Цветы

Белла Ахмадулина

* * * Есть тайна у меня от чудного цветенья, здесь было б: чуднАГО – уместней написать. Не зная новостей, на старый лад желтея, цветок себе всегда выпрашивает «ять». Где для него возьму услад правописанья, хоть первороден он, как речи приворот? Что – речь, краса полей и ты, краса лесная, как не ответный труд вобравших вас аорт? Лишь грамота и вы – других не видно родин. Коль вытоптан язык – и вам не устоять. Светает, садовод! Светает, огородник! Что ж, потянусь и я возделывать тетрадь. Я этою весной все встретила растенья. Из-под земли их ждал мой повивальный взор. Есть тайна у меня от чудного цветенья. И как же ей не быть? Всё, что не тайна, – вздор. Отраден первоцвет для зренья и для слуха. – Эй, ключики! – скажи – он будет тут как тут. Не взыщет, коль дразнить: баранчики! желтуха! А грамотеи – чтут и буквицей зовут. Ах, буквица моя, всё твой букварь читаю. Как азбука проста, которой невдомек, что даже от тебя я охраняю тайну, твой ключик золотой ее не отомкнет. Фиалки прожила и проводила в старость уменье медуниц изображать закат. Черемухе моей – и той не проболталась, под пыткой божества и под его диктант. Уж вишня расцвела, а яблоня на завтра оставила расцвесть... и тут же, вопреки пустым словам, в окне, так близко и внезапно прозрел ее цветок в конце моей строки. Стих падает пчелой на стебли и на ветви, чтобы цветочный мед названий целовать. Уже не знаю я: где слово, где соцветье? Но весь цветник земной – не гуше, чем словарь. В отместку мне – пчела в мою строку влетела. В чужую сласть впилась ошибка жадных уст. Есть тайна у меня от чудного цветенья. Но ландыш расцветет – и я проговорюсь. 1981 Из сб. Гряда камней, с. 168-169.

Цветений очередность Я помню, как с небес день тридцать первый марта, весь розовый, сошел. Но, чтобы не соврать, добавлю: в нем была глубокая помарка – то мраком исходил ладыжинский овраг. Вдруг синий-синий цвет, как если бы поэта счастливые слова оврагу удались, явился и сказал, что медуница эта пришла в обгон не столь проворных медуниц. Я долго на нее смотрела с обожаньем. Кто милому цветку хвалы не воздавал за то, что синий цвет им трижды обнажаем: он совершенно синь, но он лилов и ал. Что медунице люб соблазн зари ненастной над Паршином, когда в нем завтра ждут дождя, заметил и словарь, назвав ее «неясной»: окрест, а не на нас глядит ее душа. Конечно, прежде всех мать-мачеха явилась. И вот уже прострел, забрав себе права глагола своего, не промахнулся – вырос для цели забытья, ведь это – сон-трава. А далее пошло: пролесники, пролески, и ветреницы хлад и поцелуйный яд – всех ветрениц земных за то, что так прелестны, отравленные ей, уста благословят. Так провожала я цветений очередность, но знала: главный хмель покуда не почат. Два года я ждала ладыжинских черемух. Ужель опять вдохну их сумасходный чад? На этот раз весна испытывать терпенья не стала – все долги с разбегу раздала, и раньше, чем всегда: тридцатого апреля – черемуха по всей округе расцвела. То с нею в дом бегу, то к ней бегу из дома – и разум поврежден движеньем круговым. Уже неделя ей. Но – дрёма, но – истома, и я не объяснюсь с растеньем роковым. Зачем мне так грустны черемухи наитья? Дыхание ее под утро я приму за вкрадчивый привет от важного событья, с чьим именем играть возбранено перу. 1983 Из сб. Гряда камней, с. 235-236.

