Александр Янов. После Ельцина
оглавление    предыдущая страница    следующая страница

Cодержание веб-страницы

Часть четвертая. ОППОЗИЦИЯ В ДЕЙСТВИИ.
    Глава одиннадцатая. Генералы и их армия.
    Глава двенадцатая. Сценарии авторитарного переворота.
Эпилог. ПОЛИТИКА СОУЧАСТИЯ.
Примечания.

-242-243-

<Пояснение, кто есть кто на этом коллаже>

Глава одиннадцатая Генералы и их армия На протяжении многих страниц перебирали мы аргументы идеологов оппозиции, пытаясь прояснить для себя мотивы, по которым все они столь решительно отвергают демократию – как будущее России и мира. И в то же время, мы видели, политики оппозиции так далеко не идут. По крайней мере, в своих декларациях. Пусть не сразу, а лишь после продолжительного авторитарного антракта, но демократию России они обещают. Пусть не западную, не многопартийную, а мифическую "истинно русскую", но все-таки демократию. Даже самый бескомпромиссный из них, Владимир Жириновский, и тот назвал свою партию либерально-демократической. Зачем им это нужно – догадаться не трудно. Как ни презирают они колеблющееся прозападное большинство, склонить его на свою сторону им все-таки необходимо. Без этого психологическую войну им не выиграть. Как ни противен им Запад, они все же хотят выглядеть в его глазах не бандитами с большой дороги, а респектабельными "нео-консерваторами", с которыми можно иметь дело. Они знают слабость западных консервативных политиков к умиротворению агрессора во имя международной стабильности. Глупо было бы, с их точки зрения, этой слабостью не воспользоваться. Тем более, что у западных политиков нет, они надеются, никакого способа проверить искренность их "консервативно-демократической" риторики. На самом деле, однако, способ такой существует. Но очевиден он становится, лишь когда мы не ограничиваемся обсуждением их риторики, а рассматриваем оппозицию в действии. Кроме идеологов и политиков, у правой оппозиции есть еще два компонента – это люмпенские массы и уличные вожаки, которым эти массы доверяют больше, чем всем оппозиционным генералам вместе взятым. И пока на сцене не возникает "патриотическая" толпа, та самая армия, которую генералы намереваются вести на штурм Кремля – можно сказать, что мы еще оппозицию не знаем. Самым причудливым образом возродилась сегодня в рядах оппо244 зиции вечная и мучительная русская проблема взаимоотношений между интеллигенцией и народом, между патрициями и плебсом, между теми, кого д-р Гумилев назвал бы "пассионариями", и их последователями. И только разобравшись в этих взаимоотношениях, можем мы охватить взглядом все пространство психологической войны и, в частности, определить, насколько искренни в своих "консервативно-демократических" декларациях политики оппозиции. Начать придется издалека, с времен уже отшумевших, изжитых, а многими, возможно, и подзабытых. С лета 1992-го, когда в Москве произошли два события, показавшие эту связь в неожиданном повороте. "Единение с народом" О первом из них мы уже довольно подробно говорили в третьей главе. Я имею в виду торжественное открытие в центре Москвы Русского национального собора, где заседала "патриотическая" интеллигенция, ее цвет, ее надежда – включая двух бывших кандидатов в президенты России. "Писатели-патриоты Василий Белов и Валентин Распутин соседствовали с бывшими любимцами прозападных демократов Юрием Власовым и Станиславом Говорухиным. В президиуме съезда сидели рядом узник КГБ девяностолетний Олег Волков и генерал КГБ Александр Стерлигов, академик-диссидент Игорь Шафаревич и некогда член Политбюро Российской коммунистической партии Геннадий Зюганов, генерал-полковник Альберт Макашов и лидер неармейской военизированной организации Александр Баркашов. На съезде можно было увидеть ослепительную актрису Татьяну Доронину и суровых донских казаков, известного всей стране [телерепортера] Александра Невзорова и не страдающих от популярности промышленников и предпринимателей. Вблизи от главного редактора ленинской "Правды" кресло в зале занимал главный редактор антиленинского журнала "Наш современник""'. Как видим, автор этой заметки, оппозиционный журналист, старался не только подчеркнуть значительность состава, но и сделать перечень торжественным символом единения оппозиционной элиты, братания ее волков с ее овцами перед лицом общего врага. Другим событием был митинг "патриотических" масс в Останкино, у телецентра, переросший в многодневную осаду, и 22 июня, в годовщину начала нацистского нашествия на Россию, закончившийся жестокой схваткой с милицией. Тут собрались солдаты оппозиции, тысячи простых нетитулованных оппозиционеров, пришедших под красными знаменами "Трудовой России" Виктора Анпилова и черно-золотисто-белыми – Русской партии Виктора Корчагина. Совпадение двух этих событий, собственно, и планировалось идеологами оппозиции как еще один грандиозный символ – на этот раз единения интеллигенции с народом, генералов с армией. Было даже официально объявлено, что "во второй половине дня [12 июня] делегаты съезда присоединятся к митингу"2. Как объяснял читателям репортер "Дня" в статье с набранным аршинными красными буквами поперек всей первой полосы заголовком "Русские идут", "12 июня 245 стало днем, когда впервые русские интеллигенты и рядовые русские рабочие объединились вместе не для того, чтобы защищаться от погибельной власти, а чтобы идти на нее в атаку... Отныне русская интеллигенция готова не только критиковать оккупационный режим, но и бороться с ним. Готова она искать и единения с народом"3. Разумеется, и дата события была символической. Ровно год назад, 12 июня 1991 г., народ России впервые в истории избрал свободным голосованием своего президента. Русский Собор вместе с митингом в Останкино предназначен был опротестовать этот выбор народа. Речи с трибуны Собора были тоже символическими. О единении были речи: интеллигенции с народом, левых с правыми, белых с красными. Один из молодых идеологов оппозиции Сергей Казеннов Митинг так их по свежим впечатлениям суммировал: "Не на второй, на десятый план [должна отойти] извечная вроде российская проблема левых – правых, красных – белых. Причем это отнюдь не должно быть "временным перемирием" в период борьбы с общей угрозой. Участникам различных движений, входящих в ОПО [объединенную патриотическую оппозицию], давно пора понять, что их разделяют символы прошлого, но отнюдь не задачи будущего"4. А теперь посмотрим, о чем были речи в Останкино – о "задачах будущего" или о "символах прошлого". Нам поможет в этом прекрасная запись русской эмигрантки Марины Хазановой, оказавшейся в эти дни в Москве. "Когда я подошла к площади возле телецентра, там уже стояли тысячные толпы с сотнями лозунгов. Я стала обходить группы и читать лозунги. Вот наиболее типичные: "ТВ и радио – публичный дом. Заражение сионизмом гарантируется", "Сплотись, обманутый народ, и с трона свалится урод", "Проклятье матерям, давшим жизнь ублюдкам Горбачеву и Ельцину"". Далее Хазанова рассказывает о речи генерала Макашова, прибывшего на митинг с Собора. Он "сразу заявил, что, увы, ему очень не повезло, так как его угораздило родиться 12 июня, вдень национального позора России. Толпа начала скандировать "Ельцин Бушу продал душу", а потом "Долой Ельцина!" и "Да здравствует Макашов!" Генерала сменил поэт Гунько, поставивший толпу в известность, что "Ельцин – фекалии партии, и он отравил ими всю страну... Иудушка Ельцин предал нас. Но Иуда, по крайней мере, удавился. А этот палач народа удавит нас". И опять толпа скандировала "Долой Ельцина! Долой! Долой!" Я видела, как увеличивается заряд ненависти, как наливаются яростью лица, как сжимаются кулаки... Чуть поодаль стояли чернорубашечники, представители Союза русской молодежи. Когда я подошла, слушателям предлагалось записываться в отряды народного ополчения, дабы бороться за восстановление на престоле руского православного царя, а не... жидовских наймитов. Поднятые над толпой лозунги предлагали удушить одной веревкой Абрама Яковлева и Козырева Андрея Абрамовича [речь об архитекторе перестройки 246 Александре Николаевиче Яковлеве и министре иностранных дел Андрее Владимировиче Козыреве]. И здесь тоже скандировали "Иуду повесить!" и размахивали хоругвями с изображением Христа... Эмоции накалялись. Толпа с криками "Долой жидов с телевидения!" кинулась штурмовать телецентр. Началась потасовка с милиционерами. Какая-то взлохмаченная дама с глазами, вылезающими из орбит, лупила древком знамени милиционера, который не пропускал ее в здание телецентра. Группа рядом со мной старалась разбить линию металлических барьеров и громко кричала "Сионистов к ответу!" и "Где прячется жид Яковлев?" [Здесь уже речь о Егоре Яковлеве, тогдашнем председателе телерадиокомпании]". После драки с милицией группа митингующих прорвалась в телецентр и была принята Егором Яковлевым, который согласился начать переговоры, но в понедельник, 15 июня. На следующее утро Марина Хазанова вернулась в Останкино. "Перед моими глазами рядом с телецентром раскинулся палаточный городок, обвешанный лозунгами... Я задала вопрос одному из палаточников: "Скажите, пожалуйста, а что вы сделаете, если вам не дадут время на телевидении?" Ответили однозначно: "Перебьем всех жидов". ... В это время от дверей телецентра послышалось много раз повторенное: "Жид, жид, жид". Я бросилась туда. По обе стороны от входа в две шеренги стояли субъекты, часть которых не вполне твердо держалась на ногах. Они рекомендовали себя представителями Русской партии. Каждый входящий и выходящий из телецентра подвергался оскорблениям. При мне девушка явно славянской внешности попыталась не идти сквозь строй, а выскочить сразу наружу. Не тут-то было, партийцы взялись за руки и прогнали голубоглазую красотку под крики "жид" через весь коридор. Большинство телевизионщиков шли сквозь строй молча, стараясь не поднимать глаз. Я стояла около получаса и ничего, кроме выкриков: "Жид, убирайся в Израиль!" – не слышала. Скандировали громко, с лихостью, чувствуя свою безнаказанность... Существует мнение, что пикетчики только и мечтали о том, как спровоцировать власть, как обрести своих мучеников, о которых заговорит весь мир, а власти не хотели им дать эту возможность и поэтому бездействовали. Дальнейшие события во многом подтверждают эту версию. Но все-таки миллионы людей видели по телевизору, как избивали милиционеров, как издевались над телевизионщиками, как громилы плевали женщинам в лицо, как журналистов избивали палками за то, что они стара Две гипотезы Контраст – вот что, наверное, прежде всего бросается в глаза. Цветовой, если угодно, контраст. "Красно-белые" генералы и кабинетные стратеги произносят благочестивые речи о единении с "патриотическим" народом, собравшись в центре Москвы, в то время как этот самый "патриотический" народ беснуется поодаль в приступе фашистской эпилепсии. Не было в Останкино ни "красных", ни "белых"– одни "коричневые". И язык, на котором они говорили, был 24 язык расовой войны: "Жид! Жид! Жид!" Все для них "жиды"– и "Абрам Яковлев", и "Абрамович Козырев", и даже "Барух Эльцан" (Борис Ельцин). Оказалось, что солдаты оппозиции, завербованные своими уличными вождями, просто не знают другого политического языка. Конечно же, "пассионарии" Собора, вопреки обещаниям, не присоединились к митингу. Только командированные визитеры, как "красно-белый" генерал Макашов, которого упомянула Хазанова, или Проханов, или Жириновский со своим стандартным заклинанием "не забывать о нашем последнем средстве – ядерном шантаже"6. Ни один из них не сделал ровно ничего, заметьте, чтобы унять разбушевавшуюся люмпенскую толпу. Короче, генералы и армия говорят на разных языках, мыслят в разных терминах и даже окрашены в разные цвета. Как объяснить этот поразительный контраст? Тут возможны две гипотезы. Первая. "Красно-белые" генералы не контролируют свою "коричневую" армию. Стоит ей выйти на простор самостоятельного действия, она начинаетжить своей отдельной, совершенно независимой от них жизнью. Если эта гипотеза верна, "патриотическая" интеллигенция играет с огнем. Ибо, когда ей удастся выпустить из бутылки "коричневого" джинна, он, руководимый своими уличными вожаками и инстинктивным животным антисемитизмом, сметет ее со своего пути вместе со всем ненавистным ему "малым народом". Ибо политического языка он не понимает. Только расовый. Понравится ей "Абрам Макашов" или "Абрамович Проханов"? К этому вопросу, впрочем, мы еще вернемся. Вторая. К этой гипотезе все больше склоняется либеральная публика в Москве. Никакой пропасти между "красно-белой" интеллигенцией и "коричневыми" массами на самом деле не было. Было разделение труда. Одни произносили парламентские речи и разыгрывали спектакль единения "белых" с "красными", вербуя таким образом колеблющееся большинство. А другим просто не было нужды маскироваться, вот они и раскрыли истинную сущность оппозиции. Да и не умеют люмпены притворяться, как убедилась 3 октября 93-го вся страна. Одним словом, фашизм – и вверху, и внизу. Как позже, после кровавых событий 1 мая 93-го, сформулировал известный московский либеральный юрист Андрей Макаров, "многие люди, несмотря на предупреждения, не верили, а может, просто не хотели верить, что фашизм в нашей стране возможен. 1 мая мы увидели, что и в России он стал реальностью"7. Хазанова увидела это в Останкино. Другие, включая бывшего вице-президента Руцкого, в феврале 92-го, на Конгрессе гражданских и патриотических сил в кинотеатре Россия, о чем речь у нас впереди. Третьи, включая зрителей CNN во всем мире, во время октябрьского мятежа. А многие и задолго до всего этого – накануне путча в августе 91-го. Вы не можете себе представить, с какой страстью предостерегали меня мои московские либеральные друзья, когда в 1991 – 92-м проводил я свою серию диалогов с лидерами оппозиции. Согласился 248 бы Томас Манн встретиться с Гитлером?– допрашивали меня перед встречей с Прохановым. Другие опасались, что после встречи с Зюгановым или с Жириновским уважающие себя москвичи перестанут подавать мне руку. Я все-таки встретился, как знает читатель, с этими людьми. И со многими другими. Встречался в первую очередь потому, что не верил – и по-прежнему не верю – во вторую гипотезу. Не думаю, что все генералы оппозиции – "коричневые". Именно поэтому непременно нужно было мне разобраться, что же в таком случае ими дви-жет, какдалеко готовы они пойти, опираясь на "коричневую" люмпенскую армию и сотрудничая с ее вождями. Нужно было выяснить, с кем из них можно найти если не общий язык, то хотя бы общую почву для диалога. Кого можно, а кого нельзя рассматривать как "неоконсервативную" силу? Как конструктивную, если угодно, оппозицию? Если не среди "красных", то, может быть, среди "белых"? Или "красно-белых"? Или хотя бы среди "перебежчиков"? У всех своих собеседников я спрашивал: замечают ли они, что на все их отчаянные призывы спасать Россию откликаются лишь те, кто знает один только способ спасения – бить жидов? А если замечают, то не озадачивает ли их эта жуткая закономерность? И не страшно ли им опираться на фашистов, если там, где фашисты, всегда кровь, только кровь и ничего, кроме крови? Ни одного прямого ответа я не получил. Верю я в нее или нет, но вторая гипотеза достаточно прочно подкреплена фактами и свидетельствами. Некоторые из них относятся к тем же двум событиям лета 92-го. "Один народ, один рейх, один фюрер" 12 июня, отправляясь с Собора в Останкино, Александр Проханов заявил: "У нас один враг, одна мировая сионистская гидра нас гложет и жрет"8. В те же дни, на том же Соборе заслуженный "патриот", непримиримый парламентский боец оппозиции Николай Павлов упрекнул коллег: "90 процентов собравшихся здесь ругают, извините, евреев, и только 10 процентов учат русских, что надо делать"9. Его освистали и затопали. Наблюдение Ольги Бычковой, корреспондента "Московских новостей": "Все, что составляло обязательный фон выступлений на Соборе, что пережевывалось в кулуарах, прорывалось в докладах, но не вошло в программные документы... осело на останкинских турникетах"10. А печать? Газеты и журналы оппозиции? Может быть, и не генералы их редактируют, но уж наверняка и не темные люмпены. Было подсчитано, что "в одной только Москве издается свыше 30 газет и 6 журналов фашистской и антисемитской направленности... В Вологде, Екатеринбурге, Златоусте, Иркутске, Магадане, Нижнем Тагиле, Новосибирске, Тюмени, Махачкале, Днепропетровске, Минске, Новгороде выходит еще 18... Суммарный тираж только сугубо антисемитских изданий достигает, по некоторым данным, нескольких миллионов экземпляров"12. "Направленность"– слово спокойное, 249 академическое. А открыли бы вы столичную газету "Русское воскресение", которая выходит под девизом "Один народ, один рейх, один фюрер" и публикует "Справочник патриота-черносотенца" с подзаголовками "Жиды", "Жиды у власти" и "Гитлер – человек высокой морали"12! И "бравые ребятки", как называет боевиков, Татьяна Яхлакова, один из самых чутких либеральных журналистов,– это тоже уже не толпа. "Одни собирают подписи за импичмент президенту, другие тем временем формируют штурмовые отряды. Рядом с боевиками "Памяти" уже подрастают "волонтеры" Национально-республиканской партии (НРПР),^ "рабочие дружины" РКРП (Российской коммунистической рабочей партии),14 казачьи формирования РОСа (Российского общенародного союза)15 и, что существенней, готовый рекрутироваться под патриотические знамена люмпен-резерв, пока еще играющий безобидную роль клакеров вокруг Анпилова и К°. Кто даст гарантии, что эти бравые ребятки не пойдут в один прекрасный день крушить офисы и квартиры "новой буржуазии", как это уже сделали