Вот вам и соединительное звено между агрессией и либерализмом: изоляционизм по Данилевскому. И по Жириновскому, применительно к сегодняшнему дню. Он же говорит то же самое: став после своего "броска на Юг" гигантской империей – от Ледовитого до Индийского океана, Россия надежно закроется от мира, "заперев свои границы на замок"91. И тогда сможет позволить себе какой угодно плюрализм и какую угодно гласность. Будучи, в отличие от Жириновского, серьезным, европейски образованным мыслителем, Данилевский вполне солидно обосновывал свои теории. Концепция имперского либерализма исходит из представления, что "политические требования русского народа в высшей степени умеренны, так как он не видит во власти врага и относится к ней с полной от- веренностью"92. Другими словами, политическая оппозиция несовмес–тима с характером русского народа. Если она все-таки появляется, то это "зависит от вторжения иностранных и инородческих влияний"(93). Вывод простой: надо исключить иностранные влияния и элиминировать, сгладить инородческие, а если прибегнуть к менее изящной, но более точной лексике Жириновского – запереть границы на замок и поставить на место "черных". И вы тотчас убедитесь, что в русском обществе "противогосударственный, противоправительственный интерес вовсе не существует"(94). 141 Зависимость, стало быть, прямая: чем больше изоляционизма во внешней политике и политической дискриминации по отношению к национальным меньшинствам, тем больше либерализма может позволить себе Россия. А уж за настоящим железным занавесом русское правительство может вообще совершенно доверять своему народу. Так учил Данилевский. Политическая индифферентность общества была, по его мнению, признаком великой "исторической нации", которой принадлежит будущее. Но мир, увы, не настолько совершенен, чтобы состоять из одних "исторических наций". Есть и еще две категории государств. Первая – это бывшие "исторические нации", не сумевшие сохранить свою драгоценную политическую индифферентность. Они постепенно "гниют" и пополняют собой, как Данилевский это обозначил, "этнографический материал" – низшую категорию народов, лишенных способности к государственной самоорганизации и предназначенных поэтому служить лишь сырьем в строительстве "исторических наций". Европу Данилевский относил к первой категории. Она "гнила", будущее было для нее закрыто. А весь остальной мир был, на его взгляд, этим самым "этнографическим материалом". Единственной "исторической нацией" была для него Россия, и будущее принадлежало ей одной, и святая лежала на ней обязанность – толково распорядиться "сырьем". Зачем Жириновскому Гитлер, если дома у него был такой превосходный учитель? Еще в 80-е, анализируя рождение и развитие политических доктрин русской националистической философии, я набрел на поразившую меня закономерность: каждая фаза вырождения славянофильства, оказывается, была несколько запоздалым и чуть более либеральным повторением аналогичной фазы вырождения тевтонофильства (95). Раскол "коричневых" Русское либеральное славянофильство 1830 – 50 гг., впервые обожествившее нацию, лишь на пару десятков лет отстало от взрыва германского тевтонофильства 1810-х. Сменивший его панславизм Данилевского был своего рода либеральной версией империалистического пангерманизма. Первое протофашистское движение ("Союз русского народа") возникло в России, в 1905 г., но оно было лишено элементов либерализма и захлебнулось на русской почве. Я сравнивал, и сам собой напрашивался зловещий вывод: если последним аккордом вырождавшегося тевтонофильства стал гитлеровский мессианизм, то, значит, и Россию могло ожидать – с разрывом в несколько десятилетий и в либеральной модификации – прохождение той же трагической фазы. На чем же держится эта роковая связь? Истории было угодно, чтобы две великие державы с глубоко укорененной имперской ментальностью и феодальноавтократической традицией опоздали со своей либерализацией в XIX веке. По разным причинам. Германия – из-за не преодоленной до последней трети столетия раздробленности, Россия – как раз наоборот: из-за мерт 142 аящей деспотической централизации. Это был все более явный анахронизм, и обе великие страны вошли в XX век как воплощение политической отсталости. Обе смертельно ревновали к опередившему их Западу. Обе искали кратчайшие пути, чтобы вырваться вперед, и вынуждены были работать в догоняющем режиме. Обе попытались в ошеломительном "броске" достичь неведомой им либерализации – Россия в 1917-м, Германия в 1918-м. Обе оказались не готовыми к ней. И обе провалились в тоталитарную яму. Однако в ярости своей националистической реакции Германия опять на несколько десятилетий опередила Россию, где затянувшийся интервал псевдоинтернационализма отсрочил переход "Русской идеи" в последнюю, "коричневую", фазу. Отсрочил, но не отменил. То, чего я так опасался е 80-х и о чем мир, загипнотизированный холодной войной с коммунизмом, так упорно не желал слышать, все-таки произошло. В рядах сегодняшней "патриотической" оппозиции, как мы знаем, сколько угодно наследников Гитлера – и "Союза русского народа". Я уже называл их лидеров и идеологов, но повторить не мешает. Это вождь "Памяти" Дмитрий Васильев, евангелием которого стали "Протоколы сионских мудрецов", это бывшие его ученики, вышедшие из лона той же "Памяти", – Александр Баркашов, герой бойни 4 октября, Николай Лысенко, лидер "Русского легиона", ныне депутат Государственной Думы, Александр Дугин, эстетствующий проповедник фашистского евразийства, связной европейской "новой правой" в Москве. Вот уж они точно копируют Гитлера – вместе с его принципиальным антисемитизмом и фанатической верой во "всемирный сионистский заговор". Это – "коричневые" консерваторы, фашисты скорее германской, нежели русской закваски, оторванные от отечественной националистической традиции. Их идеологические корни уходят не дальше "черной сотни" 1905 г. Они страшноваты, но не слишком опасны: шансов возглавить массовое движение в России у них, я думаю, нет. Совсем другое дело Жириновский, унаследовавший от Данилевского как имперскую спесь и милитаристский экспансионизм, так и либеральный пафос. Конечно, он тоже "коричневый", конечно, его политическая технология, методы пропаганды в борьбе за массы, даже техника партийного строительства заимствованы у Гитлера. Когда Сергей Путин, заведующий идеологическим отделом Либеральнодемократической партии России, заявляет, что "ЛДПР – партия лидера. Есть Жириновский – есть партия, нет Жириновского – нет партии"96, он просто по скромности своего образования не подозревает, что принцип "партия лидера" сформулирован был впервые Гитлером. И назывался он в оригинале "принципом безусловного авторитета вождя", по-немецки Fuehrerprinzip ("деградации роли вождя мы не допустим")97. То же самое и с другим гитлеровским принципом, взятым на вооружение Жириновским: "Будущее нашего движения больше всего зависит от фанатизма и нетерпимости, с какими его сторонники защищают свое учение"98. Оттого-то и уклоняется, надо полагать, Владимир Вольфович от серьезного диалога, от философского и исторического спора, предпочитая скандальные монологи с трибуны и хлестаковские интервью. 143 Оттого, я думаю, ускользнул он и от телевизионного диспута со мною, который предложила ему газета "Московские новости" в январе 1994 г. "Авторитет вождя", как черт от ладана, шарахается от логического анализа. Политик он хорошо обучаемый и первой нашей встречи не забыл. Да, соблазнительно бесплатное телевизионное время, но как бы не обошлось себе дороже: очень сильно может пострадать "фанатизм движения", если на глазах у изумленных почитателей их кумир перейдет от монолога к диалогу. Зато во всем остальном Жириновский совершенно от Гитлера независим, ибо все остальное заимствовал он у Данилевского. Читал он внимательно его труды или знаком с ними понаслышке (что вероятнее), но главное в них усвоил прекрасно. Это те самые идеи, которые, наложив-шись на имперские страдания его собственной юности, придают его речам огромную убедительность. Именно вековая националистическая традиция объясняет ту готовность, с какой проглатывают каждое слово "патриотические" массы. Тем и отличается Жириновский от Васильева или Баркашова, что он глубоко и тонко чувствует эту традицию и говорит своим слушателям то, что они хотят от него услышать. Долгожданные слова Они хотят слышать, что "черные" – не более, чем "этнографический материал", или "племена", в популярном изложении их вождя. Только обезумевшие коммунисты могли обращаться с ними, как с "историческими нациями". "Напринимали в институты полуграмотных и неграмотных совсем жителей аулов. Приезжают в город, кошмы трясут, чего только в этих кошмах нет. Люди совсем другой культуры, а их втягивают в городскую жизнь"99. Массы хотят слышать, что "племена" совсем по другому устроены, нежели мы, русские – историческая нация. "Там все территории спорные, – уверяет их Жириновский, – там вечно воюют. Афганистан, Иран, Ирак, курды"100. Он даже меня пытался убедить, что "на Кавказе не было государств, там было дикое пространство"101. И вовсе не было это предвыборной риторикой. Ручаюсь, что Владимир Вольфович совершенно искренне верит во всю эту расистскую чепуху, включая государственную неполноценность мусульман. Настолько искренне, что голос его временами возвышается до поистине гитлеровского пафоса. Он говорит об окончательном решении мусульманского вопроса. Более того, он убежден, что "черные" и сами "ждут окончательного решения проблемы"102. Еще больше хотят слышать "патриотические" массы о нашем превосходстве над "племенами". И Жириновский исполняет это желание: "Россия – платформа, буфер, стена, оперевшись на которую каждый народ сможет спокойно существовать и не претендовать на создание своего " великого" государства... Уберите Россию как стабилизирующий фактор – и там война"103. Да, такую уж роль назначила судьба русскому народу, – и это уже словно бы сам Данилевский нам говорит, чудесным образом воскресший: быть "сдерживателем, чтобы исключить столкновения меж 144 ду христианами и мусульманами, между тюрко-язычными и фарси-язычными, между шиитами и сунитами... Поэтому Россия должна спуститься и выйти на берег Индийского океана. Это не моя блажь. Это – судьба России. Это – рок. Это подвиг России. Мы должны это сделать, ибо у нас нет выбора. Наше развитие требует этого. Как ребенок, переросший какой-то костюм, должен надеть новый"104. Но зато, когда создадим мы эту гигантскую "закрытую" империю, когда захлопнемся от мира на замок, спокойно, под прикрытием своего "ракетного щита", наблюдая, как Запад постепенно превращается в подлежащий освоению "этнографический материал", – вот тогда сможем мы позволить столько плюрализма и многопартийности, сколько душа пожелает. И как ни странно, это тоже хотят слышать "патриотические" массы. Они не хуже других. Они тоже хотят жить, как люди. Если на то пошло, они – "историческая нация". И у них своя гордость. Тут ведь, по сути, то же самое, что и с собственностью: презирая свободу "племен", себе они в ней отказывать не желают. Вот чего не в состоянии понять "коричневые" консерваторы –наследники Гитлера. И вот что выстрадал в своем одиноком детстве – и интуитивно подхватил в русской националистической традиции – имперский либерал Жириновский, наследник Данилевского. Нет сомнения, у этой идеологии тоже есть свои противоречия. Были они у Данилевского, есть и у Жириновского – те же самые, что у учителя. Но относятся они скорее к области моральной, нежели геополитической. Как совместить, например, "свободу" для подчиненных империи народов, которой требует их либерализм, и "колониальный" статус, которого требует их империализм? Вот, скажем, Жириновский заявляет: "Мы все должны жить свободно в этом регионе – от Кабула до Стамбула"105. Или: "Здесь на юге мы создадим равные условия для всех народов"106. Как, однако, связать это с отчаянным его презрением к "черным", не говоря уже о том, что "колонии – это хорошо"? Спросите об этом Владимира Вольфовича, и он, я уверен – может быть, не сразу, но если его хорошенько потрясти, – ответит, что для "черных", для неспособных к государственной самоорганизации "племен", колониальный статус и есть свобода. Свобода от племенной вражды, от кровной мести, от нескончаемых войн – свобода, купленная ценой подчинения России. И "равные условия для всех народов" – тоже формула не бессмысленная. Действительно, для имперской нации все ее "свободные" колонии равны – как все граждане равны перед законом... Только законом для них будет Россия Жириновского. Русскому читателю, редко имеющему возможность следить за развитием американской дискуссии о России, будет, надеюсь, интересно, как поворачивается она после выхода Владимира Вольфовича на авансцену российской политики. Вклад в американскую дискуссию В последнее время драматически упало доверие к посткоммунистической России. Весной 1994 г. 64% американцев, 77% немцев и 80% японцев заявили, что "совершенно не до 145 веряют России". Этот взрыв негативизма Жириновский имеет полное право отнести на свой счет107. Торжественное начало российской демократии, Ельцин на танке, романтическое видение общей победы над "империей зла" – все, практически, забыто. Безразличие и раздражение занимают место радостного сочувствия. Общественное мнение полностью запутано. Если эти настроения закрепятся, даже импотентная веймарская политика помощи России вполне может лишиться массовой под" держки, а уж запоздавшая на несколько лет кампания по спасению новорожденной демократии от националистической контрреволюции тем более станет затеей безнадежной. К сожалению, аналитики в последнее время скорее сгущают туман, нежели рассеивают его. Нет между ними согласия даже по главному вопросу: будет ли "Россия Жириновского" представлять угрозу национальной безопасности Соединенных Штатов? Прозвучал одинокий тревожный голос престарелого Никсона. "Те, кто полагает, – предупреждал он, – что из-за своих проблем Россия не должна более рассматриваться как великая держава, забывают неприятную, но неопровержимую истину: Россия – единственная страна, способная уничтожить Соединенные Штаты. И поэтому остается она наивысшим приоритетом нашей внешней политики"108. Зато молодые редакторы вашингтонского журнала "Нью Рипаб-лик" придерживается иной точки зрения, которую они без ложной скромности называют "Наш рецепт": "Да, Россия простирается на целый континент и имеет много ядерного оружия. Но, оставляя в стороне безумие Жириновского, не существует обстоятельств, при которых оно может быть использовано против нас. Ее деморализованная армия неспособна представить угрозу для западного оппонента, а ее ржавеющее вооружение может быть сброшено со счета"109. Наверняка можно розыскать в старых архивах номера какогонибудь лондонского журнала за 1930, примерно, год, а в них – статьи тогдашних молодых редакторов, заявляющих, что "оставляя в стороне безумие Гитлера", потенциальная угроза германской армии (тогда еще и вправду ничтожно малой, лишенной современного вооружения и совершенно деморализованной скандальными политическими неурядицами) может быть спокойно "сброшена со счета". Это было мнение многих европейцев – даже после того, как "безумие Гитлера" стало законом в Германии, – продолжавших разоблачать Уинстона Черчилля как поджигателя войны. Но что даст нам такое доказательство? Разве отступит перед ним это бравое и тупое невежество? Что до самого Владимира Вольфовича, то он прекрасно осведомлен о прискорбном состоянии русской армии и ее вооружений. Он уверен, что армия вырождается, "просиживая сроки своей службы в казармах, в глубинах России, не зная, где враг"110. Только в отличие от редакторов "Нью Рипаблик" и в полном согласии с Гитлером, здраво оценивает мобилизационный потенциал националистической контрреволюции. Ибо знает, что нужно для возрождения армии – "цель, задача... Наши вооруженные силы могут возродиться только в результате боевой операции". Он верит, что именно его последний бросок на Юг и "возродит российскую армию", тем более что "это будет способ выживания нации в целом"111. 