Ларец Скифа
Послесловие
к книге «Общие места»
В тесноте, да не в обиде.
В простоте, да в Госкомсбыте.
В честноте, да в паразитах
(паразитам – никогда!).
В чесноке, да в замполитах
(Замполитам – завсегда).
Не в обиде, не беда.
Льется синяя вода.
Жжется красная звезда.
Это общие места.
Наши общие места
павших, падших и подпавших,
и припадочных и спасших,
спавших, спавших,
спящих, спящих...
Нарисована звезда.
Льется пение дрозда.
В срамоте, да не в убитых,
в бормоте, да в Апатитах,
в бигудях, да в Афродитах,
в знатных, ватных, знаменитых,
в буднях мира и труда.
Мы – работники Труда!
Мы – хозяева хозяйства!
Мы – крестьяне земледелья!
Мы – ученые науки!
Мы – учащиеся школы,
Высшей школы ВПШ!
Танцы, шманцы, анаша.
В теле держится душа.
Мчатся в тундре поезда.
Спит в кишечнике глиста.
Это – общие места,
наши общие места
для детей и инвалидов.
В тошноте, да не в обиде.
Нет, в обиде, да не в быдле.
Нет, и в быдле, да не важно –
я читаю Фукидида.
Я уже прочел Майн Рида.
Слава Богу, волки сыты.
Ты-то что такой сердитый?
Ваня, Ваня, перестань.
Спит в желудке аскарида.
Наша молодежь юна!
Наша юность молодежна!
Атеизм у нас безбожен!
И страна у нас странна!
И народ у нас народен!
Инородец – инороден!
И печать у нас печатна!
Партия у нас партийна!
Лженаука – лженаучна!
Дети – детские у нас!
Зимы – зимние у нас!
Родина у нас родная!...
Нарисована звезда.
Слышно пение дрозда.
Наши общие места.
Ванька-встанька, перестань!
Перестань сейчас же, гнида!
В сволоте, да не в обиде.
Дешево зато сердито.
Ой, Ванюша, перестань.
Ну, куда ты лезешь, Ваня?!
В Костроме, да не в Афгане.
В КПЗ, да вместе с Таней,
Или с Маней. Или в бане.
Или в клубе на баяне.
Ваня, Ваня-простота.
Пуля-дура спит в нагане.
Это общие места.
Это, в общем, пустота.
Здрассте, наше вам, мордасти.
Из какой ты, парень, части?
Песня душу рвет на части.
Песня, песня, перестань!
Не в чести, да не в убытке.
В дураках, да при попытке.
Это – общие места.
Отдаленные места...
Я читаю Мандельштама.
Я уже прочел Программу.
Мама снова моет раму.
Пахнет хвоей пилорама.
Мертвые не имут сраму.
Где мне место отыскать?
Где ж отдельное занять?
Человеки человечны.
И враги у нас враждебны.
Монумент монументален.
И эпоха эпохальна.
И поэты поэтичны.
И атлеты атлетичны.
Живописцы живописны.
И преступники преступны.
Звезды – красные у нас!
Экономика у нас
экономная, Ванюша!
Наше будущее будет.
Наше прошлое прошло.
Наше будущее будет!
Наше прошлое прошло!
Это местные места...
Где ж ты, крестная звезда?
В маете, да не в накладе.
В хреноте, да на параде.
Нам, гагарам, недоступно,
Нам, татарам, все равно!
Нарисована дыра.
Льется громкое ура....
Ах, вы гады!
Ой, не надо!
Ой, родименький, не надо!
Гады, гады, гады, гады!
Я-то гад, а ты-то кто?
Дед Пихто.
Я дурак, а ты-то как?
Родом так.
Я в узде, а ты-то где?
В пустоте.
В пустоте
в пустоте
не в обиде
в пустоте
не в обиде
в темноте
в темноте
но к звезде
к той отдельной звезде
в пустоте, в темноте
устремляю я взгляд
устремляю я взгляд свой
среди ночи...
вытри очи...
вытри сопли...
вытри очи...
Зима–весна 1986
Из сб.: Кибиров Т. Сантименты:
Восемь книг. – Белгород: Риск,
1994. – 384 с. – (Лики). – Обл.
10.000 экз. – С. 15-19.
|
Летний вечер
Фронт закрыт. Все ушли в райком.