с машинами иномарок возле Останкино?"16 Действительно, контраст исчезает. Всю оппозицию, получается, можно подать в одной цветовой гамме. Но не будем спешить с выводами. Пора познакомить читателя с четвертым компонентом оппозиции – с промежуточным звеном между "красно-белым" генералитетом и "коричневой" армией, с уличными вождями люмпенской толпы. Красный Дантон Здесь есть из кого выбрать. Александр Баркашов и Виктор Корчагин, провозгласившие, что все беды России – от евреев и учиненного ими "геноцида русского народа", лидер НРПР Николай Лысенко с его мечтой о "великой империи"– каждый по-своему интересен, а иные уже и до генералов дослужились. Возьмем, пожалуй, самого популярного из этих вождей. Еще до октябрьского мятежа, в котором он, естественно, играл одну из главных ролей, "неистовый Анпилов", как характеризовала его "Правда", был признанным организатором коммунистических масс, Красным Дантоном, если угодно. В отличие от ренегатов "Памяти" Лысенко или Баркашова, он клялся "пролетарским интернационализмом" и, как мы скоро увидим, очень обижался, когда его обвиняли в антисемитизме. И все-таки в минуту откровенности у него прорывалось: "Я хочу, чтоб услышали мой предостерегающий крик – как бы здесь не поддаться сионистскому течению современного мира... В этом смысле я больший националист, чем многие патриоты"17. Философия Виктора Анпилова предельно проста: "Лично мне социализм дал все – я получил возможность бесплатно учиться, от ремесленного училища до МГУ. Считаю, меня выучил рабочий класс, а потому... клевета на наш строй , попытки приклеить ему ярлыки вроде "казарменного социализма", "империи зла", "тоталитарного государства" вызывают у меня внутренний протест"18. Вот и все. Человеку 250 недурно жилось в брежневском СССР (Анпилов был корреспондентом московского радио в Никарагуа), он хотел его вернуть и делал для этого все, что мог: мотался по митингам, произносил пламенные речи, поднимал массы на демонстрации, а если надо, и на штурм (и теперь на его совести кровь погибших). Он научился разговаривать с массами, он прирожденный уличный демагог. "Белых" он презирает, считает их предателями: "Лидеры соборов, еще недавно бережно гладившие свой партийный билет и обеспечившие себе карьеру именно благодаря этому билету, вдруг заявляют о том, что им с коммунистами не по пути"19. В отличие от таких оппортунистов, Анпилов "уверен, что без советской власти не навести порядка в собственном доме"20. Об уровне его политической компетентности говорит хотя бы такой курьез. На одном из митингов он заверил толпу, что "оккупационному режиму" в Москве осталось жить не больше нескольких месяцев, поскольку в январе 1993-го "его главного спонсора Буша сменит в Вашингтоне товарищ Пьер Руссо"21. Почему "красный" Анпилов систематически предводительствовал на "коричневых" вакханалиях? Ну, а почему бы тогда не спросить, как это он умудряется считать себя и пролетарским интернационалистом, и "большим националистом, чем многие патриоты", одновременно? И почему не сомневается, что техасский миллиардер Пьер Руссо, то бишь Росс Перро, ему товарищ? Временами у меня складывалось впечатление, что Анпилов, живя архаическими догмами, просто не способен понять, что происходит – не только в мире и не только в стране, но даже у него перед глазами – в Останкино. Иначе вряд ли он мог бы настрочить в ответ на обвинения в шовинизме негодующую бумагу: "В связи с распространением средствами массовой информации клеветнических слухов, будто в Останкино идет борьба против евреев, движение "Трудовая Россия" считает необходимым заявить следующее. В Останкино под лозунгом "Слово – народу!" идет борьба против лжи, за честь и достоинство человека труда вне зависимости от национальной принадлежности"22. Действительно, "коричневые" шеренги, пропускавшие сквозь строй журналистов, называли жидами всех подряд – "вне зависимости от национальной принадлежности". Может, это его и ввело в заблуждение? Таких вот людей выбросил на поверхность событий коллапс авторитарной цивилизации в России. Страшный выбор Когда у человека в голове такой сумбур, много с него не спросишь. К тому же, возможно, с точки зрения улицы, идеальный фюрер как раз и должен быть таким –"коричневым" коммунистом. Интереснее было задуматься о другом: почему настоящие "красные" интернационалисты, как, скажем, Алексей Пригарин, не отказались от "коричневого" союзника? Почему, наоборот, вместе с ним подписали заявление, лицемерная лживость которого уж для них-то наверняка была очевидна? 251 Скажу сразу: по той же причине, по какой "белые" националисты, как Проханов, не отреклись от Баркашова, а демократические "перебежчики", как Виктор Аксючиц – от Лысенко. Потому что они от этих людей зависят. Покуда они ведут интеллигентские разговоры или парламентские баталии, они могут казаться себе "красными" или "белыми" или, если хотите, "красно-белыми". Но едва оппозиция начинает действовать не в парламенте, а на улице, готовая, говоря словами репортера "Дня", "не только критиковать режим, но и бороться с ним", едва на сцене появляется ее "патриотическая" армия, как оказываются ее генералы перед страшным выбором. Ибо другой армии, кроме "коричневой", у них просто нет. Они не могут ни принять ее в свой круг, ни отказаться от нее – как бы ни была она им противна и страшна. Ибо без нее они генералы без армии. Короче, все они –"белые" и "красные" одинаково – постоянно дрейфуют между Сциллой и Харибдой. Между "коричневым" исступлением люмпенской толпы, ведомой Анпиловым, Лысенко или Баркашовым, и гадким утенком послеавгустовского режима, хаотического, некомпетентного, насквозь коррумпированного, но все же способного открыть если не ворота, то, по крайней мере, калитку к принципиально неприемлемой для них демократии. Настоящей – а не мифической, "истинно русской". Другими словами между перспективой отечественного фашизма и перспективой "западной" свободы. Я говорил об этом выборе с лидером "красных" Пригариным и с лидером "белых" Прохановым. Проханов был откровенней. Послушайте, что он мне сказал. – То, что сделали с нами теперь, это же преступление! Свалить на голову авторитарной империи демократические институты – мы взорвались, мы уничтожены. "Русский монстр" – Но ведь то же самое случилось с Японией, – возразил я,– и ничего не взорвалось. – Нет, не то же самое. В Японии демократия была под контролем американских штыков. – Но что же делать, если этих штыков нет? – Дать нам, русским националистам, немедленный выход во все эшелоны власти, политики и культуры... И тогда мы этой угрюмой, закупоренной в массах русского населения национальной энергией, которая еще немного и может превратиться в энергию взрыва, может стать национальным фашизмом, будем управлять. – Но Александр Андреевич, вы ведь сами признаете, что национальная энергия, о которой вы ведете речь, –дикая, фашистская, коричневая энергия. Откуда же у вас уверенность, что "тонкая пленка русской культуры", как называете вы себя и своих товарищей, справится с такой энергией? Вы ведь все время подчеркиваете ее хрупкость. Где в этом случае гарантия, что не найдет она себе других лидеров, покруче вас, скажем прямо, фашистских лидеров, которым 252 уже и вы сами покажетесь либералами и предателями национального дела? В конце концов жирондисты стали жертвами якобинцев, а меньшевики жертвами большевиков, несмотря на то, что вместе боролись. Не может ли так случиться с вами? – Конечно. Но ответственность за рецидив крайних форм русской национальной энергии несет не патриотическая интеллигенция, которая пытается дать ей канал, имя, лексику, культурные управляемые формы, а та слепая, вульгарная политология, которая рядится сейчас в мундиры высоколобых Шеварднадзе и Яковлевых... Едва они уничтожат тонкую пленку русской культуры, русская национальная энергия станет дикой. Она будет помещена в огромные индустриальные регионы бастующих заводов, в блатные зоны Сибири, и оттуда вылезет русский монстр, русский фашизм, и вся эта омерзительная, близорукая, бесовская, победительная демократическая культура будет сметена. "Нам нечего терять" И тогда я снова спросил его: не боится ли он сам этого "русского монстра"? Ведь кто бы ни помог ему вылезти, будет он страшен, скорее всего смертелен для России. В ответ услышал: "Мы уже ничего не боимся, мы живем после конца, мы прошли все гильотины, голгофы, нам нечего терять". Поскольку продолжалась эта дуэль больше двух часов, я не стану утомлять читателя дальнейшими подробностями. И так уже, думаю, ясно, что никакой Проханов не фашист, каким видят его московские либералы. Он игрок. Азартный, рисковый. Он нисколько даже не скрывает, что русский фашизм – его козырный туз. Он добивается власти, авторитарной, жестокой, если надо, руководимой "национальной идеологией", тем, что "на нашем сленге мы называем русской идеей". Если для того, чтобы этой власти добиться, надо пойти на риск русского фашизма, Проханов пойдет. Он знает, что гарантий нет. Он ничего не просит и ничего не обещает. А уж что там может случиться с Россией, тем более с миром, его просто не занимает: "нам нечего терять". Я задал последний вопрос: как он объясняет, почему обещанного взрыва до сих пор не произошло? Проханов ответил историческим примером: "Португальская революция закончилась тогда, когда четыре миллиона португальцев, выгнанных из Анголы и Мозамбика, вернулись домой – все, гвоздики кончились. Когда вернутся наши беженцы, они первые, денационализированные наши совки, которые совсем забыли, что они русские, поймут тогда, им на их, извините, заднице ремнем пропишут, что они русские, и они возбудятся даже чересчур, вот где заложена крайняя, даже фашистская форма"23. Мне хотелось бы, чтобы читатель запомнил эту связь между проблемой русских беженцев и русским фашизмом. 253Эксперимент Если хотите увидеть модель сегодняшнего "патриотического" политика – смотрите на Проханова, наиболее откровенного и уж безусловно наиболее красноречивого из всех. Нет, они не "коричневые", эти генералы оппозиции,– берусь это утверждать. Но прикованы к "коричневым", как каторжники к галере. Нет у них других козырных карт. И это делает их политику крайне негибкой, догматической. Никто, как я убедился на собственном опыте, не в состоянии исполнять роль"конструктивной оппозиции"- ни "красные", ни "белые". Остается им одно – выдавая нужду за добродетель, рекомендовать себя "просветителями" дикой люмпенской массы. Но и эта роль им плохо дается. Впервые наглядно, экспериментально, если угодно, продемонстрировал это Конгресс гражданских и патриотических сил 8-9 февраля 1992 г. Организовали его "перебежчики" Виктор Аксючиц с Михаилом Астафьевым. С их стороны это был очень смелый шаг, поскольку в глазах "патриотов" они – вчерашние демократы, лидеры интеллигентских мини-партий, каждая из которых вдобавок определяла себя как демократическую24,– выглядели, естественно, "жидомасонами". Но они верили в "просвещенный патриотизм", в то, что каким-то магическим образом им удастся отделить овец от козлищ, белых патриотов от "коричневых" дикарей – и от "красных" ихтиозавров. Увы, еще задолго до созыва Конгреса обнаружилось, что затея мертворожденная. Не было у вчерашних "жидо-масонов" своей армии. Пришлось бить челом самому, с их точки зрения, умеренному из "коричневых" вожаков Николаю Лысенко, пригласив его в Оргкомитет. Я был в кинотеатре "Россия" в день открытия Конгресса. У входа волновались "непросвещенные" патриоты. Подняв лес плакатов, протестующих против "демократов-сионистов", которые пытаются "оседлать патриотическое движение", они кричали "просвещенным" делегатам: "Вас обманывают!", "Вас заманивают в ловушку!" Но кинотеатр, в отличие от телецентра в Останкино, охраняли, поигрывая нагайками, молодцеватые казаки, в ту пору еще экзотическая новинка в Москве – и "непросвещенные" не решились штурмовать двери, остались на улице. Впрочем, если бы их и пустили в вестибюль, они не обнаружили бы там никакой ловушки. Никто никого не пытался обмануть. Те же самые газеты продавались там, что и на всех "патриотических" сходках. И те же памфлеты, трактующие "использование иудеями христианской крови": вместе с другими аналогичными сюжетами. Огромный плакат поперек вестибюля гласил: "Прости, распятая Россия!" И всякому желающему доступен был "Список палачей России". Короче говоря, я попал на стандартный "коричневый" митинг. Зря, право, волновалась у входа толпа. И зря преграждали ей вход. "Непросвещенные", безусловно, чувствовали бы себя здесь дома. 254 Ход конгресса полностью подтвердил это первое впечатление. Речи организаторов зал встретил недоверчиво, настороженно. Оживился он, лишь когда на сцене появился вице-президент Александр Руцкой, присутствие которого было необыкновенно важно для организаторов. Оно легитимизировало все предприятие, служило гарантией, что не какие-то там безвестные парламентские "жидо-масоны", но сам верховный патриот страны готов возглавить нарождающееся движение "просвещенного патриотизма". Говорил Руцкой, правда, плохо, сбивчиво. Те, кто писал ему доклад, явно не рассчитывали на эту напряженную, наэлектризованную аудиторию, ожидавшую скорее призыва к оружию, нежели академических экзерсисов. Зал заскучал. Но лишь до момента, когда вице-президент сделал роковую ошибку. Положившись на организаторов конгресса, он решил, по-видимому, что и впрямь попал в общество "просвещенных" патриотов, и употребил вполне невинный по меркам такого общества оборот: "Национал-шовинизм, черный экстремизм должны уйти в прошлое. Им не место в патриотическом движении". И зал вдруг взорвался топотом тысяч ног. Он бурно протестовал против нанесенного ему оскорбления. Напрасно метался по сцене перепуганный Аксючиц, призывая бушующую аудиторию "уважать Россию и ее вице-президента". Зал не давал Руцкому закончить его академический доклад. "В ТельАвиве выступай с такими речами-неслось из зала,–Ступай в синагогу!" Впоследствие организаторы попытались свалить этот непристойный скандал на чернорубашечников из "Памяти", неизвестно как пробравшихся в зал сквозь казачье заграждение. Но то было слабое оправдание. Ведь и после того, как чернорубашечники удалились, аудитория разразилась точно такой же истерикой, когда заместитель Аксючица по партии Глеб Анищенко обмолвился, что "шовинизм и национализм являются большевистской тенденцией, опасной для оппозиции". Точно такой же вопль:"Убирайся в Израиль!", "Сионист!", "Иуда!"- сотряс "Россию". Тем этот исторический эксперимент и завершился. У "просвещенных" патриотов на "белом" Конгрессе не обнаружилось никаких отличий от "непросвещенных" в Останкино. Армия оппозиции оказалась "коричневой" сплошь – и неисправимо. Хвост, который крутит собакой Оппозиционные генералы сами дают московской публике повод отождествлять их с этой черносотенной армией. Страшный февральский эксперимент в кинотеатре "Россия" не заставил их отшатнуться в ужасе от фашистской толпы. Напротив, большинство – и "белые", и "красные"-с азартом отчаяния продолжали ее провоцировать. Это они сделали возможным Останкино в июне 92-го, а затем и в октябре 93-го. Зная лично многих из этих людей, я понимаю, что бросаю им очень жестокое обвинение, но читатель и сам, наверное, помнит, как все это происходило. 255 Официальной целью первого останкинского мятежа, миром не замеченного, было требование дать оппозиции телевизионное время. Однако объявление в "Дне", претендовавшем на роль идеологического штаба этой акции, выглядело скорее как призыв к государственному перевороту. "На митинг приглашаются все, кто хочет предъявить иск президентской власти за бедствия сотен тысяч русских беженцев, за ограбление миллионов русских людей, за разрушение нашей экономики и разоружение нашей армии". О телевизионном времени – пока ни слова. Читаем дальше: "Совет движения "Трудовая Россия" и Дума Русского национального собора призывают всех граждан страны сделать 12 июня днем общенародного сопротивления оккупационному правительству Ельцина". Более того, "не исключается возможность прямых выборов главы государства СССР". И лишь под занавес, скороговоркой "митинг предлагается превратить в круглосуточное пикетирование телецентра, которое продолжится до тех пор, пока оппозиция антинародному и антинациональному режиму Ельцина не получит время для выступления по телевидению"25. Но при чем здесь, помилуйте, "иск президентской власти", а тем более выборы главы государства, если речь идет всего лишь о допуске к микрофону? В том же номере "День" публикует декларацию 12 депутатов парламента: "Авантюрная политика президента России привела республику на грань катастрофы. Мы требуем... отрешения от должности президента Российской Федерации за предательство национальных интересов России". На той же полосе обозреватель газеты завершал свой еженедельный обзор приговором: "Ельцин – несчастье России". Анонимная сатирическая колонка оповестила публику, что "12 июня – день независимости России от Ельцина"26. И ведь "День" был не одинок. Бесновалась вся оппозиционная пресса. К "разгону пирующих узурпаторов" призывала "Советская Россия"27. А "Молния", орган анпиловцев, скликала марш на Останкино под лозунгом "Родина или смерть!"28 Поднять мятеж – вот чего они все в действительности добивались. Но разве могли лидеры оппозиции не понимать, каким будет этот мятеж? Могло ли оставаться у них хоть малейшее в этом сомнение после драматического февральского эксперимента? Должно было произойти именно то, что бесхитростно описала Марина Хазанова – фашистское буйство, репетиция "хрустальной ночи", в любой момент способная оказаться премьерой. Почему же провоцировали это генералы оппозиции? Неужели же только потому, что надеялись – туда, к телецентру, стекутся несметные толпы и "всенародно выберут" президентом одного из них?.. Помните депутата Николая Павлова, освистанного на Соборе за то, что позволил себе напомнить: мы пришли сюда не ругать евреев, но учить русских? Его позиция эту схему рисует с абсолютной точностью. 