146 И "ржавеющие вооружения" его не особенно огорчают. У него нет ни малейшего сомнения, что гигантский военнопромышленный комплекс, оставшийся России в наследство от советских времен, может быть возрожден в ходе националистической контрреволюции еще быстрее, чем армия, и вполне способен на протяжении месяцев превратить страну в гигантскую боевую машину, оснащенную по последнему слову техники. А заодно снабдить современным вооружением курдов (чтобы подорвать изнутри Турцию), азербайджанцев (чтобы расколоть Иран) и пуштунов (чтобы развязать гражданскую войну в Пакистане). Конечно, Жириновский может ошибаться, и Россия не консолидируется вокруг его "броска на Юг", как консолидировалась Германия вокруг гитлеровского "броска на Восток" (и на Запад). И все-таки "ржавеющее вооружение" едва ли дает основание американским политическим стратегам сбрасывать со счета феномен Жириновского. 15 миллионнов голосов, отданных за Владимира Вольфовича, наглядно продемонстрировали скорость процесса люмпенизации российского общества – свидетельство того, как быстро созревает для на-циалистической контрреволюции, с Жириновским или без него, еще одна великая имперская нация. Как подчеркивают Ергин и Густафсон, одна из главных опасностей в процессе демократической трансформации заключается в "проигравших, нашедших свой политический голос"112. Владимир Вольфович определенно звучит так, словно бы он и стал этим найденным голосом. Для многих участников дискуссии привычно думать, что суть российского кризиса в экономике, а не в политике и тем более не в сфере социальной психологии. Перед нами же политический лидер, намеревающийся возглавить великую державу, не имея за душой какой бы то ни было экономической программы. В его книге нет ни слова об экономической реформе. Дешевая водка – кажется, это была единственная заявленная им экономическая акция. Как и Гитлеру до него, Жириновскому глубоко чужда мысль о том, что имперский кризис вообще может быть разрешен внутри страны и средствами экономики. И при всем том его партия набирает больше голосов, нежели ее соперницы, озабоченные преимущественно экономикой. Похоже, что ущемление имперской гордости и жажда реванша начинают преобладать в сознании люмпе-низированных масс над переживаниями бедности и неустроенности. Для российских оппозиционных лидеров совершенно необычна связность и последовательность идей Жириновского. Другие, как, скажем, Николай Лысенко, могут ненавидеть "черных" дома и вполне белых американцев за границей. Или, как Александр Дугин, евреев дома и "мондиализм" за рубежом. Но что; спрашивается, общего у московских евреев с "мондиализмом"? У Владимира Вольфовича объект один – везде: "черные". Их он ненавидит одинаково – в Москве и в Казахстане, в Боснии и в Турции. Именно эта ненависть и становится железной осью, скрепляющей его внутреннюю и внешнюю политику. И его избиратели, идентифицирующие "черных" с торговцами на местном базаре и преступным миром, чистосердечно разделяют эту его расистскую ненависть. Это новая струя в общем течении европейского неофашизма. Жириновский предлагает российским люмпенам сделать выбор между ним и "коричневыми" консерваторами с их традиционным антисемитизмом. 147 Знаменательно, что даже такой опытный политик, как Никсон, не заметил этого различия. Он усомнился в президенских шансах Жириновского именно из-за того, что Владимир Вольфович не убежденный антисемит. "Для Гитлера антисемитизм был верой: для Жириновского – это циничная попытка эксплуатировать популярный предрассудок"'13. Такова, к сожалению, мощь стереотипа, что Никсон даже не спросил Жириновского о его отношении к "черным" и из-за этого так и не узнал, что у Владимира Вольфовича тоже есть своя вера, ничуть не менее истовая и далеко ведущая, чем у Гитлера. Наконец, есть еще один стереотип, пожалуй, для нас более опасный. В формулировке Ергина и Густафсона звучит он так: "Сегодня Россия занята не столько своим международным влиянием и властью, сколько внутренней реконструкцией"114. Даже в самом худшем из их сценариев будущего, который они называют "Русский медведь", "политические репресии не основаны на классовой ненависти и воинствующей идеологии и поэтому не перерастают в демоническую ста-линистскую истерию"115. Что касается внешней политики, то "как бы ни был он агрессивен в пределах бывшего Советского Союза, "Русский медведь", хотя и не дружелюбен, не имеет глобальной миссии и не обязательно агрессивен за этими пределами"116. Как и редакторы "Нью Рипаблик", Ергин и Густафсон оставляют в стороне "безумие Жириновского", т.е. националистическую контрреволюцию, способную питаться расовой ненавистью – ничуть не менее демонической, чем классовая. Жириновский ясно показал всем, кто хочет видеть, что если мы действительно позволим ему овладеть Кремлем, "Русский медведь", ни в коем случае не ограничится "пределами бывшего Советского Союза". Его амбиции и его миссия глобальны. Непостижимо, как могли американские ученые, тесно связанные с нефтяными компаниями, просмотреть во всех своих сценариях, что главной целью "Русского медведя" как раз и будет нефть? И не только где-нибудь в Казахстане, но именно в районе жизненно важных интересов Запада – на Ближнем Востоке. И впрямь, как подчеркивают сами авторы, "сюрпризы случаются там, где люди уверены, что они никогда не случатся"117. Завершая свою ироническую биографию Владимира Вольфовича, В. Назаров пишет: "Даже если сам Жириновский исчезнет завтра в пучине бурной политической жизни в СНГ, "феномен Жириновского" не уйдет со сцены вместе с Владимиром Воль-фовичем. Его место вполне может занять Просчитаем шансы другой – более умный, более интеллектуальный, более сдержанный, русский по национальности. От предшественника он унаследует лишь фашистскую программу да имидж своего парня. Он придет и скажет: "Не верьте им. Верьте мне. Только я знаю выход из тупика". И тут уставший от невзгод россиянин вполне может заглотить крючок"118. Я думаю, Назаров неправ. Не так-то просто создаются репутации национального масштаба. 1990 – 91-е революционные годы, когда Жириновский создавал свою, были в этом отношении уникальны. С другой стороны, более умных, более интеллектуальных, более сдер148 ханных и русских по национальности сегодня пруд пруди в оппозиционной Москве. Чем плохи, скажем, Николай Лысенко или Сергей Бабурин, Александр Проханов или Геннадий Зюганов, Виктор Аксючиц или Александр Стерлигов? Каждый из них идеально отвечает описанию Назарова. И ни один не идет в сравнение с Жириновским. Почему? Да именно потому, что ни у кого из них нет люмпенской бесшабашности, несдержанности, бестактности, неинтеллигентности и харизмы Владимира Вольфовича. И, добавим, феноменального сочетания либерального пафоса Данилевского с политической технологией Гитлера. Боюсь, что именно эти качества, а вовсе не сомнительное отчество, определят шансы Жириновского в предстоящие годы. Впрочем не только они. Судя по всему, Россия сейчас где-то в 1930 г. по веймарскому календарю. Есть смысл вспомнить, что происходило в Германии в те последние роковые три года, прежде чем правительство возглавил Гитлер. Быть может, это приоткроет наше будущее. Успех партии Гитлера на выборах 1930-го был ощеломляющим. Но он вовсе не означал, что через три года вождь нацистов автоматически станет канцлером. Президент Гинденбург, потомственный аристократ и фельдмаршал, между прочим, терпеть не мог рвущегося к власти уличного демагога и капрала. Понадобилось сложнейшее переплетение нескольких ( можно даже точно сказать – семи) условий, чтобы припертый к стене президент переступил через себя. Перечислим эти условия. Во-первых, мир переживал великую депрессию, она бесперебойно генерировала все новые и новые пополнения люмпенской армии Гитлера. Не было сил и у Запада, чтобы серьезно вмешаться в политическую и – что еще важнее – психологическую войну в веймарской Германии. Во-вторых, без боя сдалась немецкая либеральная интеллигенция. Она не смогла организовать мощное демократическое контрнаступление, единственное, что способно было остановить Гитлера. Она не сумела привлечь на свою сторону, мобилизовать, если угодно, интеллигенцию мирового сообщества. Лучшие умы человечества так до самого конца и не осознали, что угроза фашизма вовсе не локальна, что надвигается не только диктатура в Германии, но мировая война. На план этой войны, черным по белому изложенный в "Последнем броске на Восток", то бишь в "Майн Кампф" Адольфа Гитлера, до первых выстрелов смотрели как на бред безумца. В-третьих, все без исключения веймарские парламенты оказались "гнилыми". В них никогда не формировалось устойчивое большинство. Его заменяли хрупкие, практически неработоспособные коалиции, взлетавшие на воздух при первом серьезном кризисе. Беспомощность представительной власти – главного символа демократии – подорвала авторитет обеих. В-четвертых, влиятельным советникам президента Гинденбурга – и это стало еще одним прямым следствием дискредитации парламента – удалось убедить его в преимуществах "просвещенного" авторитаризма перед недееспособной демократией. Было введено прямое президентское правление. Республика разрушила собственную институциональную основу. 149 В-пятых, ни одно из трех авторитарных, по сути, правительств, назначенных президентом между 1930 и 1933 гг., не сумело приостановить экономический распад и психологический хаос, характерные для Великой Депрессии. Интеллектуальные ресурсы страны истощились. В распоряжении правительства были одни лишь старые, не оправдавшие себя идеи. Новыми и не опробованными были только идеи Гитлера. В-шестых, германские денежные мешки, финансировавшие его предвыборные компании, остались верны Гитлеру до конца. В-седьмых, наконец, ему удалось сколотить большую националистическую коалицию, единый правый фронт. Интеллектуальные и издательские ресурсы Националистической партии Альфреда Гуген-берга и таких мощных организаций, как "Стальной шлем" и "Пангер-манская лига" (аналоги современных российских "белых" и "коричневых" консерваторов) были поставлены ему на службу. День, когда в результате раскола между социал-демократами и Народной партией Густава Штреземана рухнуло последнее коалиционное правительство, – 27 марта 1930 г. – иногда рассматривается как день падения Веймарской республики. Но это поражение не было окончательным и бесповоротным. Если б хоть одно из перечисленных выше обстоятельств приняло иной оборот, вся связка могла разрушится, и не видать бы Гитлеру канцлерства, как своих ушей. Но каждому из семи звеньев хватило прочности, и через три года президентское правление сменилось фашистской диктатурой. Годится ли эта модель для нашего анализа и прогноза? Поскольку веймарская гипотеза до сих пор подтверждалась в сегодняшней России дословно, я думаю, что да. Если так, те же самые семь условий определяют шансы Жириновского. Пять из семи, можно считать, уже у него в кармане. Развал экономики, равнозначный Великой Депрессии. Слабость либеральной интеллигенции. Веймарский парламент. Советники, убеждающие президента, а заодно и раздраженное этим парламентом общественное мнение в преимуществах "просвещенного" авторитаризма. Коалиционное – если не по названию, то по сути – веймарское правительство, работающее в условиях жесточайшего интеллектуального дефицита. И, наконец, поддержка денежных мешков – как российских, так и зарубежных. Но вот два условия, первое и последнее, еще не выполнены, и определенности на их счет нет. Слава Богу, ни великой, ни даже заурядной депрессией мир сейчас не страдает. Следовательно, возможность и ресурсы для серьезного вмешательства в российскую психологическую войну у мирового сообщества имеются. Отсутствует, как мы видели, другое – трезвое понимание характера и масштабов угрожающей ему опасности, без чего никакие ресурсы не спасут. Тем не менее – никто не сказал, что это чисто субъективное препятствие неустранимо. Пусть не очень большая, но сохраняется вероятность, что мир все-таки поднимет перчатку, брошенную ему русским фашизмом. Не создан пока в России и единый правый фронт, и способность Жириновского хотя бы на время привлечь под свои знамена "белых", "красных" и "коричневых" консерваторов остается проблематичной. 150 Более того, как давно уже понял читатель, пока у оппозиции нет oQty единительной идеологии, сплотиться – задача для нее почти неразрешимая, а вокруг Жириновского – тем паче. Как посмотришь – ну, никому не по пути с Владимиром Вольфо-вичем! Может ли разделить его антимусульманский пафос евразиец Александр Проханов, проповедующий славяномусульманское единение как основу будущей Российской империи? Может ли вынести его антикоммунистическую риторику Геннадий Зюганов, официальную идеологию которого Жириновский величает "сатанинским злом", да еще вдобавок – можно ли оскорбить "патриота" ядовитее? – "запущенным в Россию с Запада"? Простит ли его либеральные шалости такой патологический враг демократии, как Игорь Шафаревич? Согласится ли с его самоубийственным "броском на Юг" умнейший из оппозиционных идеологов Сергей Кургинян? Смирится ли с его неарийским отчеством Александр Баркашов? Переварят ли его "колониальную" политическую философию ортодоксальные наследники Льва Гумилева, для которых русские лишь на одну четверть славяне, а в остальном – те же "черные"? И самое, возможно, главное: кто из этих в высшей степени амбициозных честолюбцев добровольно примет роль второго плана в "партии лидера"? Тут тысяча вопросов, ответа на которые пока нет. Положение "одинокого волка" на оппозиционном Олимпе может смешать Жириновскому все карты, и он, не сомневаюсь, это понимает. Чтобы преодолеть эту роковую политическую изоляцию, нужны меры поистине чрезвычайные. Как, например, инспирированная им в феврале 1994 г. амнистия для октябрьских мятежников. Расчет, надо полагать, был на Александра Руцкого, на то, чтобы сделать его не столько соперником, сколько важнейшим фактическим союзником. Пусть, используя свой символический авторитет и генеральские ухватки, экс-вице-президент консолидирует всю разношерстную оппозиционную публику. А там – посмотрим... Конечно, в таких комбинациях есть риск. Но, как мы уже знаем, ядерный Робин Гуд- парень рисковый... Итак, шансы на победу у Жириновского пока не стопроцентные. И все же не случайно именно с него я начал портретную галерею лидеров оппозиции и именно его портрет постарался нарисовать наиболее подробно. Думаю, что точно так же поступил бы на моем месте известный московский психиатр, президент Российской психоаналитической ассоциации Арон Белкин, написавший в своей книге о Жириновском: "Стать хозяином России – для него лишь начальный, предварительный этап. Трамплин, который позволит перейти к главному – продиктовать