Зарастают траншеи ромашкой.
В старом дзоте, герой, твоем
полумрак, паутина, какашки.
Тишиной заложило слух.
За рекой слышен смех девичий.
Гонит стадо домой пастух
в гимнастерке без знаков отличья.
Вот уж окна зажглись. Сидят
у калиток своих старушки.
На побывку пришел солдат,
за околицей ждет подружку.
Кличет мать ребятишек домой.
Фрезеровщик со смены шагает.
Бюстом бронзовым дважды герой
свет прощальных лучей отражает.
Благодать... Распахнул окно
наш второй секретарь райкома,
машинистку из гороно
вспоминая с приятной истомой.
Эх, родимый! Гармонь поет.
Продавщица ларек закрывает.
Над опорами ЛЭП-500
птица Божия в небе летает...
Птичка Божья, летай, летай!
Хлопотливо свивать не надо!
Весь родимый, весь ридный край
озирать для тебя отрада.
Птичка Божья, ты песню спой,
спой нам песню без слов постылых.
Забери нас в простор голубой
на трепещущих малых крыльях!
Птичка Божия, Пастернак!
Хочешь, птах, я тебя расцелую.
Всякий зверь, всякий бедный злак
тянет ввысь свою душу живую...
Долго-долго следит секретарь
твой полет, и впервые в жизни
наши взгляды встречаются. Жаль,
но не чувствует он укоризны.
Птичка Божья, прости-прощай!
Секретарь, Бог с тобой, мудила.
Льется нежность моя через край,
глупый край мой, навеки милый.
Это время простить долги...
Птичка Божья, пошла ты на хуй!
Ходят пьяные призывники,
тщетно ищут, кого б потрахать.
Никого не найдут они...
Птичка Божья, пойми ты, птичка,
вовсе я не хочу войны,
ни малейшей гражданской стычки.
Спой же, спой, ляг ко мне на грудь,
тронь мне душу напевом печальным.
Ведь они все равно дадут
мне пизды, говоря фигурально.
Всякий зверь, всякий гад... Прости,
птичка, скрипочка, свет несмелый.
От греха подальше лети...
Фронт закрыт. Но не в этом дело.
Все темнеет. Прости-прощай.
Подкатила к райкому «Волга».
Слышен где-то собачий лай.
Песня всхлипнула где-то. И смолкла.
Зима–весна 1986
«Сантименты», с. 23-26.
|
Песнь о сервелате
Приедается все. Лишь тебе не дано приедаться!
И чем меньше тебя в бытии, тем в сознаньи все выше,
тем в сознании граждан все выше
ты вознесся главой непокорною – выше
всех столпов, выше флагов на башнях, и выше
всех курганов Малаховых, выше, о, выше
коммунизма заоблачных пиков...
Хлеб наше богатство!
Хлеб всему голова. Но не хлебом единым
живы мы, не единым богатством насущным.
Нет! Нам нужно, товарищ, и нечто иное,
трансцендентное нечто, нечто высшее,
свет путеводный, некий образ, симво́л –
бесконечно прекрасный и столь же далекий,
и единый для всех – это ты, колбаса, колбаса!
Колбаса, колбаса, о, салями, салями!
О, красивое имя, высокая честь!
И разносится весть о тебе депутатами съезда
по просторам Отчизны, и в дальнем урочище, и на Украйне,
о тебе узнают и светлеют душою народы.
Стоит жить и работать, конечно же, стоит!
Есть бороться за что.
И от зависти черной жестоко корежит
англосакса, германца и галла.
Нет у них идеалов, и не будет –
пока не придут к нам смиренно
поклониться духовности нашей!
О, этнограф, философ, историк, вглядись же!
Изучи всенародную эту любовь, эту веру, надежду.
Не находишь ли ты, что все это взросло из глубин,
что сказались в явлении этом не только (и даже не столько)
достиженья ХХ-го бурного века,
сколько древние силы могучей земли, архетипы
духа нашего древнего! Может быть, ныне
Возрожденья свидетелем можешь ты стать, Возрожденья
в этих скромных, обыденных формах (о, салями, салями!)
культа Фаллоса светлорожденного, культа языческой радости,
праздника жизненных сил,
христианством жидовским сожженного. И наконец-то
окончательно мы избавляемся от угнетенья,
от тиранства несносного... О, сервелат!