256 Павлов – не "коричневый". Это бесспорно. Он понимал, что в России еврейского вопроса нет. Есть русский вопрос. Вопрос, способен ли русский народ возродить свою страну – и как. И тем не менее он полностью поддержал останкинскую вакханалию. Более того, превратил ее в политический аргумент, в средство давления. Когда Верховный Совет обсуждал ратификацию соглашения о ядерном разоружении, подписанного Ельциным в Вашингтоне, он грозно предупредил: "В нашей стране начнется вооруженная борьба с этим преступным и антинародным режимом. И тогда то, что делает сейчас скромный интеллигент-журналист Анпилов, покажется детской игрой"29. Обе гипотезы должны быть отброшены. Ни одна из них не верна. Взаимодействие генералов оппозиции с их армией строится по непредусмотренной гипотезами схеме. На языке политических обозревателей эта схема называется розыгрышем карты. На юридическом – шантажом. На бытовом – игрой с огнем. И это самое точное определение. 25 Глава двенадцатая Сценарии авторитарного переворота Наше представление о реваншистской оппозиции не будет полным, если мы не попробуем – хоть напоследок, хоть в самых общих чертах – рассмотреть ее политическую стратегию. Не наша вина, если этот анализ примет вид краткой летописи разочарований и неудач. Год за годом вся стратегия сводилась к тому, что лидеры оппозиции вполне беспорядочно метались от одного варианта авторитарного переворота к другому, разрываясь на части между различными соблазнами, и не в силах были сосредоточиться ни на одном определенном сценарии. Видно было, что их аналитические центры то ли бессильны, то ли не удосуживаются хотя бы систематизировать весь набор возможностей, из которых лидеры могли бы выбрать наиболее реалистичную. Даже хоть как-то предвидеть последствия своих крутых стратегических виражей – и то не получалось. Этот политический импрессионизм, естественно, не делает чести оппозиционным аналитическим умам. На ранних, еще доавгустовских, этапах истории такая беспомощность, впрочем, была легко объяснима. Число интеллигентных "перебежчиков" из демократических рядов было тогда еще невелико, интеллектуальные силы оппозиции незначительны. Потому и приходилось ей опираться, главным образом, на советы и анализ крупных имперских бюрократов, как, например, тогдашний заместитель Горбачева по Совету Обороны СССР, а в дальнейшем один из главных путчистов Олег Бакланов. Или военных реакционеров, как бывший главнокомандующий Военно-морским Флотом СССР адмирал Владимир Чернавин. В рядах оппозиции почти не было своих парламентариев, а своих собственных интеллигентных аналитиков ей просто неоткуда было взять. Тогда еще хорошим тоном считалось саркастически отзываться о "дилетантах-журналистах и демагогах-парламентариях" (Олег Бакланов) или о "политиках в жилетках" (Александр Проханов). Самой модной была метафора "Надежда примеряет мундир" (Евгений Пашенцев). Однако и после августа, когда "мундир" оказался вдруг не в чести у оппозиции, а ее надежда защеголяла как раз в парламентской "жилетке", лидеры ее продолжали метаться, на каждом шагу демонстри 258 руя безудержную жажду власти вместе с полным непониманием, как эту власть захватить. И никакого проку не было от интеллигентных аналитиков, которых все больше становилось в рядах непримиримых. Что ж, попробуем и на сей раз сделать эту работу за них. Набор сценариев Не так уж богата современная история такими сценариями, чтоб это занятие отняло у нас слишком много времени. Я, во всяком случае, насчитал их всего пять (десять вместе с вариантами). Для начала просто перечислим. А. Военный переворот Классический сценарий (генеральский): командующий войсками разгоняет правительство и парламент и устанавливает либо режим личной власти, опирающийся на армию (цезаризм), либо коллективную военную власть (хунту). Примеров-тьма, особенно в Латинской Америке и в Африке. Есть у этого сценария и полковничий вариант: группа старших офицеров ("черных полковников") отстраняет от власти не только гражданскую администрацию, но и высшее командование. Так произошло, например, в Греции в 1973 г. На этот вариант намекал, повидимому, Эдуард Шеварднадзе, тогда – министр иностранных дел СССР, подавая в отставку в декабре 1990-го. Он явно имел в виду полковничью группу в Верховном Совете СССР. Б. Бюрократический переворот Руководители институтов старого режима – монархического, как в случае Вольфганга Каппа в марте 1920-го в Берлине, или имперского, как в случае Геннадия Янаева в августе 1991-го в Москве, – аппелируя к традиционным лозунгам восстановления законности и порядка, вводят в стране чрезвычайное положение, отстраняют законного президента и объявляют себя Комитетом спасения родины или чем-нибудь еще в том же духе. Запомним, ни одна из этих судорожных попыток спасти старый режим не удалась. Ни один из таких комитетов не продержался у власти больше четырех дней. Я думаю, что в революционной ситуации это изначально мертворожденная идея. В. Конституционный переворот Тут возможны три варианта. Все они предполагают, что авторитарная оппозиция завоевывает большинство голосов –либо в парламенте страны, либо на президентских выборах. В первом из них (коалиционном) президент вынужден обратиться к сильнейшей авторитарной партии в парламенте как единственно способной сформировать устойчивое коалиционное правительство. Так поступил, например, президент Гинденбург, приведя к власти нацистов. Оказавшись в правительстве, однако, они отстранили партнеров по коалиции, изменили конституцию, установили тоталитарную диктатуру. Аналогичный "коалиционный" вариант неудачно пытался, как мы помним, разыграть в Москве генерал Стерлигов осенью 1992 г. 259 Второй вариант этого сценария – импичмент. Авторитарная парламентская коалиция отстраняет от власти неудобного президента. Коалиция реваншистских фракций в российском парламенте попыталась осуществить этот вариант в Москве зимою того же 1992-го, но не сумела набрать нужного числа голосов. Хотя этот вариант и имеет процедурное сходство с отстранением главы государства в демократических странах, цели он преследует прямо противоположные: не укрепление демократии, но возрождение имперского авторитаризма. Третий, избирательный, вариант этого сценария осуществим при наличии авторитарного лидера, достаточно сильного, чтобы собрать большинство голосов на президентских выборах. Победа дает ему законную власть, чтобы упразднить демократические институты и взять курс на реставрацию империи. В русле этого сценария действовал, например, племянник бывшего императора Луи Бонапарт в республиканской Франции, когда, победив на выборах, объявил себя в 1852 г. императором под именем Наполеона Третьего. Нечего и говорить, что именно этот сценарий мечтает воплотить в жизнь Жириновский, как, впрочем, и другие оппозиционные лидеры президентского калибра. Г. Революция снизу Тут тоже возможных вариантов – три. 1. Массовый. Страна парализована всеобщей забастовкой, народ выходит на улицы, требуя отставки правительства, штурмовые отряды оппозиции захватывают правительственные здания и коммуникации. Для успеха этого сценария важен, вопервых, нейтралитет армии (по крайней мере в столице), а вовторых, наличие у оппозиции широкой социальной базы и сильных опорных пунктов по всей стране. Таких, например, какие были у Хомейни, когда он пришел к власти в 1979 г., опираясь на мечети и мулл. Таким же образом в России оказался у руля Ленин – с помощью Советов. 2. Харизматический. Лидер, опирающийся на мощное политическое движение и штурмовые отряды, захватывает столицу, а полиция и армия опять-таки отказываются защищать законное правительство. Так пришел к власти в Риме в 1922-м Муссолини. Если у оппозиции нет бесспорного харизматического лидера, об этом варианте, естественно, можно забыть. 3. Народное ополчение. Регионы страны по собственной воле объединяются, отказывают в доверии центру, собирают армию, идут на столицу и принуждают власти к капитуляции. Наиболее реален такой сценарий, когда власть заведомо чужая – центр оккупирован иноземными войсками. Именно так в 1612 г. нижегородский купец Кузьма Минин и воевода Дмитрий Пожарский освободили Москву от поляков, а в следующем году Земский Собор (представители победивших "земель-регионов) выбрал самодержавного царя. Что и дает нам право рассматривать этот исторический эпизод не только как пример торжества национально-освободительного движения, но и как один из вариантов авторитарной реставрации. Начиная от славянофилов XIX века и до наших дней русские националисты всегда гордились этим уникальным опытом государствен 260 ного строительства, превратив его в своего рода национальный миф. Опыт и вправду уникален. Но вовсе не тем, что страна избрала себе царя. В конце концов, поляки избирали своих королей на протяжении столетий. Беспримерно, что из всех многочисленных видов монархии страна выбрала именно автократию. Вручая в 1613 г. власть избранному им царю, Собор не потребовал от него никаких гарантий прав и гражданских свобод, хотя за три года до того именно Россия оказалась первой в Европе страной, провозгласившей себя конституционной монархией. В наше время, надо полагать, возможны и менее милитаризованные варианты этого сценария. Например, регионы, объединившись, душат центр, отказываясь платить налоги. Или посылают в столицу обструкционистский парламент, устраняющий президента и центральное правительство. Требуется лишь экстраординарное единство регионов – маловероятное, поскольку для российской провинции характерно несовпадение интересов и пестрота в расстановке политических сил. Д. Революция сверху Здесь опять-таки возможны два варианта. 1. Президентский. Законно избранный и популярный президент устраняет непопулярное правительство, распускает парламент и устанавливает режим личной власти, опирающийся не только на военную силу, но и на популистскую националистическую символику. Так установили свою диктатуру Иосиф Пилсудский в Польше (1926) и Хуан Перон в Аргентине (1946). В таких замыслах оппозиция не устает обвинять Бориса Ельцина. 2. Процедурный. Глава государства уходит со сцены (по естественным или любым другим причинам). Тот, кто его заменяет, покровительствует реваншистской оппозиции (или ее боится). В угоду ей он назначает новую администрацию, устанавливающую авторитарную диктатуру. Такой "тихий" процедурный переворот погубил в конце 1920-х тайшоистскую демократию в Японии. Вот, как я и обещал: пять сценариев, десять вариантов. В облаках "Я верю, что все-таки состоится парад "афганцев" на Красной площади. И президент, не встречавший войска, вытаскивающие свои израненные колонны под Термезом и Кушкой, будет стоять на Мавзолее по стойке "смирно", а по брусчатке пройдут кандагарские, гератские, кабульские полки, протянут подбитую, подорванную технику, протолкают по площади инвалидные коляски с ветеранами, и нация поклонится им – своим сыновьям!"1 От этого триумфа имперской идеи, так живо рисовавшегося оппозиции в первоначальную, доавгустовскую эпоху, ее отделяла малость. Как сделать, чтобы президент (тогда Горбачев) вытянулся по стойке "смирно" перед несчастными солдатами, вернувшимися с позорной, откровенно захватнической войны? Читатель наверняка легко догадался, какой из перечисленных выше сценариев казался тогдашней оппозиции наиболее пригодным 261 для воплощения этой романтической мечты. Ведь вся ее политическая философия сводилась в ту пору к одной нехитрой формуле: а) поскольку "переходный период общества к новому качественному состоянию прежде всего требует жесткого авторитарного режима" и б) "армия играет ключевую роль в функционировании авторитарной власти", то в) ей и карты в руки. Она "либо формирует правящую коалицию с гражданскими силами, либо сама непосредственно реализует авторитарную власть"2. Еще короче – генеральский переворот. В нем, казалось, было все, чем грезила оппозиция – надежность, простота и романтика. Он гарантировал, что оба главных ее требования – авторитарное правление и сохранение империи – будут безусловно выполнены. Как писал главный тогдашний аналитик реваншистов Шамиль Султанов, "армия – единственная сила, способная предотвратить окончательное разрушение союзного государства"3. Оставалась опять-таки малость. Убедить народ и армию, что генеральский переворот нужен не только генералам и оппозиции, но и стране. Но и это казалось тогда делом достаточно простым. Развязать кампанию в оппозиционной и армейской прессе, повторить сколько нужно раз, что все беды армии и страны спланированы Западом, что это он в союзе с отечественной "пятой колонной" обезоруживает родину и хочет ее поработить. И все поймут, что армия обязана взять власть, чтобы спасти страну от этой смертельной угрозы. Вот маленький образец такого пропагандистского прессинга в диалоге между Прохановым, представляющим оппозицию, и адмиралом Чернавиным, представляющим генералитет. "- Давайте попробуем, – предлагает Проханов, – объяснить себе и другим, кому, по каким мотивам понадобилось разрушать нашу армию, лишать ее не только грозного оружия и стратегических плацдармов, но и народной любви и доверия. Что и кто за этим стоит? – Я думаю, что наша армия мешает внешнему сопернику, могучему, богатому, умному, который стремится к господству в мире, стремится навязать человечеству свой "новый мировой порядок". И она же, наша армия, являющаяся опорой государства, строя, хранящая государственную, патриотическую философию, мешает тем силам, группам, а теперь уже можно говорить даже классам, стремящимся изменить строй, изменить философию страны. Внешний, как мы говорим, "супостат" и внутренняя "пятая колонна" соединились в своих атаках на Вооруженные Силы СССР"4. Надо сказать, что демократическая пресса спорила с этим, как могла. Навстречу генеральской версии происходящего шел поток других публикаций о том, что имперская армия, в особенности после Афганистана, насквозь деморализована, никакой романтикой в ней давно не пахнет. Она просто не может хранить "государственную, патриотическую философию", поскольку разлагается на глазах, поражена "дедовщиной", этническими конфликтами, массовым дезертирством и коррупцией. Авторитет ее разрушен. Матери боятся отдавать этой армии своих сыновей, сыновья избегают ее, как чумы. Она никак 262 не подходит для роли, которую предназначала ей оппозиция. И не при чем здесь "пятая колонна", не говоря уже о происках внешнего "супостата". Любезная генеральским сердцам империя безнадежно сгнила, и ее армия лишь отражает это гниение. Если бы оппозиция прислушалась к голосу здравомыслящих экспертов, ей бы стало понятно, что она выбрала себе негодных союзников. Но могла ли она к ним прислушаться? Попробуем на минуту поставить себя на место ее лидеров, и мы тотчас увидим, что это было просто исключено. Во-первых, от кого исходили эти сигналы тревоги? От ненавистных ей демократов, бороться с которыми было ее первым, на уровне инстинкта, рефлексом. А тут – такая удобная мишень: смотрите, люди добрые, что они делают, на кого руку поднимают! "Чего только не говорят о генералах, – негодовал генерал Игорь Родионов, герой тбилисской бойни 1990 г., – шельмуют, оскорбляют, делают посмешищем, какие-то фигляры поносят генеральские седины, генеральскую честь... Разрушить внутреннее единство армии – вот задача пропаганды!"5. А может, оппозиция и сама верила этим жалобам, убеждала себя, что "общественное мнение страны все более положительно относится к армии, видя в ней естественного и наиболее последовательного защитника общенациональных интересов"6. А еще важнее было во-вторых: разувериться в армии – значило разрушить свою собственную политическую стратегию, всецело ориентированную на военный переворот. Генералы представлялись не только исполнителями одной, хотя и важнейшей партии. За ними стоял еще могущественнейший, богатейший военно-промышленный комплекс, этот становой хребет имперской экономики. Будучи общенациональным институтом, армия имела гигантскую инфраструктуру, те самые опорные пункты по всей стране, ничуть не хуже мечетей Хомейни или Советов Ленина. Можно ли было противостоять таким соблазнам? ...