условия всему беспокойному, запутавшемуся в противоречиях миру и навести в нем, наконец, порядок"119. Теми же глазами смотрит на моего героя и Егор Гайдар: "Жириновский как президент – мысль апокалипсическая... Это была бы самая серьезная угроза мировой цивилизации за всю ее историю"120. Нет, он еще не президент. Но Россия и мир должны, наконец, понять, что перед ними тот самый человек, который может еще раз доиграть до конца трагический веймарский сценарий. Глава шестая "Последний солдат империи". Александр Проханов и московская "партия войны" Хочу предупредить читателя: картина, которая возникает из анализа идей и высказываний Проханова и его однопартийцев, может произвести поначалу странное, чуть л и не комическое впечатление. В Москве, однако, никто над Прохановым не смеется. Даже те, кто потешается над Жириновским. Почему? Потому что Проханов – главный редактор центрального органа российской "партии войны", своего рода "Нью-Йорк Тайме" непримиримой оппозиции (знаменитой газеты "День", после октябрьского мятежа сменившей имя на "Завтра")? Потому что он – один из самых зловещих кардиналов русского евразийства, самый, без сомнения, красноречивый в стране проповедник имперской идеи? Отчасти. Но есть и более веские причины. Он неколебимо уверен в победе оппозиции. Его проекты больше, чем проекты Жириновского, отвечают требованиям той искомой объединительной идеологии, которая сплотит все разнокалиберные партии реваншистов. И наконец, в отличие от Владимира Вольфовича, он свой человек на Олимпе оппозиции, и там он представляет ее главное течение, а не побочное русло. Кто написал для августовских путчистов 91 –го года их скандально известное "Слово к народу"? Проханов. А кто публично отрекся от "кукольного путча", когда он провалился? Тоже Проханов. Он мог изменять падшим звездам оппозиции, но отклонялся неизменно вместе с ее генеральной линией. Ни на шаг не отпуская от себя "патриотического" читателя, вел его не туда, куда тому хотелось бы пойти, но туда, куда, по мнению Проханова, идти ему следовало. Согласно знаменитому британскому философу Эдмунду Берку, это и есть исчерпывающее определение политического лидера. В Москве одно время упорно циркулировали слухи, главным образом среди бывших литературных коллег Проханова, что никакой он не вождь оппозиции, а просто человек, обремененный большой семьей, которую легче по нынешним временам прокормить, зная, где лежит ключ к сердцу – и к карману – военно-промышленного комплекса. Так ли это? Едва ли. Слишком уж серьезную для озабоченного семьянина игру затеял этот человек. 152 В склонности к эстрадным эффектам Александр Андреевич ничуть не уступает Владимиру Вольфовичу. Всегда играет на публику, обожает ее эпатировать. С годами – все больше. Только его стихия – не живое, на митинге, а печатное слово. Зато в камерных аудиториях и в интеллектуальном споре Жириновскому до него далеко. Под властью моноидеи Еще в конце 91-го он публично исповедовался в антикоммунизме, писал о "разрушении империи свирепым Интернационалом", о "белом движении, изрезанном лезвиями красного террора", о "коммунистической квазиимперии". И тут же, не переводя дыхания, признавался, что до самого Августа "патриотическое движение уповало на союз с РКП, на ее структуру, организационный опыт ее искушенных лидеров, на ее связь с рабочими и крестьянством"1. Парадокс? Но то еще были цветочки. В конце 92-го антисталинист Проханов ошеломил либеральную публику в Колумбийском университете, провозгласив себя сталинистом. В Москве антифашист Проханов шокировал либеральную прессу, объявив, что если для возрождения империи понадобится фашизм, он проголосует за фашистов. Что означают все эти парадоксы? И парадоксы ли это, эпатаж ради эпатажа? Ничуть. Просто Проханов – человек моноидеи. Обыкновенные люди могут любить свободу, стихи, природу, родину, наконец. Проханов влюблен в империю. Империя – его романтическая мечта, его страсть, его земля обетованная. И что хорошо для империи, хоть белой, хоть красной, хоть сталинской, хоть фашистской – то хорошо и для него. Правильно, законно, оправдано. Он готов простить Сталину или Муссолини все – и свирепый террор, и коварство, и манию величия – за то, что были они властелинами державы, железными государственниками. Подозреваю, что Проханову очень нравятся эпитеты, которые подбирал для него единственный пока что биограф и апологет, а также заместитель по должности Владимир Бондаренко: "великий авангардист", "герой русского национального сопротивления", "последний солдат империи". Для обоих это высший комплимент. "Уверен, – развивает его Бондаренко, – таким же он был бы и сто лет назад, верно служа ГосударюИмператору, таким он будет при любой власти... В этом смысле он не идеолог, не политик, и больший плюралист, чем все нынешние демократы"2. Ну, насчет плюрализма заместитель, кажется, пошутил. Человек моноидеи не может быть плюралистом. Разве лишь в том смысле, что ему все равно, какому императору служить – Николаю, Иосифу или Бенито. Плюрализм означает свободу, а не службу. А Проханов к идее свободы глух. Вот как бывают люди без музыкального слуха, так и у него нет слуха к свободе. Более того, он уверен, что на самом деле никакой свободы не бывает, что это выдумка врагов империи, 153 Должен признаться, что понял я это не сразу. Еще в декабре 1991 г. я вполне серьезно спорил с Прохановым. Я думал тогда, что у нас есть точка соприкосновения – величие поднимающейся изпод обломков военной империи свободной России. Ну, не может же человек желать Страх,только страх, ничего, кроме страха своей стране гибели! А никакой другой исход просто невозможен, если начнет сбываться мечта о возрождении империи. Я чувствовал себя готовым отразить любой довод, какой только мог быть против этого выдвинут, потому что опирался на многократно проверенные и давным-давно доказанные факты. Империя в конце XX века – анахронизм, мечты о ней опоздали на столетие. Разве крушение Российской империи в 1917-м было исторической случайностью, результатом германских или еврейских, или большевистских козней? И разве было случайностью крушение империи советской три поколения спустя? Нет же, конечно! Основанные на подавлении свободы, они были крепки и монолитны в свое время, но стали внутренне непрочны, неустойчивы в современном мире. Что будет, если вполне безумное на пороге третьего христианского тысячелетия намерение восстановить империю начнет осуществляться? В случае неуспеха приведет оно к гражданской войне, сеющей смерть и ненависть между русскими и украинцами, русскими и грузинами, русскими и татарами. Но еще гибельнее стал бы в этом случае успех. Он неизбежно обернется новой вспышкой глобальной ядерной конфронтации, которой истерзанная страна просто больше не выдержит. Я просил Проханова, а потом и Владимира Бондаренко объяснить, почему они не считают возможным выходить из этого страшного тоннеля, где оказалась запертой Россия, вместе с украинцами, с грузинами, с американцами, наконец? Вместе с миром, а не против него? Зачем объявлять себя наследниками царей и большевиков, когда наконец-то открылась возможность жить своим умом – без самодержавного кнута, без крови и террора? Жить с другими народами как равные с равными? Я оказался непростительно наивным, ожидая, что в ответ на мои аргументы собеседники выдвинут свои и дальше дискуссия пойдет обычным путем. Разговор, который я, точности ради, воспроизвожу по газетным публикациям, принял совершенно иное направление. "Мы с вами давнишние оппоненты, – отвечал мне Проханов. – Удивительное у вас ощущение мира как царства организованной свободы. Я ощущаю мир как непрерывную борьбу, как огромный, гигантский конфликт, в котором заложены тысячи других конфликтов. Япония нависла над русским Дальним Востоком. Политизированный ислам устремился сквозь республики Средней Азии на Нижнюю и Среднюю Волгу. Германия смотрит на Балтику, на остатки кенигс-бергских соборов. Америка по-хозяйски рассаживается в обеих [наших] столицах – в коридорах власти, в банках и военных конструкторских бюро... Ныне и Россия – не Россия, и Москва – не столица, но 154 за летящими обломками... высветляется идея Евразии, отрицающая Америку, размыкающая змеиные кольца, что захлестнули российского Лаокоона и его сыновей... Распад СССР – это наползающие враждебные континенты, сламывающие хребет Евразии. Будто тектонические могильные створки хотят сомкнуться над шестой частью суши. Мы переживаем геополитическую трагедию. Мы – опрокинутая, побеждаемая, плененная цивилизация, попавшая в петли, раскинутые цивилизацией чужой, совращенная манками, уготовленными над волчьей ямой"3. Если вы не знаете, что такое моноидея, то вот он, прекрасный образчик, перед вами. Человек не слышит вопросов, не улавливает смысла сделанных ему возражений. Словно бы погруженный в транс, от твердит свое, не столько даже мысли при этом высказывая, сколько давая выход теснящимся в его воображении видениям. Его словно бы действительно душат, ему как-будто и вправду переламывают хребет. Жизнь – трагедия. Мир полон неразрешимыми коллизиями, кругом – враги. На этом, мне кажется, и произросла имперская моноидея – на неизбывном, не подчиняющемся разуму страхе. Как смешно пошутил один из его соратников, "если у кого-то комплекс неполноценности или зависти, у Проханова свой комплекс – военно-промышленный". Но ведь и правда, бряцание оружием – хорошая защита от страха, а непроницаемые имперские границы – надежное укрытие от враждебного, со всех сторон наступающего мира. Военная империя – самая точная проекция задавленного страхом сознания. Сказав о Проханове, что он "не хочет, чтобы Россия повторила путь Византии"4, Бондаренко помог мне уловить еще одну причудливую, скажем так, особенность мироощущения нашего с ним общего героя. Сначала я подумал, что это просто неудачный образ: ну, не в XIII же веке мы, в самом деле, живем, когда за каждым кустом могла мерещиться тень завоевателя! Но потом, сверившись с многочисленными текстами, понял – нет, сказано абсолютно точно. Истории для Проханова не существует, время не значит для него ничего. Тринадцатый, девятнадцатый, двадцать первый век – какая разница? Геополитические трагедии вечны и неисчерпаемы, и не исчезают со сменой эпох враги. Они все так же непримиримы и беспощадны и так же вездесущи – не только "наползают" со стороны, но и проникают сюда, к нам, используют демократический камуфляж, который скрывает их "трансцедентную чуждость" и делает их "своими" в глазах большинства, как и то, что они ходят по той же земле5. Мне трудно разобраться, откуда идет этот страх и почему он отлился у Проханова именно в имперскую идею. Может быть, как и у Жириновского, все началось с раннего детства – родился на окраине империи, на чужой земле, которую он, русский, с болезненным упорством хотел считать своею, а взгляд на мир воспринял от старообрядцев, среди которых рос – раскольничья вера больше имеет дело с жестоким и коварным дьяволом, чем с милосердным Богом. Но объяснять, как формируются такие характеры и такое мироощущение, больше пристало психоаналитикам. Наша задача – добраться до рационального стержня прохановской моноидеи. 155 Снова приходит нам на помощь Владимир Бондаренко. Я не знаю точно, какую роль играл он в редакции газеты "День". Простого партийного пропагандиста, искренне увлеченного теориями шефа? Политко-миссара, приставленного к увлекающемуся Проханову лидерами "партии войны"? В любом случае под его пером моноидея обрастает неким подобием рациональных аргументов. Давайте вчитаемся. "Естественное право" "Еще со времен Великого Новгорода и древнего Киева живет в русском народе одержимость идеей государственности... При сменах общественных формаций, при перемене господствующих классов видоизменялась, но вновь оживала идея... Вот почему газета "День" активно публикует монархистов и коммунистов, русских предпринимателей и православных священников, эмигрантов и генералов. Это не идеологическая путаница. Это четкая и взвешенная идеология государственного самосознания. [За последний год] государственная идея у Проханова, наконец, обрела и фундаментальную основу, объединяющую все наши народы вокруг русского центра – концепцию евразийства. К этому шел Александр Проханов годами, если не десятилетиями... Да, Проханову изначально присуще имперское русское сознание, и значит – отсутствие национального эгоизма. Народы региональные, не имперские, обычно более заражены шовинизмом, ярко выраженным национальным эгоизмом. Имперское сознание означает отсутствие любых расовых комплексов. Думаю, что только в случае ликвидации у русских имперского сознания (если такое случится) мы выработаем наконецто русский национальный эгоизм, ставя интересы своего этноса выше всего остального... Я уверен, или же мы вновь сыграем роль объединителя народов, укрепившись на евразийских пространствах, или же, осознав себя народом региональным, выстроим более узкое, но и более национальноэгоистическое, может и шовинистическое, православное государство"6. Видите, какая ловкая конструкция? Хотите избавиться от русского шовинизма, зараженного "расовыми комплексами", – не посягайте на наше право иметь империю. Плохо не будет никому, включая и тех, кого мы себе подчиним. Мы ведь не то, что все другие народы, страдающие "национальным эгоизмом". Русский народ, оказывается, с младых ногтей ("со времен Великого Новгорода и древнего Киева") "одержим идеей государственности". Имперское чувство для него естественно, как дыхание. Это у других оно – порок, а у русских – добродетель. Так что, если вы нарушите его естественное право на империю, пеняйте на себя: в ответ получите, называя вещи своими именами, нацизм. Давайте все же себя перепроверим. Нам сказали: имперская политика – но без "национального эгоизма" и "расовых комплексов". Как ее представить себе реально? Не будет еврейских погромов и других разновидностей преследования инородцев. Это, конечно, большой подарок. Но ведь собирать-то империю все равно придется вопреки воле и желанию украинцев, грузин, татар Муссолини – голубь мира? 156 ч всех прочих, все равно придется ломать их сопротивление. Без тотального насилия тут ну никак не обойтись. И без "отрицания Америки", о котором походя проговорился Проханов, тоже. Не согласится же мир спокойно наблюдать, как реваншисты превращают Россию в ядерную Югославию. Короче, предстоит тяжелая кровавая конфронтация, война – как внутри страны, так и с миром. Оттого и называю я последователей Проханова, одержимых имперской идеей, московской "партией войны". Не следует, разумеется, искать каких-то серьезных документов с изложением моделей имперской политики. И Бондаренко в своих рассуждениях о национальной исключительности русского народа сказал максимум того, что мог и хотел сказать. В задачу его как заместителя излишне откровенного главного редактора входило лишь одно: прикрыть шефа от последствий его собственного неосторожного красноречия. Поэтому все, что касается практического содержания имперской идеи, придется нам, увы, восстанавливать самим по косвенным упоминаниям и случайным оговоркам. Бондаренко, правда, за собой следит. Он никогда не ляпнет, подобно Проханову, что "идея Евразии отрицает Америку". Напротив, он будет старательно доказывать прямо противоположное: идеи Проханова лишены всякой агрессивности, они чисто оборонительные, защитные, и несут они мир, а не войну. "Это идеология спасения