Дай нам силы в борьбе, укрепи наши души!
О, распни Его на хрен, распни Его, суку... Светлее,
все светлее и все веселее. И вовсе не надо,
чтобы каждому был ты доступен – профанация это!
Лишь избранники, чистые духом, прошедшие искус,
в тайных капищах в благоговейном молчаньи
причащаются плоти твоей...
Но профанам, но черни наивной позволено тоже
поучаствовать в таинствах – через подобья,
через ангелов светлых твоих, братьев меньших...
Лишь я,
только я, да и то не совсем, только я
не хочу тебя! Я не хочу тебя!! Я
запрещаю хотеть себе, я
креплюсь, я клянусь:
ты мне вовсе не нужен!!
Я ложусь на матрац. Забываю про ужин.
Свет тушу и в окно устремляю глаза.
Летней ясною синью сквозят небеса.
Крона тополя темная густо лепечет.
Я лежу в пустоте, не рыдаю, не плачу.
Я лежу в темноте, защититься мне нечем.
Я мечтаю дать сдачи, но выйдет иначе.
Только тополь лепечет.
Да слышно далече
пенье птицы.
Не может быть речи
ни о чем. Ничего не случится...
И опять:
сервелат, сервелат,
я еще не хочу умирать.
У меня еще есть адреса, голоса,
у меня еще есть полчаса…
Небеса, небеса. Колбаса.
Зима–весна 1986
«Сантименты», с. 27-29.
|
* * *
Шаганэ ты моя, Шаганэ,
Потому что я с Севера, что ли,
По афганскому минному полю
Я ползу с вещмешком на спине...
Шаганэ ты моя, Шаганэ.
Тихо розы бегут по полям...
Нет, не розы бегут – персияне.
Вы куда это, братья-дехкане?
Что ж вы, чурки, не верите нам?..
Тихо розы бегут по полям...
Я сегодня сержанта спросил:
«Как сказать мне “Люблю” по-душмански?»
Но бессмысленным и хулиганским,
И бесстыжим ответ его был.
Я сегодня сержанта спросил.
Я вчера замполита спросил:
«Разрешите, – спросил, – обратиться?
Обряжать в наш березовый ситец
Гулистан этот хватит ли сил?»
Зря, наверно, его я спросил.
Шаганэ-маганэ ты моя!
Бензовоз догорает в кювете.
Мы в ответе за счастье планеты.
А до дембеля 202 дня.
Шаганэ ты, чучмечка моя.
Шаганэ ты моя, маганэ!
Там, на Севере, девушка Таня.
Там я в клубе играл на гармони.
Там Есенин на белой стене...
Не стреляй, дорогая, по мне!
И ползу я по этому полю –
синий май мой, июнь голубой!
Что со мною, скажи, что со мной –
я нисколько не чувствую боли!
Я нисколько не чувствую боли...
Конец 1986
«Сантименты», с. 75-76.
|
У Тимура Кибирова есть основания остаться масштабным поэтом русской литературы. Стихи его
прозвучали вовремя и были услышаны даже сейчас, когда чуткая отечественная публика развлечена будничными
заботами.
Для азартных деятельных художников – и Кибиров из их числа – литература не заповедник прекрасного,
а полигон для сведения счетов с обществом, искусством, судьбою. И к этим потешным боям автор относится
более чем серьезно. Прочтите его «Литературную секцию» и – понравятся
вам эти стихи или нет,– но вас скорее всего тронет и простодушная вера поэта в слово, и жертвенность,
с которой жизнь раз и навсегда была отдана в распоряжение литературе.
Приняв к сведению расхожую сейчас эстетику постмодернизма, Кибиров следует ей только во внешних ее
проявлениях – игре стилей, цитатности. Постмодернизм, который я понимаю, как эстетическую усталость,
оскомину, прохладцу, прямо противоположен поэтической горячности поэта. Эпигоны Кибирова иногда не худо
подделывают броские приметы его манеры, но им, конечно, не воспроизвести того подросткового пыла – да они
бы и постеснялись: это сейчас дурной тон. А между тем именно «неприличная» пылкость делает Кибирова
Кибировым. Так чего он кипятится? Он поэт воинствующий. Он мятежник наоборот, реакционер, который хочет
зашить, заштопать «отсюда и до Аляски». Образно говоря, буднично и прилично одетый поэт взывает
к слушателям, поголовно облаченным в желтые кофты. И по нынешним временам заметное и насущное поэтическое
одиночество ему обеспечено.