и на земле Была, однако, у генеральского сценария и другая прискорбная слабость. Уж чересчур он был книжный, романтический и абстрактный. Он был навеян скорее опытом генерала Пиночета в Чили, нежели реалиями советской империи, не оставлявшими ему практически никаких шансов. Если бы оппозиционные романтики меньше витали в облаках, у них бы не было в этом ни малейшего сомнения. Для выходов на публику им было достаточно пропагандистских клише: "Никакой другой институт, кроме армии, не способен ясно осознавать и эффективно защищать высшие государственные интересы" (Александр Прокудин) или – "Армия играет ключевую роль в функционировании авторитарной власти" (Шамиль Султанов). Но для конкретного политического анализа вся эта декламация, естественно, не годилась. Не будем возводить на аналитиков напраслину и го 263 ворить, что они не видели вообще ничего. Видели. Султанов, тот определенно видел: "Исторически несущей конструкцией советского государства являлся "великий треугольник": номенклатура КПСС-органы безопасности – армия... Ключевой для всего советского государства являлась жесткая номенклатурная структура коммунистической партии"7. (Кстати, так было не только в советской империи. Ни в муссолиниевской Италии, ни во франкистской Испании ключевой роли армия никогда не играла, и при своем неравнодушии к этим режимам аналитики оппозиции должны были хорошо это знать). Ну, как, похоже это на Чили? Была армия Пиночета лишь самой короткой стороной треугольника власти, подчиненной двум другим, над которой к тому же "органы безопасности осуществляли тщательный надзор"? Если нет, то вся чилийская модель переворота рассыпается на глазах. С какой, собственно, стати должны были обе другие, господствующие стороны советского "треугольника" (партия и КГБ) добровольно отстраниться от власти в пользу третьей (армии)? Если встать на их точку зрения, претензии генералов, так заворожившие оппозицию, были всего лишь ординарным бунтом, нарушением субординации, попыткой самоуправно перераспределить власть в пределах "треугольника". Нет. Если и пошли бы партия и КГБ на авторитарный переворот, то уж никак не на генеральский. Они бы позаботились о том, чтобы роль армии оставалась сугубо служебной. Она делает, что прикажут. Устрашает публику, а потом отправляется обратно в казармы- "под тщательный надзор органов безопасности". Олег Бакланов, представлявший тогда высшую советскую бюрократию, принимал участие в бесконечных диалогах оппозиции с генералами. Но он вовсе не готовился вместе с ними к генеральскому перевороту. На самом деле он рекрутировал и тех, и других для участия в совсем другом перевороте, по совсем другому сценарию – бюрократическому. Или, чтоб уж все было понятно, он пытался надуть и оппозицию, и генералов. И если бы оппозиционеры вслушались в то, что говорили их собственные советники, они, конечно, поняли бы: между советами, скажем, генерала Виктора Филатова и бюрократа Олега Бакланова – пропасть. Как представляли себе грядущий переворот генералы? "Армия долго смотрела на весь этот бардак и надеялась, что премьеры наведут порядок. А они лишь разваливали. И армейцы сегодня поняли, что они не глупее премьеров. Сегодня начальник финансового управления [армии] может стать лучшим министром финансов, а начальник тыла Вооруженных Сил лучшим премьерминистром – вот в чем, наконец, убедили армию бездарные антинародные правители... И уверяю вас, без крови и насилия строго по распорядку пойдут по железным дорогам поезда и будут восстановлены нормальные народно-хозяйственные связи"8. Как бы в ответ другой советник, Бакланов, говоривший от имени как раз тех самых гражданских "премьеров" и "бездарных правителей", которых намеревался оставить не у дел бравый генерал, делился своим видением места и роли армии: "Если ей придется взять на 264 себя управление экономикой, транспортом, обществом в целом, она сможет лишь некоторое время поддерживать такое управление, да и то на предельно низком уровне", и ей придется "как можно скорее передать это управление гражданским лицам, содействовать восстановлению гражданских структур"9. Тех самых, от которых генералы как раз и собирались избавиться. Ей-Богу, нужно было не иметь ушей, чтоб не услышать, что эти две линии нигде не пересекаются. И нужна была вся завороженность оппозиции мечтой о военном перевороте, вся высокомерная уверенность ее лидеров, что в каждый данный момент абсолютная истина у них в кармане, чтоб не заметить, как безнадежно запутались они между двумя сценариями. И не понять, что в советской ситуации на их милитаристском энтузиазме и пиночетовской браваде мог вырасти лишь их августовский позор. До января и после Но так отчаянно дорога была оппозиции эта воинственная мечта, что даже после этого катастрофического поражения не было сил с нею расстаться. Правда, в генералах, которых столько месяцев обхаживала, она полностью разочаровалась. Когда мы встретились с Прохановым в декабре 1991-го, он подарил мне верстку 21-го номера "Дня", где прощался с генеральской химерой. "Не оказалось государственно мыслящей элиты в армии, среди генералов, посовиному молчавших на съездах, шесть лет безропотно уступавших политикам в жилетках военную мощь государства... В дни кукольного мятежа и в нынешние унылые недели они, генералы, послушно склоняют шеи перед легковесными, как пузырьки, реформаторами, принимая из их рук отставку, домашние шлепанцы и колпак"10. Это было жестокое прощание. И в нем было много неблагодарности. Разве не сама оппозиция месяцами кричала на всех перекрестках, что "надежда примеряет мундир"? Разве не поддалась она на обман ничуть не менее легкомысленно, чем генералы? И разве не сам Проханов еще в июле писал "Слово к народу" – манифест сурового военного переворота, а вовсе не "кукольного мятежа"? Расплевавшись с генералами, оппозиция сделала героями своей романтической мечты полковников, т.е. незаметно для самой себя соскользнула с классического генеральского сценария к неортодоксальному "греческому". Теперь она связывала свои поруганные бюрократами надежды с первым Всеармейским офицерским собранием, назначенным на январь 1992-го. На этом собрании действительно доминировали полковники. Но оно принесло ей еще более ошеломляющее разочарование. "Помню, как "Трудовая Москва" встречала делегатов первого Всеармейского совещания, – запоздало сетовал Александр Казинцев, – знаменами, цветами, со слезами на глазах. Так встречают освободителей. Восторженные ожидания померкли в тот же день после его оглушительного провала. Пришла пора признать: у России больше нет армии"11. 265 Странным образом это похоронное выражение вдруг стало после января стандартным припевом оппозиционной прессы, только что на все голоса распевавшей гимны "особой роли армии" и "необходимости вмешательства военных в экономическую, политическую и социальную области"12. "Армии больше нет"13. "Армии нет. От горечи этих слов сохнет глотка. Но это так. Армии у нас больше нет"14. Означать эта отходная армии могла только одно: февраль 1992-го оппозиция встречала без всякой политической стратегии. Ни генералам, ни "черным полковникам" веры больше не было. Не на кого стало писать сценарий военного переворота. Из "мундира" в "жилетку" В лихорадочных поисках новой стратегии оппозиция попробовала было поиграться со сценарием революции снизу (массовый вариант). Она выводила народ на московские площади, устраивая один за другим то "марши пустых кастрюль", то грандиозные митинги – 12 января, 9 февраля, 23 февраля, 17 марта – с требованиями восстановления СССР и возвращения ленинских Советов: других-то опорных институтов после развода с армией у нее в стране не осталось. Рассчитывала, что эти митинги спровоцируют всеобщую забастовку. Но – не получалось. Страна не отзывалась. Никто не выражал желания умереть за осточертевшие бюрократические Советы. И московская милиция вовсе не торопилась присоединяться к митингующим. Зато она пристрастилась разгонять особо разбушевавшихся демонстрантов. И что еще хуже – массовое движение оказалось сразу же монополизировано коммунистами. Черно-золотистые знамена "белых" тонули в море красных флагов. И вел митингующие массы Красный Дантон, Виктор Анпилов, никому не позволявший себя перекричать. Чем лучше шли бы дела у оппозиции, тем реальнее бы становился коммунистический реванш. Не только лидеры "белых" – даже Николай Лысенко забил тревогу. "Ортодоксальные коммунисты опять выдвигаются на первый план... Их лозунги просты и понятны: быстро сделаем, как было раньше, что-то подправив и изменив. В их пользу, несомненно, то, что народ помнит, как еще совсем недавно, при коммунистах, колбаса была по два рубля, как исправно работал транспорт, системы тепло- и водоснабжения. И народ может за ними пойти, забыв про все преступления коммунистического режима"15. Массовый вариант сценария революции снизу решительно не проходил как одновременно и бесперспективный, и слишком опасный. Харизматический, по причине отсутствия отечественного Муссолини, нечего было и рассматривать. Как и третий вариант – народного ополчения. Бурление в регионах в единый порыв не сливалось. Куда теперь? Как раз в это время в парламенте начал формироваться блок "Российское единство". В него вошли как "красные", так и тяготеющие к "белым" фракции. В апреле, на VI съезде народных депутатов, 266 новая "лево-правая" коалиция была официально зарегистрирована. Она тоже требовала восстановления СССР и "отставки правительства рыночных экспериментаторов". Но при этом, в отличие от анпиловских демонстрантов, она имела выход на общенациональную арену и не угрожала коммунистическим реваншем. Ломать себя – иного выхода у оппозиции не оставалось. Генеральское презрение к парламентским болтунам в новой ситуации стало неуместно. Конечно, ни у кого из лидеров оппозиции рука не поднялась бы написать статью под названием "Надежда примеряет жилетку". Но шло все именно к этому. На горизонте оппозиции замаячила новая политическая стратегия, новый сценарий – конституционного переворота. Как и было официально зафиксировано в "Политической декларации левой и правой оппозиции" от 21 сентября 1992 г., называла она себя "лево-правой". "Красно-белой", если перевести на язык политических цветов. На самом же деле, как мы видели, еще с января это было не двухцветное знамя, а триколор – с яркой коричневой полосой понизу. "День", именовавший себя "газетой духовной оппозиции", ни разу не вышел без какой-нибудь антисемитской мерзости. Баркашов, с его поклонами "Адольфу Алоизовичу", был для всех уважаемой персоной. Лидерам льстило внимание европейских фашистов, приобщавших их к своим нравам и философии. Парламентская эра В эту новую, демилитаризованную эру оппозиция вступила еще более разношерстной, чем раньше, еще менее похожей на политическую партию или хотя бы на коалицию партий, но зато куда более искушенной в политике и интеллектуально окрепшей. Наплыв демократических "перебежчиков" заставил ее отказаться от генеральских авторитарных формул, сменить словарь. Теперь вместе со своими парламентариями она говорила о защите конституции и свободы слова, а с интеллектуалами – о "пассионарности" и "малом народе". Впрочем, это не мешало ее прессе продолжать упражняться в самом дешевом антисемитизме, ее уличным вождям – формировать штурмовые отряды, а ее черносотенным люмпенам – бесноваться в Останкино. Демократическая пресса окрестила эту новую эру "краснокоричневой". Это, конечно, кличка, и как всякая кличка, она была слишком плакатной, слишком лобовой. Она игнорировала мощную прослойку "белых" антикоммунистов и интеллигентных аналитиков, свободно парящих в таких эмпиреях, куда и во сне не заглядывали прежние советники. Адмирал Чернавин, надо думать, отродясь не слыхал о Юлиусе Эволе или Карле Шмитте, на которых уверенно ссылался в своих статьях Александр Дугин16. Олег Бакланов и в свободное от работы время не размышлял о "России как оси истории" или о том, как превратить "стандартную оппозицию правительству в духовную оппози267 цию современности", к чему призывал Вадим Штепа17. Это интеллектуальное возвышение тоже было знаком новой эры. Но зато никто из прежних оппозиционных корифеев в жизни не осмелился бы заявить, как Эдуард Лимонов, что не только "мы не хотим вашу либерально-демократическую интернациональную Россию, дверь в которую открыта настежь", но желаем "национальную Россию: от Ленинграда до Камчатки только русский язык и русские школы. Мы хотим русифицировать страну национальной революцией"18. Здесь и генералом быть не надо, чтобы перехватило дыхание. Представляете себе, читатель, какие кровавые средства потребовались бы в России, с ее двунадесятью языками, чтоб отнять у татар и башкир, и балкарцев, и черкесов, и якутов – о чеченцах уж и не говорю – их родной язык? А тут еще и Сергей Бабурин предлагает "вспомнить о русской миссии, о тайном судьбоносном предназначении нашего народа"19. Казалось, переменился сам воздух, которым дышит оппозиция. Но при всем этом кипении интеллектуальных страстей и мистических прозрений и в парламентскую эру веяло от реваншистской оппозиции чем-то неистребимо вульгарным и нечистоплотным. И дело было вовсе не в том, что интеллектуальный слой был недостаточно мощным, чтобы перебить этот дух: он и не пытался с ним бороться. Эти люди навеки испуганы. Они смертельно боятся своей "политической базы" и никогда уже, по-видимому, не смогут жить в мире с самими собой. Впервые я заметил это в феврале 1992-го, на известной уже читателю встрече демократических "перебежчиков" с "коричневыми" массами, где несчастные "жидо-масоны" Виктор Аксючиц и Михаил Астафьев походили не столько на укротителей "патриотических" львов, сколько на христианских девственниц, брошенных им на съедение. С тех пор это ощущение странной жалости преследовало меня всякий раз, когда мне приходилось встречаться с лидерами оппозиции. Если в квартире или в офисе, где наш диалог записывался на пленку, появлялись неожиданные посетители, мои собеседники замолкали и бледнели, словно пойманные за руку в момент преступления. Помню, как ошеломило меня откровенное признание одного из них, умного человека и далеко не труса, с которым провели мы много часов, обсуждая будущее России. Но оказалось, что мне не только нельзя обнародовать его мысли под его именем, но и сама наша встреча должна быть тайной. – Если вы когда-нибудь кому-нибудь расскажете, что я у вас был, я погиб. – Да как же можете вы, – ахнул я, – позволить себе зависеть от этой, по вашим собственным словам, "сволочи"? Он лишь устало пожал плечами. Как же рассчитывают оппозиционные интеллектуалы справиться с фашистами в собственных рядах – в случае, если они, не дай Бог, победят? Как смогут они руководить будущей Россией, если уже сегодня чувствуют себя крепостными этой "сволочи", зависят от нее, приспосабливаются к ее образу мышления и молятся ее богам? И какая в 268 этом случае цена всем их ученым рассуждениям о "русской миссии" и "пассионарности"? Все это составляло сложный психологический фон, на котором вызревал сценарий конституционного переворота – стержень новой, парламентской стратегии. Главные вехи этого вызревания мы уже с читателем обсуждали: февральский Конгресс гражданских и патриотических сил (где впервые обнаружилась коричневая подкладка красно-белой жилетки оппозиции) – июньская попытка инаугурации генерала Стерлигова в качестве доморощенного Муссолини на Русском национальном соборе – октябрьское фанфарное открытие Фронта национального спасения. Все, как видим, шло по учебнику. "Марсианский" 92-й спрессовал сроки, позволил парламентской оппозиции пройти весь путь раскрутки нового сценария. От образования коалиции реваншистских фракций ("Российское единство") и неудачной попытки свалить "оккупационное" правительство Егора Гайдара на VI съезде в апреле – через устранение Гайдара на VII съезде в декабре – прямым ходом к марту 93-го, к IX съезду, к импичменту. Правда, несмотря на весь обретенный в новой эре политический опыт и выучку, оппозиция слегка еще путалась в вариантах сценария, в его классических схемах, но главное условие она выполнила; полностью захватила контроль над парламентом. Впору было заказывать банкетный зал – "обмывать" великое торжество. Все рухнуло 25 апреля. "Оккупационный" послеавгустовский режим получил на референдуме поддержку большинства избирателей. Элементарный просчет, но какой! Сценарий, оказалось, был построен на песке. Аналитики оппозиции ошиблись во всем – от состояния здоровья президента и политического искусства его советников до настроения масс. Хамство разгулявшегося столичного люмпенства они приняли за волю народа. Подстать чудовищному провалу был шок в рядах оппозиции и паника среди ее лидеров – ничуть не слабее той, что последовала за провалом августовского путча. Но уже летом 93-го один из аналитиков оппозиции Александр Казинцев, а за ним и другие, призывали "преодолеть истерические настроения, вызванные чередой поражений оппозиции, самым крупным из которых был проигрыш референдума (если Ельцин и не выиграл его, то у нас-то нет никаких оснований хорохориться – мы проиграли)"20. Похороны конституционного сценария Никто не спорил с тем, что стратегию снова нужно менять. Но как? В какую сторону двигаться? Идти вперед или возвращаться назад? Своя же, родная пресса встала как бы в оппозицию к оппозиции. Вдруг выяснилось, что с самого начала ничего хорошего нельзя было ждать от парламентских затей и "красно-белых" союзов, которые тяготеющий к Анпилову журнал "Молодая гвардия" обозвал "лукавыми играми оппозиции". 