нации, может быть, высшая из всех существующих идеологий"7. И даже еще доверительнее: "Проханов видит в евразийской идее, рожденной блестящими русскими философами в эмиграции, далее продолженной в трудах Льва Гумилева – возможность дальнейшего мирного и плодотворного объединения народов Азии и Европы... Евразийское сопротивление, инициатором которого в России стал Александр Проханов – это реальная попытка сохранить Россию как имперский организм... Его национализм – это национализм имперского человека, национализм без расового признака, без запаха крови"8. Если перевести эту публицистически взволнованную речь на язык общепринятых политических терминов, как раз и получится, что Бондаренко имеет в виду имперский национализм, но только Муссолини, а не Гитлера. По этому поводу, впрочем, и сам Проханов высказывался в беседе со мной совершенно недвусмысленно. Когда я заметил, что его план корпоративного имперского национализма напоминает программу Муссолини, он безоговорочно это подтвердил: "Да, это программа Муссолини... это программа перехода от жестких структур к мягким, пластичным. У Муссолини не было возможности прийти к демократии потому, что это все слишком быстро кончилось"9. Четверть века, в течение которых дуче правил Италией – это слишком мало? Да и демократия помянута всуе. В чем другом, но в стремлении к демократии заподозрить Муссолини никак нельзя. Он ненавидел демократию как отжившую форму политического устройства, на смену которой во всем мире идет тоталитаризм. Он гордился тем, что основал тоталитарную империю одним из первых. Но это все мелочи, интереснее другое. Зачем вообще брать Муссолини за образец? Он проиграл вчистую. Его программа привела не к возрождению великой Италии, но к полному и безоговорочному 157 провалу. Что может дать такой ориентир? А между тем, как я обнаружил, Проханов был далеко не единственным из вождей московской "партии войны", испытывающим странную тягу к этому историческому имени. Могу объяснить это только как бессознательную попытку и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Просто для этих людей расизм Гитлера чересчур одиозен. А "национализм имперского человека" Муссолини отчетливых ассоциаций не вызывает. Ненависть к Гитлеру не выветрилась еще из народной памяти. А что знает русский народ о Муссолини? Вовсе же без такой крупной фигуры обойтись нельзя, идеология требует опоры на образ Великого Учителя. Отсюда и попытки сотворить из Муссолини символ имперского национализма с человеческим, скажем так, лицом – без кровавых излишеств и расовых комплексов. Возможно, впрочем, что это наследственное. Еще эмигрантские отцы-основатели русского евразийства испытывали в свое время к Муссолини влеченье, род недуга. Его политические идеи явно их вдохновляли, в особенности, когда были созвучны их собственным. Муссолини ведь тоже провозгласил спасение нации "высшей из всех существующих идеологий". Но как, вспомним, выглядело это "человеческое лицо" вблизи? Муссолини начал с агрессии против собственного народа. Он беспощадно раздавил оппозицию, ввел свирепую цензуру, установил государственный контроль над промышленностью и профсоюзами и провозгласил корпоративное государство – под руководством фашистской партии. Когда экономика страны начала разваливаться, он попытался укрепить зашатавшуюся диктатуру союзом с Гитлером и серией агрессивных войн. В 1935 г. его армии вероломно вторглись в Эфиопию, в 1936-м – в республиканскую Испанию, в 1939-м – в Албанию, в 1940-м- в Грецию и Францию, в 1941-м –в СССР. Какое же смятение умов должно царить в сегодняшней Москве, если все это можно спокойно выдавать за эталон перехода "к мягким, пластичным структурам"! Фашизм есть фашизм. С расовыми комплексами или без них, несет он войну, а не мир, агрессию, а не оборону, гибель нации, а не ее спасение. Не бывает имперского национализма без запаха крови. Для западной публики это азбука. Москве, похоже, эту ясность понятий еще предстоит выстрадать. Поразительно, как живуча имперская идея. Два поколения спустя после того, как разгромленные империи первой "оси" сдались на милость победителя, она снова отчетливо слышна в мировой политике. Пока что, как это было в 1920-х, пробавляется ею главным образом политическая периферия, маргинальные оппозиции. Но ей этого явно недостаточно. Ее интеллектуалы пытаются осмыслить причины эпохального поражения старой евразийской "оси", ее политики готовят планы строительства новой, переходя потихоньку, по довоенному календарю, на уровень 1930-х. "Карфаген должен быть разрушен" Имперская идея, не хуже любой другой, создает поле взаимного притяжения для своих последователей. 158 Одно из таких имперских движений, кажущихся безнадежно маргинальными, сумело-таки одержать в 1979 г. решительную победу в Иране. Тегеранские муллы не умеют смотреть дальше своего узкоконфессионального горизонта. С трудом воспринимает российское ухо образцы фундаменталистской политической риторики, такие, например, как воззвание имама Хомейни: "Те, кто внимает Западу и иностранцам, грядут во тьму, а святые их – истуканы... Отвернитесь, отвергните все, что завораживает вас на Западе и умаляет ваше достоинство. Обратитесь к Востоку!"10. В Прохановском же "Дне" такие публикации появлялись регулярно. Впрочем, зря я, наверное, взялся решать за читателей "Дня". Кого-то из самых прилежных могла, наоборот, заворожить средневековая ярость антизападной риторики и проповедь ксенофобии. Хомейни ведь почти буквально повторяет неистового патриарха Иоакима, проклинавшего иностранцев и Запад в допетровских соборах Москвы! Но вот кого уж точно эти проклятья не могут устраивать, так это политический штаб нового имперского движения, европейскую "новую правую" – интеллектуальную верхушку современного западного неофашизма. Разве построишь на такой основе новую евразийскую "ось"? Как это так – "отвернуться от Запада"? Не разъединять, а сомкнуть необходимо Восток и Запад! Но – старый наш вопрос – как? На чем? На какой общей платформе могут соединиться интересы восточнйх фундаменталистов, западных неофашистов и первой среди равных – московской "партии войны"? Ведь именно эта партия и только она способна в случае успеха вернуть имперской идее реальный политический вес. Если новая "ось" не сможет опереться на разрушительный потенциал ядерной сверхдержавы, что заставит мир с нею считаться? Можно, конечно, считать, что таким цементирующим фактором служит сама сверхзадача, то самое, на чем сломали себе зубы могущественные империи старой "оси": ведь снова речь идет о грандиозном повороте истории вспять к темным векам средневековья, где не существовало бы даже самого понятия индивидуальной свободы. Но это где-то там, далеко впереди, это слишком абстрактно, чтобы служить компасом в повседневной жизни, в которой все три течения расходятся так сильно, что и рукой не дотянуться. Мусульманский фундаментализм проповедует всемирную исламскую империю. Московский реваншизм пестует идею возрождения великой русской империи. А европейской "новой правой" и та, и другая нужны лишь как материал для "оси". И все же обнаружилась точка, в которой будущие союзники могут сойтись самым естественным для каждого способом, а кстати и лозунг, так же органично объединяющий усилия всех. Нашел их признанный интеллектуальный лидер европейской "новой правой" Ален де Бенуа. Друг и единомышленник Проханова, часто гостивший в "Дне". "Евразия против Америки" – вот эта точка. "США – враг человечества, Карфаген, который надо разрушить", – вот этот лозунг11. 159 Ни малейших шансов самостоятельно подняться на политическую поверхность Вербуя европейская "новая правая", однако, не имеет. Поэтому заключить союз с Проха "ПОрТИЮ ВОИНЫ" новым, а через него и с московской "партией войны", для нее – императив, Оттого-то и зачастили в Москву де Бенуа и его ассистент, проповедник "континентальной автаркии"12 бельгиец Роберт Стойкерс. Оттого и основали они в Москве – вместе с одним из помощников Проханова Александром Дугиным – новый журнал "Элементы", именующий себя "Евразийским обозрением" и отваживающийся печатать такое, от чего и прохановские газеты воздерживались. Например, добрые слова в адрес Генриха Гиммлера и его СС. Де Бенуа и сам регулярно публикуется в России. Его подробные инструкции, по-видимому, ставят целью хоть немного образовать в национал-социалистическом духе неотесанную российскую публику, да и самих лидеров "партии войны". "Если коммунизм в России дискредитирован, а капитализм будет дискредитирован в самом ближайшем будущем, что же произойдет в России?" – спрашивает де Бенуа. И втолковывает читателю: "Здесь только национал-патриотические силы могут дать оригинальный, новый и глубокий ответ... при условии, что выйдут за рамки двух дискредитированных моделей"^. Вы не знаете, как парировать либеральные обвинения в шовинизме? Есть рецепт и на этот случай. "Когда русские национально-патриотические силы обвиняются в том, что они шовинисты, вы имеете полное основание отвечать вашим противникам, что самая шовинистическая нация – американская, поскольку они думают, что их собственная модель самая лучшая... Это самый настоящий шовинизм, доведенный до планетарных пропорций"14. Глухота к идее свободы делает его подопечных легкой добычей оппонентов. Но и эту, непреодолимую, казалось бы, для фундаменталиста трудность можно обойти. Де Бенуа дает Проханову предметный урок – учит манипулировать этим чуждым словом: "Русским патриотам нужно не отрицать самую идею свободы, узурпированную сегодня либералами, но предложить иное понимание свободы – идею свободы всего русского народа, взятого в целом. Индивидуум не может быть свободен, если не свободен народ, к которому этот индивидуум принадлежит. Именно по этой причине русские должны категорически отказаться от помощи Запада, так как смысл ее в том, чтобы осуществить отчуждение русских, русского народа от их собственной свободы"15. Именно поэтому, добавляет он, "если бы я был русским патриотом, я прекрасно мог бы стоять в одном ряду с русскими коммунистами... и никогда бы не смог встать в один ряд с русскими либерал-демократами, поскольку они хотят для России американского будущего"16. Точно так же, понимает читатель, решал подобные сложные дилеммы Йозеф Геббельс. Итак, объединительный клич найден. Подмена индивидуальной свободы "свободой нации" одинаково устраивает каждого из потенциальных членов новой евразийской Оси, при всей их разношерстности. Против "корпоративной", т.е. национал-социалистической структуры экономики никто из них не возражает. И, наконец, в том, что Кар160 раген должен быть разрушен, тоже сходятся все. Поистине, как объяснил английский единомышленник Проханова Патрик Харрингтон, "фундаменталисты самых различных народов прекрасно понимают друг друга"17. Остановка за малым: как разрушить Карфаген? Тот исторический Карфаген, которому де Бенуа уподобляет сегодняшнюю Америку, вошел в поговорку благодаря отчаянному упорству и пламенной риторике Катона Старшего. Однако, чтобы покончить с Карфагеном, понадобилось и нечто большее. В частности, понадобились для этого Идеология нового Котона... легионы могущественной Римской империи, выдержавшие три кровопролитные Пунические войны. А где разрушителям нового Карфагена взять такие легионы? И кто пожелает сегодня проливать кровь во имя их фантасмагорических планов? Ответ нетрудно предугадать. Конечно, Россия. "Если она сможет восстановить гармонию своего коллективного бытия (читай: империю. – А.Я.)... не подражая западным моделям"18. Уже сейчас, полагает де Бенуа, "чрезвычайное оживление, царящее сегодня в СССР, делает из него страну открытых возможностей"19. И прежде всего – возможности превратиться в ядерный таран, способный в четвертой Пунической войне разрушить стены нового Карфагена. Для этого, естественно, необходимы некоторые "духовно-культурные" усилия. Тем более, что после крушения коммунизма в России "в духовно-культурном плане самыми бедными и обездоленными являются сегодня отнюдь не народы Востока"20. И де Бенуа, генерал без армии в Европе, видит свою святую обязанность в духовном окормлении этого слепого гиганта. Он не сомневается, что новая имперская Россия в долгу не останется, она "покажет всем европейцам выход из ложных альтернатив, в которых они замкнулись"21. Идеология нового Катона, таким образом, ясна. Необходим теперь лишь практический план кампании. А для этого нужен уже не идеолог, а стратег, новый, если угодно, Сципион. Тут, однако, у европейских правых некоторые затруднения. Не то, чтобы кандидата в новые Сципионы вообще у них не было. Бельгиец Жан Тириар вполне на эту роль подходил. Беда лишь в том, что даже для Бенуа он, деликатно выражаясь, немножко слишком правый. Коротко говоря, покойный Тириар был человеком с нацистским прошлым, который остался этому прошлому верен. Но если для самого де Бенуа здесь и могут быть какие-то проблемы, то Проханову и Дугину такая щепетильность не по карману. И они отважно открывают первый же номер журнала "Элементы" планом новой Пунической (мировой) войны, заимствованным из книги Тири-ара "Евро-Советская империя от Владивостока до Дублина" и выносят на обложку журнала карту этой будущей империи. Книга вышла в 1981 г., но, по-видимому, показалась публикаторам нисколько не устаревшей. б Заказ 1058 161 Тириар был знающим геополитиком и опытным писателем. Беспощадный критик бывшего СССР, он предрек распад советской империи еще до начала перестройки. Вот его логика: "Не война, а мир изнуряют СССР. В сущности, Советский Союз и создан и подготовлен лишь для того, чтобы воевать. Учитывая крайнюю слабость его сельского хозяйства... он не может существовать в условиях мира"22. Поэтому "геополитика и геостратегий вынудят СССР либо создать Европу, либо перестать существовать как великая держава"^. Из-за "катехизисного характера современного коммунизма" и "умственной ограниченности" своих лидеров на создание Европы СССР оказался неспособен. Следовательно, он был обречен. ... и стратегия нового Сципиона Вообще-то, посылка Тириара допускает вовсе не два, как он постулирует, но три возможных следствия. Кроме войны и утраты статуса, военная империя может еще быть радикально реформирована, может стать гражданской великой державой. Пример любимого Тириаром Третьего Рейха, трансформированного в ФРГ, бьет, казалось бы, в глаза. И аналогичная метаморфоза послевоенной Японии тоже. Но для Тириара, как понимает читатель, этой третьей мирной альтернативы не существует, точно так же, как не существует ее для Проханова. Похоже, что это вообще родовая черта мышления фундаменталистов. Странным образом число вариантов в их сценариях никогда не превышает двух. В нашем случае – если не империя, то гибель. Что у де Бенуа на уме, у Тириара на языке. Он рассчитывает, что гибели Россия все же избежит, но не ради себя самой – он ценит ее как боевой таран, способный вышибить Америку из Евразии, изолировав, унизив и лишив статуса мировой державы. Он убежден, что Россия "унаследовала детерминизм, заботы, риск и ответственность Третьего Рейха... судьбу Германии. С геополитической точки зрения СССР является наследником Третьего Рейха"24. И поэтому "ему ничего другого не остается, как, двигаясь с востока на запад, выполнить то, что Третий Рейх не сумел проделать, двигаясь с Запада на Восток"25. Прошлое полно ошибок. Тириар сурово критикует Сталина – за "концептуальную неполноценность", но порицает и своего кумира – Гитлера. Естественно, не за зверства нацизма, "с геополитической точки зрения" такие пустяки несущественны, но за неправильную стратегию войны. "Гитлер проиграл войну не в России, он проиграл ее уже в тот день, когда согласился на испанский нейтралитет (и отказался от Гибралтара, и в дальнейшем не придавал должного значения Североафриканскому фронту). Победу Рейх должен был добывать на Средиземном море, а не на Востоке"26. План четвертой Пунической войны, предложенный Тириаром, предназначен исправить ошибки обоих диктаторов – и на этот раз окончательно добить Америку. Вот как он разворачивается. "СССР выиграет первый этап войны против США. Этот блиц-этап будет напо 162 линать наступление немцев в мае – июне 1940 г., а также молниеносное продвижение японцев в течение первых месяцев войны на Тихом океане. Ближайшими целями русского наступления будут захват Гибралтарского пролива, затопленной или разрушенной Англии – единственного надежного союзника Вашингтона, и Суэцкого канала... После достижения этих целей начнется война на износ, которую СССР не сможет выиграть без активной поддержки промышленности и населения Западной Европы"27. Однако, СССР не получит такой поддержки, "если захочет навязать Европе свой порядок и повторит ошибку Гитлера, создавшего немецкую Европу. Хозяева Кремля стоят перед историческим выбором между созданием Европы русской или Европы советской. Советская Европа-это Европа интегрированная, русская Европа – это Европа оккупированная"28. Но что, в сущности, выбирать, если вывод очевиден? "СССР выиграет затяжную войну, если создаст настоящую, хорошо интегрированную Евро-Советскую империю, которая будет простираться от Владивостока до Дублина и Рейкьявика"29. Вот и все. На бумаге новый Карфаген уже разрушен. Осталось выполнить план. За работу, товарищи! А работа непростая: железом и кровью возродить империю, способную зажать в своих тисках оба континента. Вот зачем европейской "правой" нужен Проханов. Вот зачем соблазняют они его видением грандиозной, небывалой евразийской державы. Но они, в отличие от него, не Умрем за Гибралтар? эпатируют публику. Там, где он экзальтирован, они смертельно серьезны. То, что для него романтическая греза, для них предмет точного и жесткого планирования. Они угадали его главную слабость. Естественно, что Россия гражданская, не имперская, ориентированная на интересы собственного народа, им ни к чему. Такая Россия не сможет и не захочет таскать для них из огня каштаны, исполняя чуждую ей миссию. Зачем России Гибралтарский пролив или Суэцкий канал? И с Америкой ей тоже делить нечего. Свободная Россия преспокойно уживется с ней на одной планете – как равная с равной. Для европейских фашистов такая Россия была бы крушением последней надежды. Они не только дразнят и соблазняют, и подстрекают Проханова, играя на его романтической одержимости идеей империи и на его глухоте к идее свободы. Они его вербуют, они дают ему задание – любой ценой превратить Россию в боевой таран, в ядерный кулак, в пушечное мясо, пригодное для захвата Гибралтара. Убедить русскую "патриотическую" интеллигенцию, что старое, традиционное противостояние России и Запада, на котором она выросла, отжило свой век, что не разговоры надо разговаривать, а идти войной на новый Карфаген. 163 Александра Дугина, бывшего члена "Памяти", а ныне главного редактора "Элементов", де Бенуа уже нанял. Дугин уже говорит голосом Тириара: "Европа вместе с Россией против Америки... Понятия "Запад" в нашей концепции не существует. Европа здесь – геополитическая антитеза Западу. Европа как континентальная сила, как традиционный конгломерат этносов противопоставляется Америке как могущественнейшей ипостаси космополитической, вненациональной цивилизации"30. Дугин уже декларирует, что "за сохранение нашей империи, за свободную Евразию надо сражаться и умирать"31. А Проханов? Он тоже готов послать своих детей умирать за Суэц-кий канал и разрушение Карфагена? Он тоже принял слегка перефразированный римский постулат, вдохновляющий Дугина: пусть погибнет Россия, но стоит империя?.. Глава седьмая Национал-большевики. Александр Стерлигов и Геннадий Зюганов И по внешности, и по характеру, и, должно быть, по вкусам люди эти – антиподы. Лед и пламень, как говорил Пушкин. Если принять эту метафору, лед представляет в нашей паре, несомненно, Зюганов. Медлительный, невозмутимый, холодноватый. Рядом с ним Стерлигов – легкий, щеголеватый, хлестаковского склада – выглядит удачником, человеком, который успеха в жизни всегда добивался играючи. Молодого читателя может смутить, что два абсолютно несопоставимых по нынешним своим весовым категориям персонажа представлены здесь в связке. От сегодняшнего Стерлигова, лидера заштатного Русского Собора, которого даже на собственной его территории резво обходит какой-нибудь Юрий Скоков, до сегодняшнего Зюганова, солидного думца, всерьез лелеющего президентские претензии и уже давно входящего в первую десятку самых влиятельных российских политиков, – как до луны. Этому читателю я напомню, что еще летом 92-го связка Стерлигова с Зюгановым вызвала бы не меньшее недоумение – только по причине прямо противоположной. Ибо как раз Стерлигов был тогда человеком на белом коне, самым многообещающим, казалось, лидером "непримиримой" оппозиции. А Зюганов – куда ему, он был лишь одним из многих отставных партийных бюрократов, мельтешивших в ту пору на дальних задворках российской политики. Оттого и сопредседательствовал он в Русском Соборе и во Фронте национального спасения, что отчаянно пытался хоть как-то вынырнуть на поверхность. Лишь теперь, задним числом, знаем мы, что ему это удалось. А чем хуже Стерлигов? Кто сказал, что это не удастся ему? История коварна, и поэтому не стоит в разгаре смуты списывать в музей восковых фигур вчерашних вождей: кто знает, когда и как удастся им снова выплыть? В сегодняшнем респектабельном Зюганове нелегко распознать того яростного вождя "непримиримых", идеи которого ничуть не отличались от взглядов Стерлигова. Но тем более, значит, опасно забывать: как бы ни играла судьба со Стерлиговым, дело его живет. Зюганов, как и большинство профессиональных партийных чиновников брежневской эры, из крестьян. Стерлигов – персонаж столичный. 165 Только крайняя нужда могла свести и сделать единомышленниками элегантного генерала КГБ и степенного крестьянского сына из орловской глубинки, дослужившегося к пятому десятку до поста члена Политбюро Российской коммунистической партии – уже после того, как оба выпали из политической тележки. Однако есть между ними и глубокое внутреннее родство. В отличие от Жириновского или Проханова, заведомых аутсайдеров, вошедших в высокую политику, собственно ниоткуда, из безликой массы населения империи, Зюганов со Стерлиговым представляют слой, который по-английски называется "ultimate insiders". Они – люди системы. Оба выросли в высокой политике. Или, если угодно, в атмосфере интриг и бюрократической конспирации, которая сходила за политику в советской Москве. Идеи, вдохновляющие Жириновского и Проханова, – идет ли речь о российских танках на берегах Индийского океана или об Америке, вышвырнутой из Евразии, – смелы, масштабны и даже, если хотите, романтичны. В чем-в чем, но в бесцветности их не упрекнешь. В противоположность им идеи героев этой главы отражают лишь их угрюмое бюрократическое прошлое. В них и следа нет эмоциональной одержимости Проханова или динамичного авантюризма Жириновского. Зато есть ядовитый конспиративный дух, канцелярская мстительность и чиновничий цинизм того слоя, в котором сделали они свои карьеры. Оба вышли из старого мира, и от обоих веет всеми ароматами старых коридоров власти. Вот почему нам интересна эта связка. Она приблизит к нам психологию вчерашней элиты, рвущейся на авансцену сегодняшней политики. Сошлись они в феврале 1992 г. в Оргкомитете Русского национального собора, объединительной "патриотической" организации, с большой помпой, как помнит читатель, возвестившей городу и миру, Русский Собор что ей удалось "огромное национальное достижение – стратегический союз красных и белых"1. Как мы уже знаем, в личном плане никакого союза у Стерлигова с Зюгановым не получилось. Уже к осени 92-го разругались они насмерть. Это, впрочем, лишь доказывает, что оба – прирожденные лидеры и никому не позволят оттеснить себя на вторые роли. Став лидером Российской коммунистической партии и сопредседателем Фронта национального спасения, Зюганов переиграл Стерлигова. Но покуда длился их медовый месяц, он видел в стерлиговском "национальном достижении" большой, можно сказать, всемирный смысл. "Наша объединительная оппозиция, – говорил он еще летом 1992-го, – сложилась только потому, что и красные и белые прекрасно понимают, что последняя трагедия России превратится во вселенский апокалипсис"2. Циник усмотрел бы во всей этой затее с примирением непримиримого лишь оппортунистическую уловку бывших коммунистов, оставшихся не у дел и пытающихся пристроиться под "красно-белым" зонтиком. Куда-то же приткнуться им надо было. В конце концов, обоим только чуть за пятьдесят, оба полны еще энергии и амбиций, оба привыкли к крупномасштабному руководству. И никакой другой пер 166 спективы эти амбиции удовлетворить, кроме как возглавить "патриотическое" движение, у обоих нет. В пользу цинической версии говорило бы и то обстоятельство, что никаким "преодолением исторического раскола", как рекламировал свой Русский Собор Стерлигов, никаким "стратегическим союзом" на самом деле и не пахло. Одни слова, одни попытки выдать желаемое за действительное. "Перебежчик" Илья Константинов, например, уж на что был заинтересован в повышении акций оппозиции, но и он помпезные заявления Стерлигова категорически опровергал: "Тот блок оппозиционных сил, который мы сейчас имеем, создан по тактическим соображениям – подчеркиваю – именно по тактическим"3. Я понимаю Константинова. Действительно, можно было утонуть в массе конкретных вопросов, по которым "патриотам" просто невозможно было договориться с коммунистами. "Я изучал, – говорит Константинов, – программные документы всех движений объединенной оппозиции, и как только заглядываешь в те части программы, где речь идет о долгосрочных мерах, сразу обнаруживаешь противоречивые подходы. Нужна ли приватизация? Если нужна, то какая? Допустима ли частная собственность? Если допустима, то какова ее доля? Какая политическая форма государства предпочтительнее – республика или монархия? Если республика, то президентская или парламентская, если монархия, то конституционая или нет?"4. Какой уж там "стратегический союз", когда так прямо "белые" и декларируют: "Мы садимся сейчас за один стол и участвуем в одних акциях не потому, что нам этого хочется, а потому, что иначе нельзя избавиться от антинародного и антинационального режима"!5 Как видим, версия циника как-будто подтверждается. И все же я думаю, что прав он был бы только отчасти. На самом деле все намного сложней. Номенклатурный бунт Ни Зюганов, ни Стерлигов, собственно, и не были марксистами, то есть "красными" в точном значении этого слова. Зюганов признался мне в октябре 91 –го, когда мы с ним долго и, как мне тогда казалось, откровенно беседовали в подвале "Независимой газеты", что у него в брежневские времена были очень серьезные неприятности идеологического свойства. Его даже исключали однажды из партии. Стерлигов тоже, надо думать, не от хорошей жизни уволился из КГБ и перешел на административную работу в Совет Министров. Оставались бы у него в родимом ведомстве виды на продвижение, едва ли он махнув бы на них рукой. Короче говоря, еще в старой советской системе оба довольно рано достигли потолка и вполне отчетливо осознали, что дальше – или, точнее, выше – ровно ничего им не светит. И не засветит, если не произойдет какой-то капитальной перетряски, которая одним ударом вышибет вон их засидевшееся и разучившееся ловить мышей начальство – и откроет им путь наверх. А еще короче – они тоже были своего рода бунтовщиками, бюрократическими, так сказать, диссидентами. Конечно, они никогда не вступили бы в конфронтацию с руководством и тем более не пошли 167 бы в тюрьму из-за каких-нибудь прав человека или хотя бы "социализма с человеческим лицом", как поступали настоящие диссиденты. В выборе между конституцией и севрюжиной с хреном они безоговорочно предпочитали севрюжину. Но и ее одной было им мало. Не только бунтарские действия, но и мысли тоже непременно требуют какого-то идеологического обоснования. Надо же как-то объяснять хотя бы жене и друзьям, самому себе, наконец, почему эта система, выпестовавшая тебя и сообщившая тебе первоначальное ускорение, стала вдруг нехороша. Рядовой обыватель может в таких обстоятельствах к высоким обобщениям и не подниматься. Он скажет: вот как мне не повезло, попались тупые, обленившиеся начальники. Люди же ранга Стерлигова или Зюганова удовлетвориться таким объяснением не могли. Хотя бы по долгу службы оба обязаны были внимательно наблюдать за происходящим, а значит, не могли не знать, что их маленькая личная драма повторяется повсеместно, перерастая в драму политическую, государственную. С высоты их положения нельзя было не видеть, что дело не в плохих начальниках, а в системе. Она загнивала на их глазах, превращалась в политическое болото, постепенно засасывавшее все живое вокруг. Она была с головы до ног неестественна, неорганична, протезна. Но чтобы ее отвергнуть, нужно было противопоставить ей чтото другое. Где, однако, могли искать это "что-то" высокие чиновники этой самой системы? Уж не в тех ли либеральных западнических идеалах, которые вдохновляли вольных диссидентов и вообще интеллигентную публику? Нет, это все для них было чужое, опасное, враждебное. Уж во всяком случае – по ту сторону от севрюжины с хреном. "Мы пойдем третьим путем" Если посмотреть надело с этой стороны, легко понять, что выбора у них на самом деле никакого не было. Только в "патриотическом" движении могли эти люди найти идеологическую опору. И если они действительно к нему присоединились, то произойти это должно было давно, еще в брежневские времена6. Только оно открывало перед ними третий путь – между марксизмом и демократией. И только на этом пути можно было, с одной стороны, убрать с дороги осточертевшее ортодоксальное начальство, а с другой – оставить в целости ту иерархическую авторитарную структуру власти, в которой чувствовали они себя, как рыба в воде. И не так уж много, могло им тогда казаться, для этого требовалось. Всего лишь убедить свое номенклатурное окружение, что в его собственных интересах возродить родной отечественный авторитаризм прежде, чем чуждая им демократическая идея овладеет массами. Что лучше "сверху" освободиться от антипатриотического марксизма, заодно с опостылевшим партийным руководством, нежели ждать подъема демократической волны "снизу", которая всю систему просто разнесет. Если и была в такой операции сложность – могли они тогда думать – то скорее идеологическая, пропагандистская, то есть как раз по их части. Так вывернуть, перекрасить, переодеть отечественную 168 авторитарную традицию, чтобы она стала казаться воплощением "исгинно русской" демократии и гуманизма. Чтобы царская автократия выглядела отныне не глухой бюрократической казармой, какой увековечила ее классическая русская литература, но светлым прибежищем свободы и высокого патриотизма. Конечно, спорить с русскими классиками было трудновато. С