В произведениях последних лет (они и составляют предлагаемую вниманию читателя книгу) Кибиров все
более осознанно противопоставляет свою поэтическую позицию традиционно-романтической и уже достаточно
рутинной позе поэта-бунтаря, одиночки-беззаконника. Кибировым движут лучшие чувства, но и выводы холодного
расчета, озабоченного оригинальностью, подтвердили бы и уместность и выигрышность освоенной поэтом точки
зрения.
Новорожденный видит мир перевернутым. Какое-то время требуется младенцу, чтобы привести зрение
в соответствие с действительным положением вещей. 70 лет положила советская власть на то, чтобы верх и низ,
право и лево опрокинулись и вконец перемешались в мозгу советских людей. Именно это возвратное,
насильственное взрослое детство и делает их советскими. Именно это – главный итог недавнего прошлого. Все
остальное – стройки, войны, культура, земледелие – могут вызывать ярость, горечь, презрение, как ужасные
ошибки или намеренное злодеяние, но если предположить, что все это было только средством для создания нас,
современников, то напрашивающийся упрек в бессмысленности отпадает сам собой. Цель достигнута, зловещий
замысел осуществлен. Здравому смыслу перебили позвоночник. Изощренная условность прочно вошла в обиход.
И слово теперь находится в какой-то загадочной связи с обозначаемым понятием. Но об этом уже достаточно
сказано в антиутопии Орвелла. Хуже другое: перевернутые понятия стали восприниматься как естественные,
незыблемые. Так, например, нынешний «правый», наверное, думает, что подхватил знамя, выроненное
Достоевским. Ему лестно, наверное, сознавать себя наследником громоздких гениев-консерваторов, а
не революционных щелкоперов. Понимает ли нынешний «правый», что на деле он внучатый племянник Чернышевского
и Нечаева? Что он, консерватор, собирается консервировать? Цивилизацию, где на пачке самых популярных
папирос изображена карта расположения концентрационных лагерей, а с торца – Минздрав предупреждает?
С подобной же подменой имеем мы дело, когда речь заходит о традиционном противопоставлении поэта
и толпы. Исконный смысл давно выветрился из этого конфликта. Последний исторический катаклизм выбил почву
из-под ног романтического художнического поведения и самочувствия.
Буржуазная жизнь, вероятно, скучная жизнь. Корысть застит глаза, праздника мало, конституция от сих
до сих, куцая. И поэт, «в закон себе вменяя страстей единый произвол», дразнил обывателя, сбивал с него
спеси, напоминал, что свет клином не сошелся на корысти и конституции. Обыватель в ответ отмахивался,
осмелев, улюлюкал. Проще говоря, оберегал устойчивость своего образа жизни. Так они и сосуществовали: поэт
и филистер, сокол и уж.
Но сокол напрасно дразнил ужа и хвастал своей безграничной свободой. На настоящего художника есть
управа, имя ей гармония, и родом она, вероятно, оттуда же, откуда и законы повседневного обывательского
общежития. Просто не так заземлена и регламент не такой жесткий. И обыватель не зря окорачивал романтика,
потому что подозревал, что гармония ему, обывателю, не указ, ибо он туг на ухо, и если расшатать хорошенько
обывательские вековые устои, то он и впрямь полетит, и летающий уж обернется драконом, а окольцованным
соколам придется пресмыкаться в творческих союзах.
Поэтическая доблесть Кибирова состоит в том, что он одним из первых почувствовал, как пошла
и смехотворна стала поза поэта-беззаконника. Потому что греза осуществилась, поэтический мятеж, изменившись
до неузнаваемости, давно у власти, «всемирный запой» стал повсеместным образом жизни и оказалось, что жить
так нельзя. Кибиров остро ощутил родство декадентства и хулиганства. Воинствующий антиромантизм Кибирова
объясняется тем, что ему ста ло ясно, что не призывать к вольнице впору сейчас поэту, а быть блюстителем
порядка и благонравия. Потому что поэт связан хотя бы законами гармонии, а правнук некогда соблазненного
поэтом обывателя уже вообще ничем не связан.