269 "Сколько у нас было надежд на Союз гражданских и патриотических сил, на Русский национальный конгресс, на Фронт национального спасения! Но – увы. Надежда не оправдалась. Нерешительность, демагогия и соглашательство оказались присущи всем этим организациям... А нужны ли и впрямь нашей стране все эти телевизионно-опереточные представления, называемые Съездом народных депутатов, если пользы от них нет ни на грош, а вреда хоть отбавляй?"21 И даже дальше пошел этот журнал, направив в сторону парламентской оппозиции стрелы, обычно приберегаемые для демократов: "Съезд выиграла тайная агентура... Громко отдекларировав национальное спасение, спасать народ не стали – увязли в словоблудии..."22 "День", устами темпераментного Эдуарда Лимонова, страстно звал на баррикады: "Старые методы оппозиции не годятся. Ясно, что не помогут уже ни прения в парламенте, ни конгрессы и соборы... мы умрем, без сомнения, если не поднимемся против всех своих врагов на национальную революцию"23 Эти эпидемически распространявшиеся настроения суммируют молодые аналитики Александр Бородай и Григорий Юнин: "Оппозиция, пережившая поражение на VII и IX съездах, и власть, загнавшая оппозицию в фарватер вечного "реагирования", отняв у нее инициативу, представляют собой единый, конвергентный, управляемый политический ландшафт"24. А еще более радикальный Вадим Штепа добавляет: "Оппозиционеры стали заложниками эрзац-государственности и эрзац-политики"25. Это было больше чем разочарование в скомпрометировавшей себя стратегии. Это была пронзительная тоска по утраченной романтике, по высокой драме революционного действа, вытесненной скучными, усыпляющими парламентскими препирательствами людей "в жилетках", выдающих себя за оппозицию. В глазах мятежных аналитиков эта "холодная война" выглядела вульгарной профанацией святого дела, той "жажды великой Реставрации, ради которой легко идти на смерть"26. Или, хуже того – постыдным лицедейством, коварно отвлекающим массы от нормальной, горячей войны: "Демороссы из президентских структур и театрально им противостоящая группа их коллег, вдруг опознавшая себя как "партию Советов", пребывая в единой, управляемой извне [читай: из-за океана] политической плоскости, вовлечены в искусственно инсценированное фронтальное соперничество"27. (Ремарка насчет Америки моя, но ключевые слова в тексте подчеркнули сами авторы). Вместо обещанного конституционного переворота все эти "телевизионно-опереточные представления" привели лишь к безнадежному конституционному тупику. Выбраться из него можно было теперь лишь посредством неконституционных акций. Это неправда, что сентябрьский демарш Ельцина обрушился на оппозицию, как гром с ясного неба. Неожиданностью он стал только для западной публики. Оппозиция не только ожидала его – она без него задыхалась. Она рвала на себе парламентскую "жилетку", мечтая об открытой схватке, о горячей войне, о том, что "лозунги реставрационного движения окажутся... предельными, экстраординарными, 270 кровавыми"28. В воздухе, которым она дышала, запахло грозой задолго до сентябрьского роспуска парламента. Но самым очевидным свидетельством внутренней исчерпанности парламентской эры было даже не это вызывающее поведение оппозиционной прессы, но действия самих парламентариев. Они растерялись. Их заполошные призывы к всеобщей забастовке и всероссийскому бойкоту слишком напоминали стандартные заклинания Анпилова. Сам же Красный Дантон теперь звал народ "к оружию!" Ничем, кроме октябрьской трагедии, кончиться это не могло. Политический пат Посмотрим все же, к какому новому сценарию авторитарной реставрации могла двинуться оппозиция, считая от весны и лета 93-го? Какой выбор у нее оставался? Прежде всего – о политической обстановке в России, сложившейся к моменту крушения конституционного сценария. Парламентом оппозиция, как мы знаем, овладела. Но захватить контроль над правительством не смогла. Тем самым в стране создалась патовая ситуация, из которой действительно не было никакого легитимного выхода. Верховный Совет оказался пятым колесом российской государственной телеги, "охвостьем" старого режима. Не способный реально проводить свои политические решения, он не давал делать это и никому другому. Он подрывал порядок в стране, превращая ее в заповедник беззакония. Даже Евгений Ясин, нынешний министр экономики, известный своей легендарной приверженностью к компромиссу и ухитрившийся в самый разгар шоковой терапии остаться в одинаково добрых отношениях и с реформаторами, и с их оппонентами из "Гражданского союза", – и тот воскликнул в отчаянии, что "с таким парламентом Россия из кризиса не выберется!"29. Ясин расценил деятельность Верховного Совета в главной сфере его компетенции – бюджетной – как натуральное вредительство: "Парламент не руководствуется интересами страны. Представление об ответственности полностью утрачено"30. Премьер Виктор Черномырдин охарактеризовал бюджет парламента как "абсолютно непонятный" и назвал дефицит, превосходящий в нем доходную часть, "историческим". А Борис Федоров, министр финанасов, просто заявил, что исполнять парламентский бюджет правительство не намерено. Дальнейшее сосуществование реформистского правительства с оппозиционным парламентом становилось немыслимым. Обе ветви власти взаимно одна другую парализовали. В августе 93-го большая группа писателей, включавшая многих литераторов, пользующихся в обществе непререкаемым авторитетом, обратилась к президенту с требованием "провести досрочные, не позднее осени текущего года, выборы высшего законодательного органа власти"31. Президент внял этому призыву. 21 сентября он распустил парламент, назначив досрочные выборы, хотя конституция и не давала ему таких полномочий. Кажется, что логика рассуждения подталкивает нас к тому, чтобы 271 остановиться и заняться рассмотрением этого шага, его правомерности, его последствий. Ведь именно это занимало все внимание участников и наблюдателей этих драматических событий – и в сентябре, и в октябре, и еще много-много месяцев спустя. Но я намеренно не стану этого делать, потому что поговорить хочу как раз о том, чего ни участники, ни наблюдатели не заметили. Паралич обеих ветвей власти, вынудивший одну из них к неконституционным действиям, был не единственным аспектом политического пата, созданного в трансформирующейся стране "красно-белой" оппозицией. Есть еще один. И он намного более серьезен. Имеет ли в принципе эта ситуация решение на внутренней политической арене? Или возможные варианты (хотя бы и досрочные выборы нового парламента) всего лишь создают иллюзию такого решения? Тогда, осенью 93-го, я не видел никаких гарантий, что новый парламент, ради выборов которого все это затевалось, будет лучше старого, что отныне правительство реформ сможет надеяться на устойчивое большинство и повторение до-сентябрьского паралича тем самым исключается. С тех пор прошло много времени, событий хватило бы не на одну книгу, но таких гарантий я не вижу до сих пор. Патовая ситуация сохраняется – меняются только ее формы и острота. Сломать инерцию политического пата послеавгустовский режим мог бы только в одном случае: если бы он нашел в себе силы и решимость сделать то, чего не сумел веймарский – поднять страну на мощное демократическое контрнаступление, переломить ход психологической войны. Но нет у него для этого ни интеллектуальных ресурсов, ни политической интуиции, ни даже понимания того, куда ведут страну эта инерция и эта война. Ничем он пока что не показал, что он сильнее веймарского режима, что он обладает качествами, которых тому в свое время недоставало. Значит, и выйти из патовой ситуации, опираясь на собственные силы, послеавгустовский режим в Москве уже не сможет – ни завтра, ни послезавтра, ни при экономическом провале, ни при стабилизации. Может казаться, что после 1993-го напряжение в стране все же разрядилось, тем более, что внимание сейчас приковано к другому – состоятся ли новые выборы в парламент, что они дадут. Но ведь и в Германии после выборов 1920 г., создавших роковую ситуацию политического пата, прошло целых 12 лет, и тоже год на год не приходился. Но ни разу за все эти годы ни одно из республиканских правительств не имело в рейхстаге устойчивого большинства. Расколотая психологической войной, страна оказалась не в состоянии дать такое большинство республиканскому правительству – ни во времена развала и гиперинфляции, ни в годы экономического благополучия. Веймарский парламент оказался безнадежно искалеченным. До такой степени, что Детлев Пюкерт, один из самых выдающихся историков республики, воскликнул: "Действительное чудо Веймара в том, что республика продержалась так долго"32. Эта аналогия помогает нам понять, что в основе политического паралича 1992 – 93 гг. лежала вовсе не тупая непримиримость быв272 шего "коммунистического" парламента, как думали многие в России и на Западе, но реальный раскол российского политического общества. Уже результаты апрельского референдума в 93-м, свидетельствовавшие, что юго-западная Россия отказала президенту в доверии, должны были нас в этом смысле насторожить. Ибо означать они могли лишь одно: даже потерпев оглушительное политическое поражение, оппозиция добилась гигантской психологической победы – страна оказалась расколота. Тогда же, летом 93-го, прошли местные выборы. В Пензе, например, назначенный президентом губернатор собрал всего 1,6 процента голосов, а бывший секретарь обкома КПСС – 71 процент. В Орле главой областной администрации был избран бывший секретарь ЦК КПСС. Результаты выборов в Курске, Смоленске, Туле, Брянске, Краснодаре и Челябинске, повсюду – были ничуть не лучше. Уже известный нам Александр Казинцев имел полное право сказать, что "если общероссийский референдум принес поражение оппозиции, то областные выборы стали ее триумфом"33. Итоги референдума оказались не случайными: юго-западная Россия действительно поворачивалась к "красным". По-особому зловещим признаком раскола в те же месяцы было фактическое сотрудничество местных командиров российской армии с абхазскими сепаратистами в войне против ненавистного оппозиции Шеварднадзе – вопреки официальной миротворческой политике Москвы. Да мало ли было примеров, показывавших, что корни конфликта уходят вглубь, в самую толщу расколотого общества? Политический пат был лишь внешним симптомом этого раскола. Не думайте, что я забыл о мною же поставленном вопросе – какой выбор сценариев остается у оппозиции в ситуации политического пата. Но придется еще немного повременить, чтобы взвесить ее достижения и ее слабости. Сила и слабости оппозиции Отдадим прежде всего должное ее успехам, достигнутым в парламентскую эру. Их не хотят замечать, как мы видели, ни еретики в ее собственных рядах, ни западные критики. Но это несправедливо. Романтическая мечта о военном перевороте – та действительно не принесла ей ничего, кроме позора. А вот прозаическая парламентская работа сцементировала "красно-белую" коалицию, и та сумела создать ситуацию политического паралича, которая резко затормозила ненавистную реформу. И это, конечно, свидетельство силы, а не слабости. В Молдове и в Абхазии, в решении проблемы Курильских островов она добилась решающего перелома в свою пользу. Это тоже свидетельствует о ее силе. Да, и результаты местных выборов: еще одна серьезная победа. Это правда, что она не сумела предотвратить разгром парламента в октябре. Но отчасти и это объясняется ее собственным разоча 273 рованием в "телевизионно-опереточных представлениях" парламентской эры. Кризис осени 93-го обнаружил, однако, и ее слабости. Парадоксально, но слабостью обернулся главный ее успех. И не только потому, что созданная ею ситуация политического пата неминуемо вела к октябрьскому побоищу, к поражению ее очередного кандидата на роль Муссолини, Руцкого, и разгрому штурмовиков Баркашова. Гораздо серьезней были последствия долгосрочные: разваливалась сама "краснобелая" коалиция, которой она всеми своими достижениями и обязана. Воссоздание коммунистической партии и серия побед коммунистов на региональных выборах были все-таки успехом "красных", а не "белых". И возрождение в связи с этим ортодоксально-коммунистических воззрений в "красной" среде не укрепляло коалицию. Если генерал Стерлигов попрежнему провозглашал: "Дорогу национальному капиталу!", а партия Геннадия Зюганова записывала в свой манифест как основное требование "возврат на социалистический путь развития"34, то какая уж тут коалиция? С другой стороны, возвращение Александра Солженицына в Россию не могло не усилить позиции антикоммунистического крыла в стане "белых". И, наконец, ошеломительный успех на декабрьских выборах имперско-либерального крыла, "коричневых" вообще все смешал. Константинов и Стерлигов, вожди Фронта национального спасения и Русского национального собора, сами оказались в том же положении аутсайдеров, в каком раньше был Жириновский со своей ЛДПР. Расстановка сил в рядах оппозиции стала совершенно другой. Революция снизу? Очевидно, что после окончания эпохи путчей и мятежей, точно так же, как в веймарской Германии, выбор непримиримой оппозиции свелся к одному-единственному сценарию, один раз уже похороненному- конституционному. Заметно, как старается она преодолеть свое отвращение к "телевизионноопереточным представлениям" парламентской эры и переключается на кропотливую и прозаическую работу с избирателями – в попытке добиться успеха на парламентских и президентских выборах. Так сделали в 1924 г. и нацисты, после выхода из тюрьмы Гитлера. Как говорил сам этот гроссмейстер психологической войны – "Хотя перестрелять либералов быстрее, чем отнять у них большинство, зато в последнем случае успех гарантирует нам сама их конституция. Раньше или позже большинство будет наше – а за ним и страна!"35 Однако и мысль о революции снизу нельзя считать полностью отброшенной. Она очень близка молодежи – бунтующей против скучных парламентских маневров, пронизанной прежним революционным нетерпением и тоскующей по романтическому возбуждению минувшей эпохи. Эта бушующая молодежь хотела бы склонить старших товарищей к иной стратегии. Кажется, что предлагать ей нечего. Харизматических лидеров по-прежнему не видать, массовых волнений не вызвала 274 даже Чечня. Но не забудем, что революция снизу знает еще один вариант сценария – пусть он тоже сегодня нереалистичен, но это я так думаю, а молодые и не очень молодые романтики думают по-другому. Это – провинциальное "народное ополчение". Такая стратегия означает принципиальный отказ от опоры на общенациональные институты, будь то армия или парламент, и перенесение основных усилий оппозиции из столицы на периферию. Если же совсем не выбирать выражений, речь идет о том, чтоб натравить регионы на Москву. Москва предала Россию – вот лейтмотив мятежных аналитиков. Ее интеллигенция безнадежно испорчена общением с иностранцами и западническими иллюзиями. Как в 1612-м, спасти Россию сможет только провинция. "Наша задача, – формулирует, например, Лимонов, – оттеснить из политики разбитной московско-городской интернациональный класс". Заменив его кем? "Впустить на политическую сцену провинцию – Сибирь и другие окраины – в них сильны национальные инстинкты"36. Казинцев попытался даже положить этот эмоциональный призыв Лимонова в основу новой политической стратегии оппозиции, исходящей из того, что "именно там, в провинции, выковываются Минины и Пожарские. В продажной деморализованной столице они появиться не смогут"37. Конечно, само по себе противопоставление народа интеллигенции, провинции центру, "земель" столице – старинная славянофильская идея. И мысль об изгнании из российской политики столичной интеллигенции, "образованщины", не нова, она принадлежит на самом деле Солженицыну. Но сегодняшние оппозиционные бунтари идут дальше. Недаром Лимонов называет свой сценарий "национальной революцией". Он прав. Ловушка для оппозиции Ничем, кроме крайнего отчаяния, не могут быть продиктованы эти призывы. Какой Минин, какой Пожарский? В стране, начиненной ядерным оружием и атомными электростанциями, сценарий провинциального народного ополчения, натравливания регионов на Москву, грозит российской Вандеей, грандиозным кровопролитием и в конечном счете распадом России. Но ирония ситуации заключается в том, что в эту опасную ловушку загнал оппозицию вовсе не ее главный враг, Запад, и тем более не послеавгустовский режим. Она сама себя туда загнала – своей неспособностью просчитывать последствия собственных действий, своим провинциальным невежеством, своей вульгарной авторитарной и антисемитской риторикой, своим постоянным поиском реваншистского, чтоб не сказать фашистского решения имперского кризиса. Начиная с мечты о военном перевороте в 91-м и далее везде – она упорно отказывалась видеть реальность собственной страны, на протяжении трех поколений страдавшей под авторитарным игом и 275 I слышать не желающей о его реставрации. По крайней мере тогда, когда оппозиция пыталась ей его навязать. Подобно германским "патриотам", стремившимся в эпоху путчей и мятежей 1920-23 гг. сокрушить веймарский режим лобовой атакой, российские реваншисты были обречены в стране, где резервуар прозападных симпатий и, следовательно, либеральных ценностей был достаточно велик, чтобы дать переходному режиму еще один шанс. Тем более, что отчаянно расколотая оппозиция не могла предложить ни лидера, способного на равных соперничать с Ельциным, ни программы, в которую могло бы поверить большинство. Вот почему, чем более открыто демонстрировала оппозиция свой догматический авторитаризм, тем глубже становилась пропасть между ней и страной. Как и в Германии после 23-го, результатом оказалась лишь растущая политическая индифферентность населения, положившая конец фазе путчей и мятежей. Наступила новая эпоха – время политической стабилизации. И оппозиционная риторика зазвучала вдруг как сектантские завывания, а внутренние споры – как перебранка банкротов. И особенно неуместными и дурацкими выглядели пламенные призывы этих банкротов к новой революции снизу. Как будто она не пробовала уже однажды вытащить этот сценарий, правда, в другом, "массовом" его варианте, тоже в ситуации политического безрыбья, когда она уже отреклась от "мундира" ("армии у нас больше нет" – помните?), но все еще чуралась парламентской "жилетки". Бездна сил была вложена в организацию "маршей пустых кастрюль" и многотысячных митингов под красными знаменами. И чем это кончилось? Ничем – кроме отчаянного бунта "белых" антикоммунистов, устрашившихся, что такое развитие событий ведет к коммунистическому реваншу, что их "патриотические" штандарты растворяются в море красных знамен, а единственным вождем в конечном счете может оказаться Красный Дантон. В тот раз с помощью "перебежчиков" конфликт удалось погасить, слепив "красно-белую", а точнее "красно-белокоричневую" оппозиционную амальгаму. Она никогда не была по-настоящему прочной. Ведь только растерявшиеся от крушения очередного сценария аналитики могли трактовать победу коммунистов на выборах как "триумф оппозиции". На самом деле "красные" вовсе не хотели делиться с "белыми" своим успехом. Но революционный пафос эпохи путчей и мятежей все же как-то скреплял триаду. А вместе с той эпохой кончилась и единая оппозиция. Не сумев выработать объединительную идеологию между августом 1991-го и октябрем 1993-го, она обрекла себя на распад. Точнее поэтому, наверное, говорить о конституционных сценариях – каждая из фракций пойдет к завоеванию голосов на выборах под своим знаменем. Когда и чем закончится новое безвременье? Выполнят ли известные, а там, возможно, и еще не известные нам идеологи свои обещания, предложат ли новую объединительную идею, подготовив 276 таким образом почву для новой эпохи путчей и мятежей, – покажет время. Но в любом случае реформаторам тут радоваться нечему. Ибо главное достижение оппозиции – созданная ею ситуация политического пата – остается. И психологическая война продолжается И резервуар прозападных симпатий в России неуклонно пустеет. И надежды, что страна как-то выкарабкается из кризиса, опираясь лишь на внутренние политические ресурсы, становится все эфемерней. Своими силами маргинализовать непримиримую оппозицию до следующей эпохи путчей и мятежей режим, ослабленный метастазами имперского реванша в собственном организме, уже не сможет. Угодив в роковую ловушку, оппозиция ухитрилась затащить в нее и послеавгустовский режим. 