Герценом, например, который однажды описал императорский двор как корабль, плывущий по поверхности океана и никак не связанный с обитателями глубин, за исключением того, что он их пожирал. Ну как, скажите, выдать такую картинку за списанный с натуры портрет отечественной демократии? Но наши начинающие национал-большевики бесстрашно принялись за дело, полные энтузиазма – и, разумеется, презрения к собственному народу, глубоко одурачивать который им было не впервой. А вот политическую сложность, которая их подстерегала, они, кажется, недооценили. Не успев встать на ноги, национал-большевизм встретил жесткое сопротивление сверху. Партийное начальство чувствовало себя вполне уютно со своим "социалистическим выбором". И никаких посягательств на него не допускало. Как запоздало жалуется Стерлигов, "за симпатии к идеям третьего пути расстреливали, сажали в лагеря, исключали из партии, снимали с работы"7. И снизу пошло сопротивление. Те, кого этот бывший высокопоставленный жандарм сам же в эти лагеря сажал, вся ненавистная ему не меньше, чем начальство, либеральная интеллигенция, ни о каком "третьем пути" слушать не хотела и продолжала верить, что, как провидчески писал столетие назад Герцен, "без западной мысли наш будущий собор остался бы при одном фундаменте"8. Этого двойного сопротивления новоявленным национал-большевикам было не одолеть. Брежневская, а затем и горбачевская система их отторгла. Единственным утешением, которое у них оставалось, было сказать жене, друзьям и самим себе, что их совесть чиста. Не они предали родную партию, а она предала их-и родину. Так что циник, подозревающий их, коммунистов с большим партийным стажем, в беспринципном оппортунизме, был бы неправ, Оппортунистами они как раз были высоко принципиальными. И "красно-белыми" стали задолго до того, как это оказалось модно и безопасно. У Стерлигова и у Зюганова был, в отличие от "патриотов", большой политический и административный опыт. Они достаточно пошатались по коридорам власти. И большевистская закалка, как бы ни хотелось им от нее откреститься, тоже в них сильна. Не нужно было объяснять им, что выработка Тех же щей, да пожиже влей единой идеологической платформы "непримиримой оппозиции" потребует времени. Власть же надо было брать немедленно, покуда она, как им казалось, валяется под ногами. Потому-то и поторопились они провозгласить "стратегический союз". Чисто по-ленински объяснил это поспешное решение Зюганов: "Мы обязаны отложить идейные разногласия на потом и прежде всего добиться избрания правительства народного доверия"9. Другими словами, берите власть, пока не поздно, и "только потом решайте все остальные вопросы"10, Многих интеллигентных "патриотов" шокировала такая откровенная беспринципность. Им все-таки нужно было хотя бы для самих себя 169 прояснить позиции. Во имя чего брать власть? И что с ней делать, когда мы ее возьмем? Никакого "потом", справедливо опасались они, не будет. Первые же политические декреты определят курс новой власти, а далее любое отступление от него будет чревато такой дракой между "красными" и "белыми", не говоря уже о "коричневых", внутри нового правительства, которая неминуемо обернется самоубийством и для него, и вообще для страны. Так что не одному Константинову хотелось считать коалицию исключительно тактической и временной . Можно себе представить, как раздражало лидеров это интеллигентское чистоплюйство, однако они старались сохранять терпение. "Слов нет, нам следует говорить о стратегических разногласиях внутри оппозиции, но не следует, придя к власти, торопиться их решать, – мягко поучал Стерлигов. – Если у нас есть согласие о первоочередных мерах, мы в первую очередь и должны ими заняться и, стало быть, вне зависимости от партийных пристрастий, должны на определенное время законсервировать те социальные институты, которые немедленно докажут свою жизнеспособность"11. Логика у национал-большевиков, что в брежневские, что в послеав-густовские времена, была одна: спихнуть начальство и занять его место. А "социальные институты" –другими словами, систему, в которой они знали все ходы и выходы – трогать совершенно необязательно Но нельзя же вождям открыто признаваться, что они планируют новую перестройку "под себя"! Под их своекорыстную логику было подведено хитрое идейное обоснование. "Ни сейчас, ни в ближайшие годы Россия не в состоянии выбрать модель ее будущего государственного и экономического устройства. Семьдесят лет ей вдалбливали интернационалистские коммунистические ценности, а теперь вот уже семь лет насаждают в ней космополитические демократические идеалы. Наше общество засорено чуждыми ему понятиями и представлениями, и потому никакие референдумы истинных интересов народа не выявят". И вывод: "Любые радикальные реформы в переходный период необходимо запретить"12. Если читателю эти глубокомысленные рассуждения кажутся хотя бы отчасти резонными, то пусть он перенесется мысленно в послевоенную, еще не успевшую прийти в себя Германию. Впрочем, нет, Германия – слишком "западная" страна для нашего сравнения. Возьмем лучше разбомбленную Японию1945-1948 гг. – ничего "восточное" просто не бывает. И вот раздается требование запретить любые радикальные реформы и законсервировать старую систему, которая привела ее к тотальному поражению. Японскому народу, видите ли, две тысячи лет "вдалбливали" изоляционистские и милитаристские ценности, а теперь вот уже три года насаждают в нем вообще неизвестно что! Разве даже нам, вчуже, не ясно, что в этом случае Япония никогда не стала бы той страной, какой знаем мы ее сегодня? Разве не очевидно, что если и были в Японии и уж тем более в Германии политики, выступавшие с подобными проектами, то даже имена их давно забыты? Общественное мнение отвергло их сразу, сочтя либо безумцами, либо карьеристами, ослепленными жаждой власти. А таких людей нигде, кроме России, никто не принимает всерьез... Переходный период с сохранением важнейших элементов систе 470 мы, сковавшей страну по рукам и ногам, и без "радикальных реформ", развязывающих эти путы – это что-то вроде жареного льда. Выполните эти условия национал-большевизма – и система, покачавшись недолго, просто вернется туда, где была. Только на месте Андропова окажется какой-нибудь Стерлигов, а на месте Брежнева – Зюганов. Вот и вся перестройка. Стоило ли ради этого России мучиться смертной мукой? Чтобы наш анализ не показался слишком поверхностным, поговорим все же под"ПерВООЧереДНЫе Робнее о позитивной программе национал-большевизма. Хотя бы о тех "перво-мерЫ" очередных мерах", ради которых его вожди готовы были "отложить свои идейные споры на потом". Предположим, что "правительство народного доверия" действительно заняло подобающие ему кабинеты и приступило к работе. Как же оно действует? И что получается в результате? Проблемы – все те же. Инфляция, которая, подобно раковой опухоли, пожирает самую способность страны заниматься экономической деятельностью и вдобавок ежеминутно грозит перейти в гибельную гиперинфляцию. Многомиллиардный иностранный долг, который ведь надо каждый месяц выплачивать, чтобы не оказаться изгоем в мировом сообществе. И экономическая депрессия. И угроза массовой безработицы. И забастовки. Словом, что перечислять – головная боль существующего правительства всем хорошо известна. Разве что прибавится центробежный марш автономий и регионов. Ведь побегут же все из России, как побежали после большевистского переворота в октябре 1917-го. Естественно было бы для национал-большевиков действовать по старым фамильным рецептам, тем более, что и проблемы во многом совпадают. Как выходили из своего трудного положения большевики? Они отказались платить царские долги, чем на долгие годы обрекли страну на международную изоляцию и гонку вооружений; кровавым террором остановили марш разбегающихся регионов; бесцеремонно ограбили подавляющее большинство населения страны, ее стомиллионное крестьянство, и за счет его крови и разорения одолели экономический спад. В конечном счете они создали насквозь милитаризованную, приспособленную для войны, а не для мирной жизни, индустриальную систему, того самого искусственного, протезного монстра, против которого Зюганов со Стерлиговым и бунтовали. Впрочем, ни из чего не следует, что эта перспектива способна их устрашить. Поэтому поставим вопрос по-другому: что из этих рецептов может реально использовать "краснобелое" правительство? У него ведь нет старого стомиллионного крестьянства, чтобы снова спустить с него шкуру. И нет старой Красной Армии, чтобы силой навязать свою власть разбежавшимся республикам. Остается не так уж много."Навести порядок" в ценах, вернув тем самым страну в эпоху голодных очередей, пустых магазинов и бушующего черного рынка. Да, еще отказаться платить внешние долги. Но сейчас все-таки не 1917-й, Запад не разделен на воюющие группировки, судьба россий 171 ской демократии важна для него первостепенно, и ключ к ней в его руках. Разрыв в этой ситуации с Западом означал бы стократное усугубление кризиса.И уже не изоляция и гонка вооружений, как в прошлом, стала бы следствием, а тот самый "Вселенский апокалипсис", который сам Зюганов неосторожно упомянул в одном интервью. У Сталина, по крайней мере, было зерно, которое он мог выбрасывать на мировой рынок по демпинговым ценам, вымаривая голодом собственное крестьянство. У Брежнева была нефть, на которой его режим мог паразитировать десятилетиями. У "красно-белого" правительства не будет ни того, ни другого. Даже запасного фонда для стабилизации российской валюты не будет у него, как только оттолкнет оно Запад. Ничего на самом деле не будет, кроме амбиций и ядерных ракет. Так что же в итоге? Хроническая африканская нищета с единственной альтернативой – либо окончательно развалиться на составные части, превратившись в ядерную Югославию, либо, интег-рировавшись по фашистскому сценарию Жириновского, трансформироваться в ядерную Уганду и промышлять шантажом богатых стран Запада. Можете вы себе представить большее унижение для России ? Все это, однако,, сейчас уже история, хоть ФУНКЦИЯ и ^WBHW. и "стратегический союз", и 7 ^ "первоочередные меры". Подталкивая оп-СОВременнОГО позицию к немедленному взятию власти, мрп^пш.пкзпмгмп национал-большевики оказывали ей меднеооольшев зм дежью услугу, что и засвидетельствовало годом позже сокрушительное поражение октябрьского мятежа. Так не слишком ли велика честь для обанкротившихся политиков – подробно рассматривать их неосуществившиеся намерения и планы ? Найдут они в себе силы для нового захода – вот тогда и поговорим. Что ж, с этим можно было бы согласиться, если бы речь шла только о политике одной из оппозиционных группировок. Но национал-большевики интересны для нас вовсе не как политики. Действительно интересны и опасны они как пропагандисты психологической войны. В этом деле они профессионалы. Десятилетиями специализировались они на борьбе с западническими идеями либеральной интеллигенции. Они знают свой предмет и умеют разрушать – в особенности в эпицентре цивилизационного землетрясения. И уж эту-то роль выполняют ^ исправно, независимо ни от какой политической конъюнктуры. Функция национал-большевизма на современном этапе русской истории, как я ее вижу, состоит в том, чтобы, взяв российскую интеллигенцию на испуг, разрушить ее традиционную западническую ориентацию. Еще в брежневские времена, когда было для них первостепенно важно выработать общий язык для "красных" и "белых", попытались они реанимировать старый скомпрометированный в глазах интеллигенции "коричневый" миф о жидо-масонском заговоре против России, переформулировав его в новый "красно-белый" миф о заговоре западных спецслужб. Слишком мала сегодня аудитория, которую можно пронять легендами о "сионских мудрецах" и прочим репертуаром дремучей "Памяти". Совсем другое дело – реально существую-172 щие спецслужбы, на которые проецируется недавнее всемогущество отечественного КГБ. Что такое власть спецслужб, знает и самый непросвещенный человек в России. Так почему бы не постараться сделать "агента влияния" современным эквивалентом "врага народа"? Этот миф дал толчок к рождению новых, а те, в свою очередь, обросли новейшими... В результате составился целый свод, который, экономя силы читателя, я постараюсь изложить в максимально сжатой форме. – Запад не может жить на одной планете с Россией как "великой и единой державой"13, являющейся к тому же "стержнем геополитического евразийского пространства"14; – поэтому он поставил перед собой цель "уничтожить российскую государственность и культуру, навязать стране не свойственный ей образ жизни"15; – он реализует – и даже частично реализовал – свой замысел с помощью глобальной сети хорошо законспирированных спецслужб, руководствующихся "концепцией разрушения"16; – спецслужбы насадили в Кремле послеавгустовский режим, который может рассматриваться не иначе как оккупационный; – поэтому непримиримая оппозиция ему становится священным долгом всех русских патриотов; – это национально-освободительное движение призвано установить в России "свойственный ей образ жизни" и политический строй, принципиально отличный от "чуждой нам западной демократии", "позволяющей получать властные мандаты тем, кто ловчее других орудует языком и имеет мощную поддержку в прессе"17; – Россия, а вовсе не Запад, является родиной "народной", т.е. подлинной демократии, вероломно замолчанной отечественной классикой и западной историографией; – возрождение России (это как бы шпиль, венчающий всю сложную постройку) возможно лишь под знаменем тотальной борьбы с Западом и агентами его влияния внутри страны. Все эти мифы в совокупности и составляют "третий путь" – пропагандистское ядро современного национал-большевизма, альтернативу как коммунистическому интернационализму, так и космополитической демократии. В очень еще сырой, можно сказать, черновой форме весь этот мифологический набор был уже представлен в "Слове к народу", с которого начали путчисты в августе 1991 года. Ошибается тот, кто думает, что в случае их победы восторжествовала бы идея коммунистического реванша. В действительности мятежники расчищали дорогу для идеологии "третьего пути" и ее пророков. Я понимаю, что трудно внушить не только западному читателю, но и многим трезво-мыслящим людям в России серьезное отношение к национал-большевистской пропаганде.Такая наивность, такая откровенная чепуха – даже несолидно с нею Стоит ли с ними спорить? спорить, тем более ее опасаться. В нормальных обстоятельствах так же, наверное, думал бы и я. Дело, однако в том, что обстоятельства 173 сегодня ненормальны, и не только в том тривиальном, бытовом смысле, какой чаще всего вкладывается в эти слова. Если вспомнить, монументальные попытки поссорить русскую интеллигенцию с Западом уже дважды предпринимались в современной истории России. Во времена "официальной народности" при Николае 1 и снова – столетие спустя, во времена "космополитической" кампании при Сталине. Но ни в первый, ни во второй раз цель не была достигнута, хотя все средства, способные изменить настроения в обществе, были пущены вход. Но момент был выбран неподходящий. Не было, в наших терминах, веймарской ситуации. Традиции, опиравшиеся на мощный монолитный фундамент имперской цивилизации, не поддались. Сейчас – иное. Сейчас Россия переживает не просто ломку – распад вековой имперской цивилизации и связанный с ним глубочайший кризис всех традиционных ценностей. Интеллигенция оказалась в эпицентре бури. Почва вздыблена, незыблемые ценности, выработанные многими поколениями на протяжении столетий, вымываются. Никогда еще она не была так растеряна, неуверенна, уязвима. В особенности – молодежь. Если когда-нибудь было время сломать, наконец, традиционную приверженность русской интеллигенции к западным, т.