Те, кому не открылось то, что открылось Кибирову – все эти молодые ершистые и немолодые ершистые –
не понимают, что они давно никого не шокируют и тем более не солируют: они только подпевают хору, потому
что карнавал в обличий шабаша стал нормой.
Поприще Кибирова, пафос «спасать и спасаться» чрезвычайно рискованны, это – лучшая среда обитания
для зловещей пользы, грозящей затмить проблеск поэзии. И в наиболее декларативных стихах сквозит сознание
своего назначения, рода общественной нагрузки: «Если Кушнер с политикой дружен теперь, я могу возвратиться
к себе»цит. Но эта
важность не стала, по счастью, отличием поэзии Кибирова. Для исправного сатирика он слишком любит
словесность и жизнь. В свое оправдание он смог бы сослаться на душевное здоровье, еще одну существенную,
хотя и не идеологическую причину не приязни Кибирова к романтизму, как к поэтике чрезмерностей, объясняемых
часто худосочием художнического восприятия.
Не знаю, насколько справедливо вообще мнение, что «то сердце не научится любить, которое устало
ненавидеть», но к Кибирову оно неприменимо. Как раз наоборот любовь, чувствительность, сентиментальность
дают ему право на негодование. Ровно потому мы имеем дело с поэзией, а не с гневными восклицаниями в рифму
(кстати, рифма у Кибирова оставляет желать лучшего). И любовь и ненависть Кибирова обращены на один и тот
же предмет. По-ученому это называется амбивалентностью. Но проще говоря, он, как все мы, грешные, больше
всего на свете любит свою жизнь, а советский единственный быт занял всю нашу жизнь и он омерзителен, но он
слишком многое говорит сердцу каждого, что бы можно было отделаться одним омерзением. Все эти
противоречивые чувства Кибиров описывает в «Русской
песне», чудом удерживаясь на грани гордыни.
Именно любовь делает неприязнь Кибирова такой наблюдательной. Негодование в чистом виде достаточно
подслеповато. Целый, жестокий, убогий советский мир нашел отражение, а теперь уже и убежище на страницах
кибировских произведений. Сейчас это стремительно и охотно забывается, как свежий гадкий сон, но спустя
какое-то время, когда успокоятся травмированные очевидцы, истлеют плака ты, подшивки газет осядут
в книгохранилищах, а американизированный слэнг предпочитающих пепси окончательно вытеснит советский новояз,
этой энциклопедии мертвого языка цены не будет. Многие страницы исполнены настоящего веселья и словесного
щегольства.
Жизнелюбие Кибирова оборачивается избыточностью, жанровым раблезианством, симпатичным
молодечеством. Недовольство собой, графоманская жилка, излишек силы заставляют Кибирова пускаться на поиски
новых и новых литературных приключений. Заветная мечта каждого поэта – обновиться в этих странствиях, стать
другим вовсе,– конечно, неосуществима, но зато какое широкое пространство обойдет он, пока вернется
восвояси.
Словно на спор берется Кибиров за самые рискованные темы, будь то
армейская похоть или
оправление нужды,
но сдается мне, что повод может быть самым произвольным, хоть вышивание болгарским крестом, лишь бы
предаться любимому занятию – говорению: длинному, подробному, с самоупоением. Эти пространные книги
написаны неровно, некоторые строфы не выдерживают внимательного взгляда, разваливаются, и понятно, что
нужны они главным образом для разгона, но, когда все пошло само собой и закуражилось, поминать о начальных
усилиях уже не хочется. И вообще с таким дерзким и азартным поэтическим темпераментом трудно уживается
чувство меры: есть длинноты, огрехи вкуса, иной эпиграф (а к ним у Кибирова слабость) грозит (а об этом
говорил еще Пушкин) перевесить то, чему он предпослан. Иногда чертеж остроумного замысла просвечивает
сквозь ткань повествования. Но, как не мной замечено, лучший способ бороться с недостатками – развивать
достоинства.
Кибиров говорит, что ему нужно кому-нибудь завидовать. Вот пусть и завидует себе будущему, потому
что в конце концов самый достойный соперник настоящего художника только он сам, его забегающая вперед тень.
1994
Предисловие к сб.: Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. – Белгород: Риск, 1994. – 384 с. – (Лики). –
Обл. 10.000 экз. – С. 5-10.
Веб-страница создана М.Н. Белгородским 8 июля 2011 г.
и последний раз обновлена 30 октября 2013 г.
.