277 эпилог ПОЛИТИКА СОУЧАСТИЯ Без западной мысли наш будущий Собор так и останется при одном фундаменте. Александр Герцен Глас вопиющего в пустыне хуже всего слышен в оазисах. Евгений Сагаловский На чем стоит Америка Каждый студент в Америке знает, что отцы-основатели этой страны никогда не расставались с исторической аналогией – не только в своих речах и трактатах, но даже в частных письмах. Их политика зависела от того, как толковали они прошлое. Недавно изданная книга о конституционных дебатах в Филадельфии 1787 г., где впервые собраны вместе аргументы сторонников и противников федеративной республики,1 воскрешает и несходство интерпретаций, и ярость споров, беспощадно расколовших ряды героев войны за независимость и превративших вчерашних соратников в непримиримых оппонентов. Основанное на исторических аналогиях "опасение, что республики смертны, пронизывало Филадельфию 1787 г.", – объясняет Артур Шлезингер2. Маркс посмеивался над этой приверженностью революционеров к историческим аналогиям, над их странной, как он думал, привычкой философствовать о прошлом, когда надо делать черную работу настоящего. "Как раз тогда, когда люди как будто только тем и заняты, 278 что переделывают себя и окружающее, как раз в эпохи революционных кризисов они боязливо вызывают себе на помощь духов прошлого, заимствуют у них имена, боевые лозунги, костюмы, чтобы в освященном древностью наряде, на заимствованном языке разыгрывать новый акт на всемирноисторической сцене"3. В отличие от отцов-основателей, Марксу не пришлось при жизни делать историю. И мне кажется, что его ирония каким-то образом связана с этим пробелом в его судьбе. Иначе для него не было бы ничего непонятного в том, что так очевидно было Шлезингеру: "Отцы-основатели страстно штудировали труды классических историков в поисках способов избежать классической судьбы"4. Аналогии помогали им ввести свое предприятие в контекст всемирной истории. Если они и вызывали духов прошлого, то лишь для того, чтобы заглянуть вперед и все узнать о подстерегающих там ловушках. Они творили новый мир всерьез и надолго и потому отвергали статичный, внеисторический подход, продиктованный сиюминутными политическими расчетами. Может быть, именно поэтому и стоит сотворенный ими мир уже третье столетие. Если считать это американской традицией, становится совершенно непонятно, почему она бездействует в отношении России, тоже переживающей сейчас момент сотворения. Допустим, ожидать, что сегодняшний Вашингтон, подобно Филадельфии 1787-го, весь окажется пронизан опасением, что, перефразируя Шлезингера, новорожденные демократии смертны, было бы чересчур. Но специалисты, занимающиеся Россией профессионально, эксперты, делающие карьеру на российской проблематике, они-то почему не всматриваются в прошлое, которое одно только способно защитить от повторения "классической судьбы"? Может быть, они нашли другой способ, другую теоретическую модель, которая лучше, чем историческая аналогия, позволяет им хоть приблизительно, хоть в общих чертах представить дальнейший ход российского кризиса? Не стоит обольщаться: никаких других способов тоже нет, и никто их не ищет. Частичный ответ на эту загадку читатель уже знает. Отбивая ритуальные поклоны в сторону российской демократии, все, чем озабочены на самом деле мои американские коллеги, – это проблема российского капитализма. А тут уж точно – исторические аналогии ни к чему. Да их просто в природе существовать не может, потому что никто еще, никогда и нигде не переходил из социализма в капитализм. В этом смысле то, что происходит сегодня в России, не имеет ровно ничего общего с ситуацией в предвоенных Германии или Японии, о которых так много было сказано в этой книге. Обе они были вполне рыночными странами и в момент катастрофы их демократии в конце 20-х., и во время тоталитарной диктатуры в 30-40-е, и в годы их успешной демократической реконструкции после войны. Мы видели, что даже авторы самого тщательного исследования будущего России5 утешают читателя тем, что хотя тяжелые повороты событий не исключены, но исход будет благоприятный – утвердится "капитализм русского стиля". Что же касается демократии, тут непонятно: может, она будет, а может – и нет. Но так ли уж это существенно, если капитализм в любом случае России гарантирован? 279 Откуда же такая действительно напоминающая флюс однобокость? Ближайшее объяснение – сила инерции. Эти люди сформировались в годы холодной войны с коммунизмом, и перестать воевать с ним – выше их сил. Если не с ним, то с его призраком – с возможностью его реставрации. Победоносный капитализм один только сможет справиться с этим призраком. Поэтому ни о чем другом они не в состоянии ни говорить, ни писать, ни думать. Они все еще живут в том недавнем прошлом, откуда не видно, что история уже сделала свой выбор и коммунизм в России мертв. Преувеличение? Но если бы наши эксперты поспевали за ходом событий, они бы, наверное, заранее были готовы к внезапному окончанию холодной войны. И российская экономическая реформа не застала бы их, скорее всего, врасплох. Так что же невероятного в том, что они опять отстали от поезда? И ровно в той мере, в какой зависит от этих ученых мужей русская политика Америки, отстает от поезда и она. Но и вправду ведь с точки зрения строительства капитализма невозможно оценить реальную опасность политических мутаций в России. Не случайно лишь отдельные отряды российской непримиримой оппозиции сосредоточены на противодействии капиталистической трансформации. Для других это побочная цель, а третьих вообще хоть сегодня можно объявить потенциальными союзниками. И вправду, с этой точки зрения сверхидея оппозиции – реставрация империи, как и воспитание ненависти к Западу, как и порыв к удушению демократии – могут выглядеть чем-то второстепенным. Есть к тому же капитализм и капитализм. Если видеть в нем только могильщика коммунизма, тогда действительно неважно, какой именно капитализм воздвигается на развалинах Советского Союза. Но ведь и в муссолиниевской Италии, и в гитлеровской Германии как раз капитализм и служил основанием имперской экспансии. Той самой, о которой мечтают лидеры оппозиции – от Проханова до Жириновского. Так стоит ли помогать им строить такой капитализм? Легче ли было европейским евреям от того, что газовые камеры, в которых их уничтожали, выстроили образцовые антикоммунисты? Принципиальные политические различия между обычными национальными государствами, как, допустим, Польша, и бывшей имперской державой, как Россия, при таком подходе размываются до неуловимости. Но ведь Россия – это не просто очень большая Польша или Болгария, или даже Украина. Добрых полторы дюжины стран постсоветского мира переживают сейчас маркетизацию как тяжелую болезнь. Но нигде больше реакция на эти испытания не вызвала к жизни антизападную оппозицию, свирепую, непримиримую и достаточно могущественную, чтобы захватить контроль над парламентом страны. Только в России. Ни в одной столице не была зарегистрирована попытка фашистского мятежа. Только в Москве. Где еще сумела реваншистская оппозиция расколоть страну, загнав ее в ситуацию политического пата? Где еще возникло что-нибудь подобное феномену Жириновского? Или Проханова? Или Шафаревича? И где еще, наконец, есть вероятность, что кто-то из таких лидеров, вдохновляемых беспощадной ненавистью к Западу, может и впрямь оказаться у руля ядерной сверхдержавы? 280 В любой стране национализм может быть и отвратителен, и очень опасен. И все же в таких странах, как Польша, характер у него скорее оборонительный, чем агрессивный, скорее этнический, чем имперский, и обращен он скорее внутрь, нежели на внешнюю экспансию. А российскому национализму свойственны прежде всего именно эти оттенки – агрессивные, экспансионистские, имперские. Но если мышление зациклено на старом добром антикоммунизме, по необходимости принявшем вид помощи "капитализму русского стиля", эти различия могут показаться несущественными. Что, похоже, и происходит. Злоключения веймарской гипотезы Начиная много лет назад эту работу, я вовсе не думал о том, что пишу исторический сценарий и что в итоге он окажется веймарским. Я просто искал объяснения некоторым волновавшим меня фактам и пользовался при этом единственно доступным методом исторической аналогии. Передо мной были две нации, русская и немецкая, рождение которых, по воле истории, совпало с формированием империи. Эта особенность придавала специфическую окраску всем проявлениям национального в массовом сознании. Одна из них уже продемонстрировала, что распад империи воспринимается этим экстраординарным национализмом тоже экстраординарно – как смерть нации. Значит, и другая нация на схожие события могла выдать точно такую же реакцию. Передо мной были две страны, опоздавшие с либерализацией в девятнадцатом веке и попытавшиеся "прыгнуть" в демократию в начале двадцатого. В одной из них этот прыжок обернулся установлением фашистской диктатуры. Значит, и для другой страны вероятна была такая перспектива. Так постепенно, на множестве сопоставлений, складывалась веймарская аналогия. Она вобрала в себя японский и китайский демократический опыт начала века, японский и германский послевоенный опыт. Я увидел глубочайшее родство имперских держав, скрытое за их географической, исторической, культурной непохожестью. Я убедился в крайней уязвимости, чтоб не сказать обреченности новорожденной демократии, возникающей на руинах таких имперских держав. А над могилами демократии неотвратимо вырастал фашизм. Когда полтора десятилетия назад, в сумрачную эру брежневского детанта (американский синоним разрядки), я впервые вышел с этими соображениями на публику, ясно было, что я практически ставлю на кон всю свою научную репутацию6. Говорить об угрозе фашизма в России казалось тогда совершеннейшим вздором, если не безумием. Российский публицист Вилен Люлечник ничуть не стесняется признаться в этом: "Между 1945 и 1985 сама постановка вопроса о возможности возникновения фашизма в России казалась абсурдной"7. Это говорит о полном пересмотре позиции, от чего мои американские коллеги и сейчас так же далеки, как и тогда. Успех моя гипотеза имела нулевой. Серьезные советологи в ту пору игнорировали русский имперский национализм. Веймарский 281 сценарий не показался им заслуживающим их внимания, и они снисходительно его третировали. Может быть, сейчас, они переменили бы мнение, если бы заметили, что в этом сценарии точно определены будущие места и роли и для Шафаревича, и для Жириновского, и для Проханова, хотя в ту пору Шафаревич был еще почтенным диссидентом, Жириновский клерком, а Проханов писал романтические, не лишенные обаяния очерки и думал только о своих публикациях. Но кто же, кроме самого автора, заглядывает в его давние статьи и книги? Я только-только приехал тогда из брежневской России, имея лишь самое смутное представление об американской истории. Конечно же, и подозревать не мог, что, основывая свои работы на исторической аналогии, я лишь присоединяюсь к старой и славной школе мысли, к которой принадлежали и отцы-основатели этой страны, что и для них аналогия была главным аналитическим инструментом, хотя уж они-то ставили на кон нечто неизмеримо большее, нежели академическая репутация. Естественно, это наполняет мое сердце подобающим смирением. И все же я не перестаю недоумевать, почему недавний русский эмигрант, следующий в своем поиске по пятам за отцами-основателями Америки, оказался в этой стране в таком одиночестве? Давно, впрочем, известно, что человек не может быть судьей в своем собственном деле, а если пытается, то сразу навлекает на себя косые взгляды. Насколько он объективен? Насколько способен прислушаться к чужому мнению? Ему кажется, что его игнорируют. А может быть, есть к нему серьезные претензии, только он их пропускает мимо ушей? Охотно уступаю судейские функции читателю, выложив перед ним на стол все аргументы критиков. Вот возражение одного из вождей реваншистской оппозиции Сергея Бабурина, который вглубь не пошел, а ограничился разъяснением, что "неубедительно выглядят применительно к современной России постоянные ссылки на опыт "веймарской" политики и восстановления Германии и Японии (после войны). Ситуации настолько отличаются, что даже как-то неудобно напоминать об этом автору"8. Действительно неудобно – сводить полемику к таким тривиальным вещам, как неповторимое своеобразие любого исторического прецедента. Ситуации античных Афин, скажем, 387 г. до н.э. и Филадельфии 1787г., – разделенные не шестью десятилетиями, а двадцатью двумя столетиями – различались неизмеримо больше. Но это не помешало отцам-основателям разглядеть то общее, что между ними все-таки содержалось, и опыт афинской демократии до сих пор исправно служит народу Америки. Но, кстати, и сходство может обмануть, если скользить по поверхности. Да, в Москве не в диковинку сейчас услышать, что фашист – это звучит гордо и великолепно. Да, фюрер германских неонацистов Герхард Фрей приглашает Жириновского как почетного гостя на съезд своей партии, а немецкие бритоголовые восхищаются организацией штурмовых отрядов Баркашова. Да, губернатор Нижнего Нов 282 города Борис Немцов вполне допускает, что в нижней точке падения экономики власть возьмут фашисты9, и 65% опрошенных в России евреев опасаются повторения Холокоста, и по крайней мере дюжина аналитических центров не покладая рук работает сегодня над контурами националистической контрреволюции. Но следует ли из всего этого, что советская Россия уже окончательно и бесповоротно стала веймарской и пост-ельцинской Москве не избежать судьбы Берлина? Что подобно тому, как победивший в Германии фашизм тотчас опрокинул все расчеты и реформы европейских политиков, мгновенно смешает все карты политиков сегодняшних и российский фашизм в случае своей победы? Ясно, что ответ на эти страшные вопросы больше зависит не от количества и даже не от точности таких прямых совпадений, а от их интерпретации. Перейду поэтому к возражениям более серьезных, чем Сергей Бабурин, критиков и к их интерпретации фактов, которой они пытаются разбить мою. Ручаюсь, что свожу их к трем пунктам единственно из соображений экономии бумаги: ничего существенного мною не выброшено. Даже если картина точна, она ничего не добавляет к тому, что и без того известно. Да, в пост-ельцинской России возможен брутальный авторитарный переворот. Но кто это отрицает? Никто и без веймарской аналогии никогда не сомневался, что переход России к демократии будет медленным и мучительным и что от авторитарных реставраций она не застрахована. В том числе и от режима националистической диктатуры, "Русского медведя", как называют его Ергин и Густафсон. Но: этот репрессивный режим не будет подогреваться классовой ненавистью, и он вряд ли продержится долго. Уже через несколько лет его правители, не имея никакой экономической альтернативы, будут опять готовы слушать советников, ориентированных на рынок. Давление в пользу экономической либерализации снова начнет нарастать. Так что нечего беспокоиться, от капитализма России все равно не уйти. А на трансформированной экономической базе, на фундаменте свободного рынка и политическая надстройка тоже сама собой образуется. Не раньше, так позже, если не к 2010, то, скажем, к 2025 г.: какая разница, если демократия в Россию все равно придет? А вот русский национализм в веймарском сценарии обрисован искаженно. Во-первых, концентрируя все внимание на непримиримой оппозиции, этот сценарий навязывает миру абсурдную идею, что никакого другого русского национализма, конкурирующего с этой оппозицией, в сегодняшней России не существует. В сценарии этом даже не рассматривается умеренный, цивилизованный национализм, лучше всего представленный в культурной сфере выдающимся ученым Дмитрием Лихачевым, а в политической – самим Борисом Ельциным. Во-вторых, даже если "Русский медведь" и победит на время в Москве, у него все равно не хватит ресурсов, чтобы серьезно угрожать Западу. Он может быть сколь угодно жестоким и репрессивным внутри страны, но представить реальную проблему для национальной безопасности США он не сможет. 