е. либерально-демократическим ценностям, время это – сегодня. Вот почему третья по счету попытка разрушить ее вековую европейскую ориентацию, предпринимаемая сегодня националбольшевиками, представляется мне такой опасной. Весь литературный антураж "третьего пути" мы, конечно, сейчас не осилим. Ограничимся лишь тем вкладом, который внесли в него наши герои. "Патриотическое" издательство "Палея" специализировалось на серии брошюр под общим названием "Жизнь замечательных россиян", задуманной как современные жития святых. Святые эти особого чина: и Зюганов, и Стерлигов попали в их число, а вот Андрей Сахаров – нет. Тот, кому это Ностальгия бывшего жандарма показалось бы непонятным, мог получить разъяснения от самого Стерлигова прямо в тексте его "Жития". "Ретивый правозащитник Сахаров так прямо и предлагал – либо сбросить на Союз несколько изобретенных им водородных бомб, либо превратить весь евразийский материк в сырьево-трудовую колонию, которая обеспечивала бы жизнь "избранных" там, за океаном. Великий гуманист, что ни говори – недаром его высоко ценили и в Вашингтоне, и в Тель-Авиве"18. Одного этого абзаца достаточно, чтобы не оставалось ни малейшего сомнения: "святой" этот – нераскаявшийся жандарм. Можно, в отличие от большинства людей в стране и в мире, не чтить Сахарова как праведника, можно не соглашаться с его мыслями и действиями – на то и свобода мнений. Но эти абсурдные обвинения, сам этот лающий тон – все с головой выдает причастность автора к организации, обязанной по долгу службы преследовать и пытать Сахарова. Так что ностальгические пассажи Стерлигова – вроде того, что "КГБ ошельмовали"19 или "во времена Андропова мы, сотрудники КГБ, за 174 щищали народ от преступников"20 – выглядят в этом смысле явным перебором. Вместе с другими комментариями, разбросанными в "Житии", это замечание наглядно свидетельствует, что Александр Николаевич Стерлигов, оказавшись в лидерах Русского Собора и претендуя на первые роли в России в качестве лидера, полностью сохранил жандармскую ментальность. Намек на "избранных" в Вашингтоне и Тель-Авиве, которым якобы служил Сахаров, направлен, конечно же, против евреев. Стерлигов, однако, не колеблется отлучать от лика России и единокровных соотечественников: "Русский – без национальной души, без веры предков, о таких Достоевский говорил "не православный не может быть русским". А уж прямо служащий Антихристу тем более"21. Легко представить, какой страной станет Россия, следуя "третьим путем". Но каков молодец! Посвятив лучшие годы жизни политическому сыску, сделав карьеру в организации, которая на протяжении десятилетий растлевала и коррумпировала православную церковь – теперь, не моргнув глазом, берет на себя роль борца с Антихристом и защитника "веры предков"! Плохи были бы дела нового национал-большевистского мифа, если бы творили его только люди, вроде Стерлигова. Они компрометировали бы его одним своим присутствием. Но дело спасают другие лидеры движения. Зюганов и тем более "перебежчики" – Михаил Астафьев или Второе издание мифа XX века Сергей Бабурин – выглядят на фоне Стерлигова просто космополитами. Они не опускаются ни до вульгарного антисемитизма, ни до кощунственно-опереточной "борьбы с Антихристом". Ни при каких обстоятельствах, я думаю, они не стали бы тревожить память Сахарова саморазоблачительными обвинениями. Да и не нужна им, по правде говоря, эта "коричневая" примесь. Новый миф прекрасно выстраивается из двух легенд: старой "красной" (об агрессивном западном империализме) и новой "белой" (о предательском партийном начальстве, вступившем в преступный сговор с коварными западными спецслужбами). Представляя народу одну из первых редакций нового мифа, Геннадий Зюганов начинает издалека. Оказывается, еще "в середине 60-х гг. за океаном была сформулирована доктрина, которая не называлась ни "перестройкой", ни "радикальными реформами", нет; это была программа разрушения СССР, великой и единой державы изнутри"22. Ясно, что реализовать эту "концепцию разрушения"23, сидя там, за океаном, спецслужбы не могли. Нужен был рычаг в Кремле. Но какой? Не зашлешь же резидентов на высшие посты великой и единой державы. Не допустят этого Стерлигов и его коллеги. Но западным интриганам повезло. Резидентура сложилась сама по себе, и вот как это произошло: "Когда у нас партийное руководство стало стареть и дряхлеть, вокруг Брежнева и всей его компании появилось очень мно 175 го прилипал... тот же Арбатов, тот же Яковлев"24. Естественно, "на этих дрожжах всходило новое племя угодливых компрадоров, которые, по сути дела, вкусив с западного стола, предали национально-государственные интересы"25. Предатели верно служили "тем, кто сформировал концепцию разрушения"26. Прекрасно понимая, что "нашу страну нельзя разрушить, не уничтожив КПСС"27, они сделали все, чтобы поставить во главе партии своего человека, такого же угодливого компрадора, как они сами. И преуспели в этом. "Таким вот главным агентом влияния, президентом-резидентом оказался, к несчастью, Горбачев. Внешне привлекательный, а по сути аморальный и подлый... единственный в мире Нобелевский лауреат, который подпалил собственную державу"28. Тут, правда, в плавном течении повествования обнаруживается у Зюганова некоторый провал. Как же все-таки удалось "прилипалам" протолкнуть на самый верх партийной иерархии такого "президента-резидента"? Как допустил такое беззаветно боровшийся с преступниками Андропов? Мало того, сам же первый этому способствовал? Ну хорошо, допустим, Андропов был болен, а "Брежнев и вся его компания" утратили бдительность по дряхлости. Бывает. Но тогда уж вовсе непонятно, куда смотрели Стерлигов и его братья-чекисты? Онито были в расцвете всех своих жандармских сил! Чего же они стоили, если не смогли разоблачить такой заговор? В своей версии мифа это скользкое место пытается прикрыть сам Стерлигов. Он беседует с журналистом и получает от него удобнейший пас: "Александр Николаевич, я понимаю, что в госбезопасности уже при Андропове работали люди компетентные – не побоюсь этого слова: интеллектуалы. Так что же, неужели аналитики из вашего бывшего ведомства не могли просчитать еще в 85-86 гг., к чему, в какую пропасть ведет нас Горбачев со своим проамериканским окружением? Неужто не знали они о масонской начинке всех этих Яковлевых, Арбатовых, Шеварднадзе?" Только кажется, что это вопрос на засыпку. Ответу Стерлигова готов: "Беда не в некомпетентности органов безопасности. Дело гораздо сложнее. Ни ЦК, ни тем более Совмин важнейшей информации от этого ведомства не получали, ибо – Комитет Госбезопасности был подчинен непосредственно – и только – генсеку КПСС"29. Иначе говоря, писать-то они доносы писали, но получается, что на собственную голову. Однако и здесь не все вяжется. Горбачев стал генсеком в 85-м, а заговор-то существует, как нам объяснили, с середины 60-х! И "новое племя угодливых компрадоров" взошло на каких-то там дрожжах уже при Брежневе. Так что одно из двух: либо КГБ ничего не знал о заговоре (а это разрушает его собственный миф), либо никакого заговора не было. Подвела хронология. Запутались. Придется еще поработать. Смешно? Но не забудем: убойная сила мифа зависит не от того, что он в себе несет, а от того, кто ему внимает. Человек, имеющий более или менее внятное представление об истории, сочтет его просто сказкой, не слишком складной и мало занимательной. Объяснять распад великих империй интригами стало неприлично еще в XVIII веке, Эдвард Гиббон, писавший свою шеститомную историю распада Римской империи в 1780-е, с презрением отзывался о таком поверхност 176 ном подходе. XX век был свидетелем распада полудюжины империй, О войнах и революциях, сопровождавших эти исторические катаклизмы, написаны тома. А для одного из величайших в этом ряду событий достаточно оказалось заговора каких-то спецслужб, интриг Арбатова и двуличия Горбачева? Но миф рассчитан на другую аудиторию. Он адресован поколениям людей, отрезанных от мировой политики и науки, только понаслышке знающих о крупнейших событиях века. И в первую голову "патриотам", приученным мыслить в терминах конспирации и заговора (в газете "День" был даже специальный "конспирологиче ский" раздел). Ни профессиональный жандарм Стерлигов, ни партийный профессионал Зюганов вовсе не собираются спорить с Гиббоном. Они не пишут историю. Вслед за Альфредом Розенбергом они создают второе издание мифа XX века. Так что последуем дальше за Геннадием Зюгановым, которого мы перебили на самом интересном месте. "Я хочу обратить ваше внимание на основные направления усилий по разрушению нашей страны... Первое... создать мнение – мировое и внутри страны – что это империя, что это хищная империя, ее надо обязательно разрушить. Второе – доказать, что СССР не был архитектором Структура заговора победы в Великой Отечественной войне, а такой же злодей, как и фашисты. Третье- взвинтить гонку вооружений, тем самым деформировать подорванную войной экономику и не позволить выполнить социальные программы, где реализуется сущность и привлекательность образа жизни советских людей. Четвертое – разжечь национализм, национально-религиозный экстремизм. И обратите внимание на пятый пункт, он ключевой – с помощью агентов влияния захватить прежде всего средства массовой информации и разрушить коллективистский характер бытия России"30. Вот, оказывается, какая интересная жизнь у этих западных спецслужб! Они плетут заговор, тратят, обратите внимание, деньги налогоплательщиков, хотя для достижения их целей никаких усилий вообще не требуется! Хотите убедиться? Нужен ли был заговор? Пункт первый. "Создавать мнение", что СССР – хищная империя. Зачем? Достаточно было послушать сообщения из Афганистана или Эфиопии, чтобы тотчас убедиться в этом. Что делали советские войска в этих далеких странах? Какие национальные интересы защищали? Во имя чего проливали кровь? И как работало это на "сущность и привлекательность образа жизни советских людей"? Пункт второй. Победа победой, но ведь факт, что СССР оказался единственным из членов военной антифашистской коалиции, кто и после войны продолжал агрессивную, хищническую политику. Окку пировав пол-Европы, он силой удерживал свою власть на оккупированных территориях, а в 70-е распространил свою экспансию на Африку и Центральную Азию. Это тоже факты. Что еще доказывать? Пункт третий. Если спецслужбам хотелось задушить СССР непосильными военными расходами, то и это было им любезно обеспечено. В решающей степени – агрессивной политикой самого Советского Союза, который пытался навязать миру гнилой, чего и Зюганов не отрицает, государственный "социализм". Пункт четвертый. Достаточно хоть немножко знать обстановку и настроения в "республиках-сестрах" (особо – на Украине, особо – в Прибалтике, особо – в Закавказье и т. д.), чтобы понимать, как мало могли они зависеть от чьего бы то ни было внешнего влияния. Да и вообще: если народ не расположен бороться за независимость, кто и как может его на это поднять? По этому пункту хотелось бы объясниться чуть подробнее. Называть естественное стремление народов к свободе "национальным экстремизмом" – естественный способ самовыражения и саморазоблачения для всех империалистов. К этому способу прибегали в свое время идеологи всех распадающихся империй: англичане по отношению к индийцам, французы – к алжирцам, голландцы – к индонезийцам. Положительный пример, которым национал-большевики любят колоть глаза Ельцину – президент де Голль. Между тем именно к де Голлю – после того, как он настоял на независимости Алжира – обращались с бешеными инвективами французские империалисты, настойчиво требуя ответа на провокационный вопрос: "исходя из каких полномочий президент расчленил французский народ?" Замените здесь "французский" на "русский", и вы услышите вопрос, которым атакует Ельцина национал-большевик Стерлигов31. Пункт пятый. Хоть это и ключевой, по мнению Зюганова, пункт, но он оказывается у него самым слабым. Захватили, разрушили... Кто? Как? По Зюганову, журналисты, подчинившиеся "агентам влияния" и первому – Александру Яковлеву, главному тогда партийному идеологу. "Яковлев развил бурную деятельность, рекрутировал десятки журналистов, удобных и подобострастных... Состоялись встречи, были даны установки нигилистического и разрушительного толка"32. Интересно, как профессиональный аппаратчик утрачивает способность воспринимать события иначе, нежели сквозь призму бюрократической интриги. Для него спущенные сверху "установки начальства" решают все. Но ведь и Егор Лигачев тоже "развил бурную деятельность" и тоже давал журналистам "установки" – позитивные и констуктив-ные. Отчего же им последовало лишь меньшинство журналистского корпуса? Лигачев-то ведь тоже был не последним человеком в партии! Почему Зюганову не приходит в голову, что у журналистов было свое, человеческое и гражданское отношение к большевистской империи? Или, может, он просто вслух об этом не говорит? И вообще, действительно ли он, как пишет – так и думает? Действительно верит в заговор как в главную причину распада Советского Союза? Но тогда как же объясняет он для себя крушение Оттоманской или Австро-Венгерской, а затем и Британской, Португальской, Французской, Бельгийской, Голландской империй? Тоже чьими-то происками? 178 Я понимаю, что, как и все советские граждане, националбольшевики жили в замкнутом пространстве, варились в своем котле, безнадежно отгороженные от мира, который все это время стремительно развивался. Я понимаю, что они все еще, по сути, живут в прошлом веке, когда все перечисленные выше империи, включая Российскую, были в силе и славе и казались самим себе нерушимыми и вечными. Они не знают, насколько болезненным и пугающим был, скажем, распад Британской империи для англичан или Оттоманской для турок, как виделся в этом англичанам и туркам конец света – и как все же они излечивались постепенно, изживали боль, входя вместе со всеми другими народами в новый, современный мир. Но Россия, которой, как никогда, нужно спешить, учиться, наверстывать упущенное – чем она-то виновата в том, что национал-большевики опоздали на столетие и что у них просто выхода другого нет, кроме как пытаться повернуть время вспять? Особенность советского государства, отличавшая его от остальных имперских монстров, состояла в том, что оно было тоталитарным, т.