* * * Вошла в лиловом в логово и в лоно ловушки – и благословил ловец всё, что совсем, почти, едва лилово иль около-лилово, наконец. Отметина преследуемой масти, вернись в бутон, в охранную листву: всё, что повинно в ней хотя б отчасти, несет язычник в жертву Божеству. Ему лишь лучше, если цвет уклончив: содеяв колоколенки разор, он нехристем напал на колокольчик, но распалил и не насытил взор. Анютиных дикорастущих глазок здесь вдосталь, и, в отсутствии Анют, их дикие глаза на скалолазов глядят, покуда с толку не собьют. Маньяк бросает выросший для взгляда цветок к ногам лиловой госпожи. Ей всё равно. Ей ничего не надо, но выговорить лень, чтоб прочь пошли. Лишь кисть для акварельных окроплений и выдох жабр, нырнувших в акваспорт, нам разъясняют имя аквилегий и попросту выходит: водосбор. В аквариум окраины садовой растенье окунает плавники. Завидев блеск серебряно-съедобный, охотник чайкой прянул в цветники. Он страшен стал! Он всё влачит в лачугу к владычице, к обидчице своей. На Ладоги вечернюю кольчугу он смотрит всё угрюмей и сильней. Его терзает сизое сверканье той части спектра, где сидит фазан. Вдруг покусится на перо фазанье запреты презирающий азарт? Нам повезло: его глаза воззрились на цветовой потуги абсолют – на ирис, одинокий, как Озирис в оазисе, где лютик робко-лют. Не от сего он мира – и погибнет. Ущербно-львиный по сравненью с ним, в жилище, баснословном, как Египет, сфинкс захолустья бредит и не спит. И даже этот волокита-рыцарь, чьи притязанья отемнили дом, – бледнеет раб и прихвостень царицын, лиловой кровью замарав ладонь. Вот – идеал. Что идол, что идея! Он – грань, пред-xaос, крайность красоты, устойчивость и грация изделья на волосок от роковой черты. Покинем ирис до его скончанья – тем боле что лиловости вампир, владея ею и по ней скучая, припас чернил давно до дна допил. Страдание сознания больного – сирень, сиречь: наитье и напасть. И мглистая цветочная берлога – душно-лилова, как медвежья пасть. Над ней – дымок, словно она – Везувий и думает: не скушно ль? не пора ль? А я? Умно ль – Офелией безумной цветы сбирать и песню напевать? Плутаю я в пространном фиолете. Свод розовый стал меркнуть и синеть. Пришел художник, заиграл на флейте. Звана сирень – ослышалась свирель. Уж примелькалась слуху их обнимка, но дудочка преследует цветок. Вот и сейчас – печально, безобидно всплыл в сумерках их общий завиток. Как населили этот вечер летний оттенков неземные мотыльки! Но для чего вошел художник с флейтой в проём вот этой прерванной строки? То ль звук меня расстроил неискомый, то ль хрупкий неприкаянный артист какой-то незапамятно-иконный, прозрачный свет держал между ресниц, – но стало грустно мне, так стало грустно, словно в груди всплакнула смерть птенца. Сравненью ужаснувшись, трясогузка улепетнула с моего крыльца. Что делаю? Чего ищу в сирени – уж не пяти, конечно, лепестков? Вся жизнь моя – чем старе, тем страннее. Коль есть в ней смысл, пора бы знать: каков? Я слышу – ошибаюсь неужели? – я слышу в еженощной тишине неотвратимой воли наущенье – лишь послушанье остается мне. Лишь в полночь весть любовного ответа явилась изумленному уму: отверстая заря была со-цветна цветному измышленью моему. 1985 Из сб. Гряда камней, с. 330-333.

Анна Каландадзе

* * * О, пусть ласточки обрадуют нас вестью о появлении первых роз. Пусть мотылек поцелуется с яблоневой ветвью и та приоткроет свой маленький рот. О, снова март, и снова это деленье на голубое с зеленым с примесью красок других. Цветы начинаются на земле, поднимаются на деревья, и март раскрывает их. Из сб. Сны о Грузии, с. 364-365.

Обсудить

Веб-страница создана М.Н. Белгородским 15 октября 2011 г.
и последний раз обновлена 21 декабря 2011 г.
This web-page was created by M.N. Belgorodskiy on October 15, 2011
and last updated on December 21, 2011.