283 Звучит, конечно, успокоительно – в особенности по другую от "Русского медведя" сторону океана. Но эта интерпретация охватывает только одну модель развития событий и никак не покрывает других. Где, например, гарантии, что "авторитарной реставрации" в России отмерен настолько короткий срок, что и тревожиться не о чем? Свободный рынок, капитализм? Но он уже однажды не спас европейских евреев от Холокоста, а США – от ПирлХарбора. Экономические трудности, создающие давление в пользу экономической либерализации? Так ведь ни германский, ни японский "медведи" этому давлению не поддались. Все, в чем нуждались их страны, они вполне успешно разрешали внеэкономическими средствами, изящным слогом выражаясь, а попросту – за счет грабежа. Такого же точно грабежа, каким прельщает своих избирателей Жириновский. Тем хищникам недостаток ресурсов послужил не препятствием, а только стимулом и оправданием их агрессии. А "Русский медведь", он что, не той же породы зверь? Из чего, далее, следует, что эта новая диктатура будет мягче и умереннее, чем сталинская? Из того, что она будет утверждаться не на классовых, а на националистических страстях? Но разве были смягчены национализмом тоталитарные режимы в Германии и Японии? Разве он умерил их агрессивность? И, наконец, разве были в распоряжении демократического сообщества какие бы то ни было другие средства сопротивляться фашистской агрессии, кроме военных? И уж совсем непонятно, на чем основана уверенность, что "Русский медведь", если ему удастся победить в Москве, этим и ограничится. Не мешало бы интерпретаторам рассмотреть его и в другой ипостаси – как ударную силу всемирного фашистского и фундаменталистского восстания против демократии. Даже если, в отличие от меня, этот вариант не кажется им наиболее вероятным. Что же до "умеренного и цивилизованного" национализма, то обойден он мною лишь потому, что его сегодня в России не существует. И этот взгляд, кстати, полностью разделяют и Ельцин, и Лихачев, высказавшийся на этот счет с исчерпывающей определенностью: "Я думаю, что всякий национализм есть психологическая аберрация. Или точнее, поскольку вызван он комплексом неполноценности, я сказал бы, что это психиатрическая аберрация... Я повторяю это снова и снова и буду повторять"10. Либерал и патриот своей страны, профессор Лихачев был бы смертельно оскорблен, узнав, что его смеют называть русским националистом. И Ельцин, думаю, тоже. Узелки на память Этот раздел, в котором я попытаюсь свести к нескольким простым формулам свою интерпретацию, – особый. Внимательный читатель, общение с которым длилось у нас на протяжении стольких страниц, может его пропустить: ему и так уже все известно. А. Главное, из-за чего сегодня в России идет смертельная борьба между агрессивной и ненавидящей Запад оппозицией и неустойчи 284 вым веймарским режимом – контроль над арсеналом ядерной сверхдержавы. Не может быть сомнения, что в случае победы оппозиции арсенал этот будет повернут против Запада. Б. Исход этой борьбы зависит не столько от текущих политических схваток, которые Ельцин умеет выигрывать и может выиграть еще много, и тем более не от успехов приватизации, сколько от того, кто возьмет верх в затяжной психологической войне за умы россиян в пост-ельцинскую эпоху. В. Выигрыш в этой войне, в свою очередь, зависит от того, удастся ли оппозиции внушить большинству избирателей, что Запад пытается поработить Россию, превратив великую и гордую державу в свой сырьевой хинтерланд. Г. Даже в том фрагментарном состоянии, в каком находится сегодня оппозиция, лишенная бесспорного фюрера и объединительной идеологии, ей удалось загнать послеавгустовский режим в ловушку политического пата. Это позволяет нам судить о ее политических потенциях в постельцинскую эпоху, когда и если обретет она и то, и другое. Д. До тех пор, покуда Запад будет идентифицироваться в глазах россиян исключительно с шоковой терапией и кричащим социальным неравенством, он будет, по сути, работать против себя и на оппозицию, помогая ей окончательно победить в психологической войне. Е. Переломить ситуацию можно лишь одним способом – отбросив "гуверовский" подход к России и трансформировав русскую политику Запада в нечто подобное рузвельтовскому Новому курсу. Поскольку опираться он сможет лишь на быстро испаряющиеся прозападные симпатии в России, фактор времени оказывается здесь критическим. Ж. Главная задача такого Нового курса должна заключаться в нейтрализации имперского реванша, (Даже американский аналитик Майкл Мак-Фол уже подчеркивает, что "инфляция больше не является в России врагом No 1. Фашизм является"11). 3. Нет другого способа борьбы с русским фашизмом кроме мощного демократического контрнаступления. Тем более, что только оно и может вывести на сцену новых лидеров, без которых демократия в пост-ельцинской России обречена. И. Проблема здесь, однако, в том, что демократические силы России уже не способны перейти в такое контрнаступление, опираясь лишь на собственные политические и интеллектуальные ресурсы. К. Поэтому, если демократическое контрнаступление вообще возможно в России, инициатива должна прийти извне – в сотрудничестве, разумеется, с наиболее авторитетными в глазах населения лидерами российской культуры. Л. Именно по этой причине ключ к демократическому возрождению России больше не в Москве. Русские сделали, что могли, мы – не сделали. Они покончили с "империей зла", с холодной войной, с коммунизмом. Они разрушили адский механизм гонки ядерных вооружений. Но сделать все это необратимым они не в силах. 285 М. Ельцин (или, скажем, Черномырдин) может удерживать для нас форт ядерной сверхдержавы еще несколько месяцев или даже несколько лет. Но какой смысл удерживать форт, если главные силы даже не собираются идти на выручку? Джордж Вашингтон и Джордж Буш Этот особый раздел предназначен особому читателю. Я писал его, видя перед собой государственных деятелей, принимающих решения по российским делам. Если книга попадет к ним в руки, нет у меня уверенности, что у них достанет терпения рассматривать всю нарисованную в ней картину в деталях –от слабости, коррумпированности и уязвимости послеавгустовского режима до причин, по которым непримиримые не способны пока что этой слабостью воспользоваться, от фашистских уличных драк вокруг Останкино до "биосферных" изысков Льва Гумилева. Но выбор – за ними, и они должны знать, что и почему они выбирают. Если они, читатели этого особого раздела, обладают исторической и философской интуицией, подобно, скажем, Джорджу Вашингтону, они не смогут не почувствовать грозную возможность реализации наихудшего сценария. И в этом случае, я убежден, сделают с веймарской политикой то же самое, что сделал президент Рузвельт с отжившими догмами гуверизма в разгар Великой Депрессии. То есть отбросят ее вместе с порожденной ею опасной стагнацией мысли и немедленно начнут поиск принципиально нового подхода к проблеме, покуда еще есть для этого время. Если же их мышление и их интуиция находятся где-то на уровне питающих их идеями экспертов, то скорее всего, подобно, скажем, Джорджу Бушу, они предпочтут не делать ничего. Деловая игра Предположим лучшее – что дух Джорджа Вашингтона сумеет возобладать, Запад откажется от привычной веймарской политики и начнет переход к Новому курсу. Как он будет воспринят в Москве? Согласитесь, что от ответа на этот вопрос многое зависит. Поэтому весной 1993 года я предложил редакции лучшего московского политического журнала "Новое время" провести нечто вроде деловой игры. В те дни я был близок к отчаянию, хоть и без видимых причин. До октябрьского фашистского мятежа было еще тогда далеко. Представить себе российские танки, бьющие прямой наводкой по российскому парламенту, было еще немыслимо. Жириновский тоже покинул на время авансцену российской политики. И все же никак я не мог избавиться от болезненного ощущения, что это – затишье перед бурей. В московском воздухе отчетливо пахло грозой. Все, что мог, я сделал, чтобы обратить на это внимание Вашингтона. Выступал в Конгрессе, рассылал по всем адресам отчаянные меморандумы – тянул, одним словом, небо к земле. Но все попыт 286 ки провалились. Никто в Вашингтоне и ухом не повел. Говорить о корректировке западного курса накануне грядущей бури оказалось не с кем. Тогда и предпринял я нечто, для меня совершенно нехарактерное, авантюрное, если угодно. Я попытался сам спровоцировать в Москве предварительную дискуссию о такой корректировке, ту самую, которой следовало бы полыхать в Вашингтоне. В "Новом времени" был опубликован анонимный меморандум "Как сделать российскую демократию необратимой". Основные его мысли полностью воспроизведены в этой книге. Развернутых откликов на него было довольно много, но для ответа на наш вопрос достаточно будет познакомиться с двумя полярными точками зрения. Первая принадлежит Александру Яковлеву, известному российскому политику горбачевской эры, которого многие называют "архитектором перестройки". Вторая – не менее известному оппозиционному лидеру Сергею Бабурину. Яковлев отнесся к идее радикальной смены курса западной политики в высшей степени положительно. Бабурин, естественно, – наоборот. "В альтруизм США мало верится на фоне полного краха американских советников правительства Гайдара. Для Запада развал российской экономики означает устранение важного конкурента и получение доступа к его сырьевым ресурсам. Надеюсь, что в США не считают нас настолько близорукими, чтобы не видеть, что за речами в защиту демократии кроется стремление к закреплению нынешнего полуколониального статуса России"12. В критике сегодняшнего американского курса полюса, впрочем, совпали. Мнение Бабурина – "американский истеблишмент вновь вырабатывает свою политику в отношении другой страны на тактическом, функциональном, а не историкофилософском уровне"13 – разделяет и Яковлев: "Нынешний курс представляет собой пусть несколько подрумяненное повторение преимущественно выжидательной политики предшествующей администрации... В трудную минуту реформации надежного спасательного круга ни от США, ни от других членов клуба "большой семерки" России не поступило"14. И дальше: "Семерка все еще вглядывается в происходящее в России, не входя в зону риска и смелых решений... Что-то посулили, но не дали; что-то подбросили на возвращение по прежним долгам, что-то провалилось через дырявые государственные карманы... Схематически рисуется такая картина: стоит на берегу тренированный пловец, а в бурных водах барахтается человек. И слышит крики с берега: греби сильнее, работай энергичнее и руками и ногами. Ничего, что холодная вода. Выплывешь. А я сбегаю поищу где-нибудь спасательный круг"15. Во всем остальном оппоненты разошлись – и круто. "Меморандум разочаровывает" – "Публикация в "Новом времени" заслуживает внимательного чтения... ее выводы и предложения нестандартны, в них присутствует момент мрачного грядущего, если мировое сообщество обреченно будет тащиться по старым колеям"16. 287 Можно даже не помечать, кому принадлежит первая, а кому вторая оценка. Бабурина, однако, не устраивают и "старые колеи", коль скоро предусматривают они поддержку "гадкого утенка" послеавгустовско-го режима. "Уже ясно, что нынешний режим не понимает историко-культурного смысла России и поэтому объективно обречен на поражение... Поддерживать нынешнюю правящую группу (несмотря на ее явную неспособность вывести страну из кризиса) значит только консервировать накапливающиеся противоречия, которые на каком-то этапе все равно будут разрешаться, но уже не в эволюционном реформистском режиме, а в революционном"17. Ну, а как же следует понимать этот "историко-культурный смысл России"? Если отбросить риторику, остается жесткий и циничный геополитический вызов. "Ситуация довольно проста: Россия, начавшая 300 лет назад мощное ускорение, чтобы сократить огромное отставание от Западной Европы, к середине 60-х годов XX столетия практически ликвидировала это отставание, а в чем-то и вышла вперед"18. Интриги западных спецслужб сорвали это ускорение, но оно обязательно возобновится, если понадобится – посредством "национальной революции". В этом предназначение России, в этом наша судьба. И потому "наш совет: не мешайте России"19. Устами Бабурина говорит здесь сама полутысячелетняя империя, униженная, проигравшая очередную битву на своем историческом пути, но отказывающаяся признать себя побежденной и уверенная, что сумеет взять реванш. Эта маленькая дискуссия и отвечает, по сути, на вопрос, как был бы принят в России гипотетический Новый курс Запада. Реакция была бы полярной. Протест против Запада, который позволяет себе "мешать России", – усилился бы. Недовольство Западом, который "стоит на берегу", – пошло бы на убыль. Непримиримая оппозиция встала бы против Нового курса стеной. Это ясно. Но поскольку она даже и веймарскую политику успела непредусмотрительно окрестить "оккупацией", то еще выше поднять вольтаж своего максимально наэлектризованного красноречия ей будет трудновато. А в то, что она сможет оказать реальное противодействие, Яковлев не верит. "Группы реванша беззастенчивы, озлоблены, шаманствуют, пытаясь сбить людей с толку. Но я верю, что управа на них найдется и на государственном уровне, и на уровне общественного мнения20". Демократически настроенная публика, конечно, поддержала бы такой поворот. Хотя убедить ее, что Запад действительно изменил курс, будет непросто. Терпение ее уже на исходе, она чувствует, что Запад ее предал. Но то – полюса, со своим не только наиболее осознанным и отчетливым, но и с наиболее постоянным настроем. Предсказать же массовую реакцию гораздо сложнее. В начале 1990 г., когда мне впервые было разрешено приехать в Москву и прочитать курс лекций в МГИМО, в спектре мнений преобладала готовность брататься с Западом. Он ассоциировался с началом новой жизни, твердо обещанной народу его руководителями. Но с каждым следующим приездом я видел, как постепенно испа 288 ряются эти надежцы, а вместе с ними – и вера в то, что Запад поведет себя так, как положено более сильному и богатому брату. Воспользуюсь описанием этих изменений, опубликованным московским Институтом социально-политических исследований: "Резко сократилось число сторонников курса радикальных реформ. Многочисленные результаты социологических опросов свидетельствуют о качественных изменениях и переориентации массового сознания россиян: от мощного общественного подъема и веры в скорые положительные результаты до состояния отчуждения и неприятия официально проводимой политики"21. Не сладко придется Западу, однозначно отождествившему себя именно с этой политикой! Справедливо или нет, но ее живым олицетворением стала российская люмпен-буржуазия, киоскеры, торгующие низкосортным импортным хламом вокруг каждой станции метро. Джудит Инграм в "Нью-Йорк Таймс" передает точные приметы этой однозначной идентификации: "Старушки все время приходят и проклинают нас, – жаловалась одна из продавщиц... У многих, кто радовался разграблению киосков [во время октябрьского мятежа], источником ненависти было не только отчаяние по поводу российской бедности, но и отвращение к Западу. "Убирайтесь домой и возьмите с собой свои сникерсы", – кричали американскому фотографу демонстранты около парламента. Это было постоянной темой антиельцинских демонстраций... У ближайшего к парламенту метро женщины собирали подписи в поддержку Александра Руцкого и Руслана Хасбулатова под плакатом, умолявшим русских не становиться "рабами Запада""22. Можно ли разрушить эту идентификацию? Изменится ли она даже в том случае, если будет реально доказано, что поддержка Запада – это не одни только сникерсы? Боюсь, что во многом изменения необратимы. Два великих разочарования – в реформаторских потенциях послеавгустовского режима и в союзнических потенциях Запада, наложившись одно на другое, породили невиданной силы эффект отчуждения. Сердце кровью обливается, как подумаешь, насколько просто было этого избежать. Ничего не стоило Западу, поставившему себя в России в положение президента Гувера в разгар Великой Депрессии, уподобиться другому президенту – Рузвельту, вернувшему американцам надежду. И тогда все эти отчаявшиеся женщины оказались бы на его стороне. Это не фантазия. Расскажу в доказательство о своих одиноких попытках пойти против течения. Кое-что читатель о них уже знает, но теперь, думаю, ему и понятнее станут уроки, которые я из них извлек. Средство от шок За два десятилетия, которые я провел в Америке, живя, главным образом, в маленьких академических городках (я преподавал историю и политические науки в Беркли и в Энн-Арборе), успел опубликовать много книг о русской истории и политике. Получив возможность приезжать и наблюдать события на месте, я тотчас убедился в том, как на глазах обрастает плотью моя веймарская метафора. 