е. пыталось при помощи Стерлигова и его коллег контролировать не только поведение, но и мысли своих подданных. Это делало государство всемогущим. Только одно было у него уязвимое место, и находилось оно, как ни парадоксально, на самой вершине пирамиды власти. "Государство вождя" Даже в постсталинской, в посттоталитарной своей фазе советская империя все еще была организована по "фюрерскому" принципу, оставалась анахроническим "государством вождя". Уже и фюреры ее безнадежно измельчали, уже и необходимое для существования такого государства харизматическое лидерство истощилось, уже произошла в нем "рутинизация харизмы", как назвал это в свое время Макс Вебер, но и в 1980-е генсек КПСС все еще оставался, как свидетельствует Стерлигов, вождем империи, единственным человеком, обладавшим в ней всей полнотой достоверной информации. Зюганов начинает отсчет распада советской империи с момента, когда "партийное руководство стало стареть и дряхлеть"33. Он прав. "Государство вождя", как рыба, гниет с головы. Всесильное, покуда фюрер в силе, оно неотвратимо слабеет вместе с ним. И ничего нельзя с этим поделать. Проблема преемственности власти не может быть решена в таком государстве ни по монархическому принципу наследственности, ни по принципу постоянно возобновляемого демократического мандата на власть. "Государство вождя" всегда стоит перед дилеммой: либо гниение, либо государственный переворот. История доказала это тысячу и один раз. И вот теперь именно это изобретение Муссолини и Сталина, эту предельно бесперспективную фюрерскую диктатуру националбольшевики намерены навязать России – как национальный идеал, как патриотическую альтернативу демократии. Вот их аргументы. "Наши отцы и деды, лишь умывшись кровью репрессий и Великой 179 Отечественной войны, примирились между собой. На обломках Российской империи возник СССР, государство вождя, которое по своему духовно-нравственному типу соответствовало Российской народной монархии"34. В этой "народной монархии" царь, оказывается, "назначал только губернаторов, распоряжался армией и полицией. Формы общественной жизни являлись различными формами собраний, будь то крестьянская община, казацкий круг, офицерское и дворянское собрание. Сочетание коллективистских и монархических форм отличало и отличает на сегодняшний день Россию. И поэтому государство вождя выдержало жуткий удар фашистской военной машины, оно обладает огромной степенью прочности"35. "Российское общество должно быть избавлено от нынешней демократии. Новая Россия станет страной, где есть подлинное самоуправление и где действует сильная центральная власть. Она откажется от чуждой нам западной системы выборов... Наш новый парламент будет составлен по образцу Земского собора. Он включит в себя представителей крупных трудовых коллективов и всех сословий общества. Я уверен, что именно такая система демократии отвечает интересам народа"36. "Нам, славянам, нужно – необходимо! – создавать свое международное сообщество, объединяться в нем с исторически и географически неотделимой от нас Азией, со странами третьего мира, среди которых еще вчера у нас было столько друзей, партнеров и союзников... У нас всегда находились люди, которые считали, что есть третий путь – жить надо так, как можно жить только в России, без оглядки на утопические рецепты [марксизма] и на порядки в иных землях... Наша идейная платформа притягивает сегодня всех тех, кто разочарован как в коммунистической, так и в демократической идеологии"37. Что ни шаг, то ухаб, что ни фраза, то неустранимое противоречие. Политика Русского Собора состоит в возвращении России к подлинной демократии. И при этом его платформа притягивает всех, кто разочарован в демократической идеологии. Новая Россия будет страной подлинного самоуправления. А вот парламент ее будет составлен по образцу Земского собора – бесправного, совещательного, никогда не игравшего никакой роли в принятии политических решений, да и вообще не для того созывавшегося. Идеал политического устройства – "демократия народных собраний", а одновременно и "государство вождя", отрицающее какую бы то ни было демократию. Точь-в-точь как у Зюганова: первым долгом западные службы старались создать "мнение, что Россия – империя", но при этом "у нас империя, монархия была народной монархией"38. Еще труднее совместить историческую картину, которую рисуют национал-большевики, с реалиями российской истории. Куда исчезла дикая российская бюрократия, с такой потрясающей силой описанная Гоголем и Толстым? Куда девалось трехсотлетнее крепостное право (благословленное тем же Земским собором) вместе с жесточайшими крестьянскими бунтами? Зачем понадобилась великая ре 180 я*к. форма 1861 г., попытавшаяся обуздать всевластие коррумпированной бюрократии и помещиков? Откуда взялась в "народной монархии" революция 1917-го, опять-таки потерпевшая поражение в отчаянной попытке избавить страну от тотального бюрократического насилия? А сталинские репрессии, кровью которых "умылись", по выражению самого Зюганова, наши отцы и деды, они-то как могли случиться в СССР, если он тоже по своему "духовно-нравственному типу" так соответствовал "народной монархии"? Откуда все эти напасти в благостной "монархическиколлективистской" народной демократии, какой изображают нам скорбную, трагическую, полную страданий и стремления к свободе русскую историю национал-большевистские мифотворцы? Как велико искушение объявить все эти тексты бессмыслицей, бредом, а их авторов – ограниченными, невежественными людьми, толком не понимающими даже того, что выходит из-под их пера! С точки зрения академической, все их мифы и впрямь полны откровенной чепухи. Но разве гитлеровская идеология "Народного государства" не была, с этой же точки зрения, безграмотным бредом? А завоевать немецкую интеллигенцию в веймарской ситуации это ей, тем не менее, не помешало... МАСКИ ИМПЕРИИ В апреле 1995 г., в ознаменование десятилетия перестройки, редакции трех видных московских газет собрали "круглый стол". Примечателен он оказался не столько тем, что на нем говорилось, сколько тем, что прошло мимо внимания участников диспута. "Егор Лигачев глубоко убежден, что движение к капитализму – движение бесперспективное", – оповестили читателей "Московские новости". Эка невидаль! Что, интересно, другое ожидали услышать от престарелого ветерана имперской бюрократии? Гораздо более знаменательно, что либеральные оппоненты Егора Кузьмича, такие закаленные спорщики, как Явлинский или Гайдар, покорно дали втянуть себя в заведомо бесплодную дискуссию по поводу вопроса, давно и окончательно мировой практикой решенного. Явлинский напомнил, что "эфективная экономика – это экономика, построенная преимущественно на частной собственности и конкуренции", Гайдар – что социализм не способен "решить задачу устойчивого индустриального развития"... Школьные прописи! А ведь встреча посвящена была истории. Впервые за последнее десятилетие сошлись лицом к лицу представители обоих великих лагерей, на которые раскололась страна еще два столетия назад – западники со сторонниками "особого пути России". И собрались они не для предвыборной политической потасовки, но затем, чтобы осмыслить исторические итоги экстраординарной эпохи. Пришли не одни экономисты, но и люди весьма сведущие в российском прошлом, умеющие мыслить о нем с большой глубиной и проницательностью: Гавриил Попов и Рой Медведев, Вячеслав Никонов и Федор Бурлацкий, Юрий Любимов и Анатолий Са-луцкий. Казалось бы, сам печальный финал десятилетия должен был подтолкнуть их к обсуждению проблемы действительно фундаментальной: как мы дошли до жизни такой? Что, с неба на нас свалилась в 1985 году перестройка? Как же понять ее смысл вне исторического контекста? Даже близкое прошлое, охватываемое злополучным социалистическим экспериментом, не дает ответа на все вопросы. Ведь раскол российских элит, точной моделью которого стал и сам этот апрельский "круглый стол", длится на 182 протяжении уже семи поколений, и именно он определяет характер и впрямь неповторимого пути России в мире. Да вот не получилось такого разговора. Один Никонов упомянул, что "России надо преодолеть не наследие последних 70 лет, а тысячелетнюю традицию авторитарной власти". Но подхвачено это замечание не было, и потому осталось абстракцией. Тысячелетние традиции авторитарной власти были у всех европейских и тем более азиатских стран. Но это не помешало Англии и Франции преодолеть их еще в прошлом столетии. Германия и Япония, хоть и с опозданием, но тоже полвека назад с ними разделались. И только России не удалось до сего дня преодолеть ни раскол своих политических элит, ни "тысячелетнюю традицию". Проблема, стало быть, в том, почему именно она, в отличие от всех других великих индустриальных держав, одна, в компании отсталого аграрного Китая, так и не стала – ни в прошлом столетии, ни в нынешнем – нормальной страной? Как случилось, другими словами, что именно Россию по-прежнему регулярно сотрясают политические катаклизмы, вздергивая страну на дыбы и превращая ее политические элиты в непримиримых врагов? На мой взгляд, ответ на этот фундаментальный вопрос однозначен: военная империя. Это она сделала монархическую Россию прошлого века жандармом Европы и она же заставила ее после коммунистической метаморфозы стать оплотом авторитарной реакции в современном мире. К этому, собственно, и сводилась традиционная роль России в мировой политике на протяжении двух последних столетий, начиная с 1815г. И эта роль оставалась за ней и при капитализме, и при социализме, и под властью царей, и под властью коммунистических олигархий. Если так, то суть конфликта последнего десятилетия состоит в освобождении России от военной империи. Сразу вспоминается хрестоматийное замечание Маркса, что не может быть свободен народ, угнетающий другие народы. Военная империя, по самой своей природе, – образование феодальное, пережиток средневековья. –Она изначально ориентирована на территориальную экспансию, а не на благополучие своих граждан, на поддержание военной мощи, а не гражданской экономики. Ее функция – война, а не мир. А война требует единоначалия и уставной дисциплины. У) Впервые Россия восстала против этого проклятия в 1917 г., решительно отрекшись от имперского статуса и объявив себя демократической республикой. Силы новорожденной демократии, однако, были ничтожны в сравнении с мощью имперского реванша, опиравшегося на пятисотлетнюю традицию. На протяжении нескольких лет республика была сокрушена, империя реставрирована и ее традиционная роль в мировой политике восстановлена. Но для этого ей пришлось сменить маску. Вчерашний жандарм Европы стал знаменосцем всемирной пролетарской революции. Драматическая смена имперской маски вызвала не менее драматическое перераспределение ролей в мировой политике. Жандармские функции были перехвачены реставраторами империй в Германии и в Японии – те самые функции, которые как раз и исполняла Россия, когда призрак коммунизма только еще бродил по Европе. 183 Смена маски военной империи означала мировую войну, смертельно опасную для самой России. Несчитанные жертвы потребовались от страны для отражения угрозы, которую создала для нее империя. Чтобы выстоять, потребовалась помощь того самого демократического Запада, сокрушить который должна была пролетарская революция. Но это не помешало военной империи, не успевшей еще даже залечить страшные раны, сразу повернуть штыки против вчерашних союзников. Хотя что обвинять ее в этом? Оставаясь реликтом средневековья в современном мире, ничего другого, кроме войны, делать военная империя просто не умела. Полувековая осада Запада, известная под именем холодной войны, кончилась для империи полным крахом. Созданная для войны, от войны она и погибла. Во второй раз на протяжении одного столетия открылась перед Россией возможность стать нормальной современной страной. Снова, как и в 1917-м, провозгласила она себя демократической республикой. Сбросить феодальные цепи, душившие ее свободу, расколовшие ее элиты и изувечившие ее историю – в этом, я думаю, был действительный смысл и главный итог перестройки. Однако страдания, причиненные распадом империи, огромны. Имперская традиция могущественна. Жить без империи страна не умеет. Она чувствует себя осиротевшей, несчастной, обрубленной. Не успев сбросить феодальные вериги, она снова погибает от тоски по ним. И нет никаких гарантий, что и эта, вторая за столетие, попытка освободиться не кончится тем же, что и первая – сменой имперской маски. Как велика вероятность, что в один прекрасный день империя возродится и снова приступит к тому единственному, чем только и может она заниматься – наглядно показал и этот юбилейный "круглый стол". Ни один из его участников – а среди них были отважные люди, в том числе бывшие диссиденты, – даже по имени не назвал эту смертельную для России опасность. Зациклились на споре с отставными вождями имперской бюрократии по каким-то замшелым темам. О том, что весь смысл последнего десятилетия заключался в освободительном восстании против феодальной военной империи, не впомнили даже те, кто против нее воевал. Могущество имперской традиции так велико, что мысли о реванше не оставляют даже либеральную часть политического спектра – от Горбачева до Явлинского. Конечно, приемлемыми здесь кажутся лишь самые "мягкие" варианты (в форме, скажем, евразийского союза, конфедерации, еще какого-нибудь "собирательного" альянса, способного погасить тоску по утраченной славе, могуществу и жизненному пространству). Но все эти люди составляют лишь своего рода греческий хор, аккомпанирующий, против своей воли, таким солистам, как Владимир Жириновский или Александр Дугин, которые на глазах лепят мовую маску империи. Погрузившись в свою ностальгическую печаль, хор не чувствует органической связи между реставрацией империи, в какой бы то ни было форме, – и восстановлением ее традиционной роли в мировой политике. А вот солисты– 184 они не только видят эту связь. Они ее планируют, ради нее и карабкаются на авансцену. Мировой порядок, рассуждают они, так же уязвим, как в начале века, хоть теперь уже не левые, а правые экстремистские силы бросают ему вызов. Каждая из них дудит в свою дуду – Ирак и Северная Корея, европейские неофашисты и американские экстремистские милиции, иранские фундаменталисты, боснийские сербы... Нужен дирижер, чтобы составить из них оркестр. Кто же, спрашивается, кроме ядерной сверхдержавы, может выдвинуть такого дирижера? Создать "черный" Интернационал, дающий феодальной империи новую возможность сменить маску, ничуть не труднее сегодня, чем было во времена Интернационала "красного". Тем более, что как бы ни именовали "черные революционеры" своего главного врага – Мировым ли правительством, Всемирным еврейским заговором или Новым мировым порядком – олицетворяют его все те же Соединенные Штаты Америки. Только в маске дирижера гигантского "черного оркестра" способна Россия вернуть себе роль, которую исполняла она в мире на протяжении двух столетий. Такой вот получился у бедной перестройки юбилей. Не только рядовые граждане, по сей день не оправившиеся от шока Беловежских соглашений, когда десятки миллионов россиян проснулись иностранцами или, того хуже, "оккупантами", потенциальными бездомными беженцами, но и сами ее зачинатели и энтузиасты готовы стать ее могильщиками, сочувственно подпевая реваншу. "Мягкому", разумеется, даже "мягчайшему"! Но разве мало нас учили, что лиха беда начало? Кто сможет сдержать лавину, если она стронется с места и покатится по стране? Смог ли в свое время Горбачев укротить грозную антикоммунистическую стихию, не позволить ей прорвать плотину и перетечь из "мягкой" стадии, которую он поощрял, в "жесткую", похоронившую все его планы и его собственную карьеру? Как предупреждал еще два столетия назад знаменитый английский политический мыслитель Эдмунд Берк, "для победы зла нужно только одно: чтобы хорошие люди ему не сопротивлялись".


Веб-страница создана М.Н. Белгородским 3 мая 2011 г.
и последний раз обновлена 8 мая 2011 г.
This web-page was created by M.N. Belgorodskiy on May 3, 2011
and last updated May 8, 2011.







































.