289 Развал империи был при дверях, демократическая трансформация набирала обороты, радикальная реформа была неминуема. Неназванные по имени герои моих книг – фашистские философы и журналисты, не имевшие до перестройки никакого отношения к московской политике, прозябавшие в подпольных сектантских кружках и издательских группах, – вышли на политическую сцену. Ясно было, что чем радикальнее будет реформа, чем больше лишений принесет она массам, тем больше будет у этих людей шансов создать и возглавить массовое реваншистское движение. На администрацию Буша надежды не было ни малейшей. В моих глазах она воплощала интеллектуальную стагнацию, тупой и самодовольный "гуверизм". Не было у меня и адекватного доступа к средствам массовой информации, чтобы серьезно предупредить западную публику: титулованные эксперты, о которых я уже столько говорил, меня заблокировали. Я чувствовал, что остался один на один со страшной проблемой. Что же было делать? Просто сидеть и смотреть, как неотвратимо растет самый большой экзистенциальный страх всей моей жизни? Все мое существо протестовало против такого предательства – своей родины, своих друзей, своих убеждений, самого себя, наконец. Тем более, что кое-какие моральные ресурсы в моем распоряжении все-таки были. Был у меня, например, мой старый диссидентский авторитет в России. Плюс тот очевидный факт, что к власти шло поколение моих читателей. Мое имя открывало мне все двери в тогдашней Москве. Не такой уж великий капитал, но и он мог принести какието дивиденды. Долго думать о том, с чего начать, не требовалось. Со времен мировой войны не знала Россия такой остроты потребительского кризиса. Исчезло все – хоть шаром покати. Чтобы хоть что-то поставить на стол, люди проводили большую часть своих дней и ночей в бесконечных очередях. Шахтеры бастовали, требуя – американский читатель мне не поверит, а российский уже подзабыл – мыла. Популярный анекдот тех дней: "У вас нет мяса? – У нас нет рыбы, мяса нет в соседнем магазине". Можно было, не думая, вставлять и другие названия – молоко, сахар, сыр, овощи, что угодно. Не было ничего. Впереди маячил голод. Шоковая терапия была неизбежна, как ампутация при гангрене. Но, как и ампутация, она могла оказаться смертельной. Выбив почву из-под ног у и без того измученных, предельно раздраженных людей, она толкнула бы их в объятия непримиримой оппозиции, и сектантские "патриотические" кружки немедленно превратились бы в массовое фашистское движение. Поскольку в моем арсенале не было ничего, кроме нетривиальных идей и доступа к высокому начальству, я и предложил этому начальству нетривиальную идею – "товарный щит реформы". Прошу читателя пробежать глазами мое открытое письмо Б. Ельцину и всесильному тогда Г. Бурбулису, напечатанное в "Аргументах и фактах". 290 ТОВАРНЫЙ ЩИТ ОТ НИЩЕТЫ Как и многие здесь, на Западе, я чрезвычайно рад вашему мужественному решению начать, наконец, немедленный прорыв России к рыночной экономике. Видит Бог, люди достаточно настрадались, годами маршируя в никуда. Тревожит меня и заставляет писать это письмо совсем другое: в ваших заявлениях нет упоминания о товарном щите реформы. О том самом щите, который предназначен ликвидировать товарный голод в стране в момент прорыва и таким образом примирить людей с рынком вместо того, чтобы их с ним поссорить. О щите, который способен связать в их сознании рынок с улучшением их судьбы, а не с прыжком в нищету. Необходимость такого щита мы обсуждали с вами, и вы оба с этой идеей согласились. В год прорыва в страну должно быть завезено столько продовольствия и предметов первой необходимости, что само уже давление этой гигантской товарной массы не позволит повториться скачку цен – и доступно оно будет всем. Ведь даже самые лучшие хирурги не решатся делать операцию на сердце без анестезии. Ибо пациент может умереть у них на столе просто от болевого шока. Товарный щит – анестезия реформы, Не подачки на бедность, не бессмысленные в условиях беспощадной инфляции и товарного голода прибавки к зарплате, не новые заплаты на старые, а товарное изобилие, дающее народу возможность познакомиться с рынком в условиях благополучия, а не обнищания. Продовольствия более чем достаточно – и в Америке, и в Европе. И деньги на него Запад дать не отказывается, Даже Пентагон предлагает не только выделить из своего бюджета миллиард долларов, но и предоставить свои военно-транспортные самолеты. А где же советские военные? Где организационный штаб товарного щита в российском правительстве? Где стратегия его реализации? Нет спора, съедят и износят все это быстро, может быть, за год. Но ведь какой год это будет! Тот самый, которого боялись и который откладывали с начала перестройки. Откладывали именно из-за страха перед болевым шоком. И насколько же легче будет вам в этот грозный год иметь дело с народом, воспрянувшим и почувствовавшим вашу заботу о нем, нежели с деморализованными от недоедания и уставшими от беспросветности и постоянных разочарований массами, которые могут оказаться легкой добычей отечественных изоляционистов. Еще не поздно. С военными и с Западом еще можно договориться. Организационный штаб товарного щита еще может быть создан. Необходима лишь политическая воля. Не слушайте благополучных бюрократов, которые убеждают вас, что нашему народу не грех и поголодать, и подзатянуть пояса на годик – другой, будет, мол, только на пользу делу, научатся вертеться. С глубоким уважением и надеждой на вашу государственную мудрость. Александр ЯНОВ Заранее, до резкого скачка цен надо было мобилизовать продовольственные и товарные ресурсы Запада и выбросить их на российский рынок в первую же ночь реформы. Сам подавляющий объем этой товарной массы ограничил бы взлет цен, к тому же на самом деле в магазинах появилось бы "все". Наверное, все равно было бы трудно перенести шок, но не возникло бы это отчаянное, толкающее 291 прямо к фашистам чувство обездоленности и беззащитности. Этот товарный десант был в моем проекте скомбинирован с превентивными мерами социальной защиты, в первую очередь – с западной гарантией компенсации потерянных сбережений. Действительно только кулаки сжимать остается, думая о том, как просто было сделать совершенно иным "марсианский" 92-й! Товарный щит мог избавить миллионы людей от страданий. Он мог укрепить позиции режима. Демократия не отождествилась бы с нищетой, вынудив демократов уйти в глухую оборону. Но и о Западе думал я не меньше, обходя со своим проектом кабинет за кабинетом. Об укреплении прозападных симпатий в России, той главной подспудной силы, на которую, как на фундамент, опирается надежда на ее демократическое преобразование. Запад получал уникальную возможность на деле продемонстрировать россиянам, что, поддерживая реформу, он не забывает и всех обездоленных ею, стоит на страже их интересов и вообще не намерен дать им пропасть. Это и вправду была бы позиция, достойная президента Рузвельта, победившего Великую Депрессию. Мгновенно выдернув ковер из-под ног своих ненавистников, Запад предотвратил бы перерастание сектантских фашистских кружков в массовое – и вооруженное – реваншистское движение. Остановка была лишь за малым: как уговорить западных политиков сделать России, миру и самим себе такой подарок? На этот случай была у меня в запасе еще одна идея – я уже изложил ее подробно, рассказывая,"как не спас Россию". Мне виделся какой-то современный, не оккупационный эквивалент макартуровского штаба в Японии, которому можно было бы доверить все необходимые для щита средства и полномочия. Придуманный мной Неправительственный Совет Взаимодействия, объединяющий российские авторитеты и сильнейших из отставных политиков Запада, карьера которых на национальной арене окончательно завершена, но которые попрежнему кипят идеями и энергией, идеально подходил на роль такого штаба. Он был бы достаточно влиятелен не только для того, чтобы вести переговоры с западными правительствами, но и работать внутри страны. Мне виделась сеть потребительских кооперативов, организованных самими гражданами и способных справиться с распределением товарной помощи куда эффективнее государственной бюрократии. Одновременно началась бы самоорганизация гражданского общества... Реформа! Читатель уже знает, что было дальше. Понадобились почти два года и все мои силы (я буквально не вылезал тогда из Москвы), чтобы 1 мая 1993 г. НСВ был, наконец, создан. Да и то скорее случайно. Фракция радикальных демократов в парламенте задумала создать свой "теневой кабинет" и, к моему вящему изумлению, пригласила меня в качестве премьерминистра. Придя в себя, я и поставил условием создание НСВ. С российской стороны согласились войти в НСВ такие серьезные политики, как Александр Яковлев, Сергей Шахрай, Дмитрий Волкогонов, Петр Филиппов и Григорий Явлинский, а с западной – Сайрус Вэнс, Валери Жискар дЭстен, Ясухиро Накасоне, Маргарет Тэтчер, Роберт Макнамара и Дэвид Рокфеллер. 292 Какой букет имен! И вообще, как обнадеживающе все это выглядело! Подумайте только, один человек, обладающий лишь нетривиальными идеями и неограниченным энтузиазмом, сумел создать международную организацию, способную реально соединить интересы демократической России с приоритетами мировой политики. Теперь ведущие государственные деятели смогут, помимо протокола, приезжать в Россию и помогать России... Но все это была иллюзия. Начиная с того, что идея товарного щита реформы, первое и главное, чем должен был заняться НСВ, успела к тому времени потерять всякий смысл. Вокруг нас бушевала совсем другая страна. Покуда я искал пути в фантасмагорической неразберихе и преодолевал головоломные бюрократические препятствия, успела развалиться советская империя. Реформа началась – без всякого щита. "Марсианский" год России, который я так отчаянно пытался предотвратить, наступил. И самое главное, подтвердились мои худшие опасения: сектантский фашизм действительно превратился в массовое реваншистское движение. Он отвоевал у демократов московскую улицу. Один за другим сотрясали Россию грандиозные митинги у Кремля, участники которых истерически обличали Запад и обещали повесить "Иуду Ельцина". Судя по этим митингам, за русскими фашистами шли уже сотни тысяч людей. Запад однозначно отождествил себя со страданиями миллионов. Поздно стало думать о предотвращении психологической войны. Думать надо было о том, как ее не проиграть. Революционное ускорение истории отменило миссию, для которой был задуман НСВ. Теперь нужна была новая идея – и новая миссия. Я предложил ее членам новорожденного Совета. Запад начинается с Востока Что еще не было тогда поздно, это включить в игру Японию с ее баснословными технологическими ресурсами. Оппозиция еще не успела организовать массовое движение протеста против возвращения Японии Южных Курил. И значит, обмен островов, захваченных Сталиным, на японские капитал и "ноу хау" был еще возможен. Я ни минуты не сомневался, что ни доллара из этих кредитов, если бы их удалось получить, не должно попасть в руки правительства. Безнадежно расколотое, оно уже доказало свою неспособность определить собственные приоритеты. Оно беспомощно дрейфовало, зажатое в клещи, между двумя необходимостями – остановить инфляцию и предотвратить массовую безработицу. Хитрость заключалась в том, чтобы отключить коррумпированную государственную бюрократию и направить эти ресурсы непосредственно заинтересованным группам граждан, полагаясь на их демократическую самоорганизацию. Это могло быть сделано под эгидой НСВ, стать частью его новой миссии. Японцы хотели вернуть острова отчаянно. И готовы были за это платить. Вопрос заключался лишь в том, сумеют ли они определить свои собственные приоритеты. Поймут ли они, что задача, которая перед ними стоит, по природе своей внутриполитическая и поэтому 293 требует для своего решения политической стратегии? Простое давление на российское правительство, руки которого уже безнадежно связаны непримиримой оппозицией, ровно ни к чему не вело. Чтобы президент мог действовать, ему надо было сначала развязать руки – нейтрализовать реваншистов. Нейтрализовать их способна была лишь политика Нового курса. Япония должна была выступить инициатором этой новой политики. Так выстраивалась для нее стратегия возвращения северных территорий. Способен ли был НСВ подтолкнуть ее к такому радикальному повороту даже при том, что в него входили два бывших японских премьера, в том числе и такой опытный политик, как Ясухиро Накасоне? И главное, можно ли было быстро осуществить такой поворот? В мае 93-го было вполне очевидно, что в нашем распоряжении оставалось всего несколько месяцев. Захватив инициативу и развивая психологическое наступление, оппозиция уже готовилась вторгнуться в сферу внешней политики. Я отчетливо понимал, что снова упустить время – значило обречь новую миссию НСВ на ту же участь, что постигла прежнюю. А тут замаячила на горизонте очередная неподъемная проблема. Способен ли новорожденный НСВ функционировать в таком напряженном режиме? Его состав и организация были всецело в руках парламентариев, привыкших работать по-русски. То они позабыли пригласить на учредительную конференцию самых важных иностранных членов, то не сообразили ответить на их письма, как было с Дэвидом Рокфеллером... Задумывалась чрезвычайная акция, а сам инструмент для нее рассыпался в руках. В любом случае требовалось срочно найти среди японских политиков людей с достаточным влиянием и политическим воображением, способных выступить против официального курса. Критиковать этот курс было легко, потому что заключался он главным образом в тупом и заунывном повторении примитивного рефрена: "Отдавайте наши северные территории!" Японцы действовали в высшей степени непрофессионально, не принимая во внимание ни разгорающуюся психологическую войну в России, ни само даже существование мощной реваншистской оппозиции с ее беспрерывно нарастающим давлением на слабое и нерешительное веймарское правительство в Москве. Снова – в который уже раз! – недоставало мелочи: как убедить японских политиков перестать ставить телегу впереди лошади? Дни проходили в бесконечных дискуссиях и переговорах – сначала с одним из бывших премьеров и сопровождавшими его лицами, потом с японским послом в Москве и его командой, затем с российским заместителем министра иностранных дел, ответственным за Дальний Восток. Наконец, был готов и разослан членам Совета меморандум о новом проекте. Смысл проекта состоял в том, чтобы одним ударом решить болезненную проблему российских беженцев из отделившихся республик и деморализовать оппозицию, создав условия для мощного демократического контрнаступления. Читатель, я надеюсь, помнит, что в диалоге со мною Проханов, демонстрируя свои козырные карты, одной из первых назвал проблему 294 беженцев. А вот что говорил о ней примерно тогда же один из самых интересных московских политических аналитиков Михаил Малютин: "В ряде регионов России число вынужденных переселенцев уже стало значимым фактором (минимальная их оценка за 1992 год приближается к миллиону). Потенциал настоящей гражданской войны... формируется именно в этой среде"23. Год спустя число беженцев достигло 2,5 миллиона человек, эксперты же прогнозировали трехкратный или даже четырехкратный прирост в ближайшие годы. Миллионы неустроенных, страдающих, отчаянно борющихся за выживание – и проигрывающих эту борьбу людей! Проханов и Малютин верно судили: брошенные на произвол судьбы, эти люди и впрямь могут составить массовую армию оппозиции – если дать им скатиться на уровень люмпенов. Но они же представляют и надежду России. Эти россияне закалены жизнью, в большинстве случаев образованны, трудолюбивы и прилежны. Дайте им поприще для приложения сил, возможность достойно жить – вы получите настоящую армию возрождения страны. Мой план и был построен на этой, как говорят шахматисты, "вилке": одной акцией и отнять у реваншистов массовую политическую базу, и создать плацдарм для демократического контрнаступления. Тем более, что без такого контрнаступления, говорил я тогда японцам, не видать вам Курил, как своих ушей. Во всяком случае в нынешнем поколении. Время работает против вас. Если сегодня руки у президента связаны сопротивлением оппозиции, то завтра, когда она возьмет под контроль международные дела, ваш вопрос вообще будет закрыт (и именно так, читатель знает, несколько месяцев спустя все и произошло). Но тогда японские политики выслушали мое предложение заинтересованно и благожелательно. Конкретно заключалось оно в том, чтобы Токио переадресовал 2,5 миллиарда долларов, предназначенных для России, нашему Совету. Что пользы, если они попадут московской бюрократии с ее дырявыми карманами, пытался я им объяснить. Кроме того, передача денег российскому правительству сделает эту помощь политически невидимой, а анонимность – это как раз то, чего вам во что бы то ни стало нужно избежать. Вам как раз нужна громкая международная кампания. Вам нужно показать всему миру и, в первую очередь, российской публике, что именно вы взяли на себя заботу о ее беженцах, о ее демобилизованных солдатах, о ее бездомных и отчаявшихся. Обо всех тех, одним словом, до кого не доходят руки у Запада. Голубые город А предложил я японцам вот что: выступите с инициативой строительства в сердце страны двух или трех городов, соответствующих вашим современным стандартам. Причем специально для беженцев и бездомных. И чтобы строили они их сами. Такой проект не только нанесет сокрушительный удар "непримиримой" оппозиции, развязав тем самым руки президенту для реше 295 ния курильской проблемы. Он изменит политический климат в России и развяжет несколько узлов, которые сейчас выглядят мертвыми. Камня на камне не останется от действующих неотразимо обвинений, что демократия покинула в беде миллионы русских за пределами России. Вместе с убойным лозунгом оппозиция потеряет и наиболее воинственных потенциальных приверженцев. Этим людям некогда будет скандалить на площадях, они будут строить собственное жилье. Растущие города переломят безнадежность и апатию, станут наглядным символом того, что может принести России демократия, а одновременно – предметным напоминанием о том, что может она потерять, если мир от нее отвернется. В стране начнется строительный бум. Хоть капитал и менеджмент придут из-за границы, но технология, инженерные и архитектурные таланты, рабочие руки и строительные материалы все равно будут отечественными. А уж как будут деморализованы "непримиримые" – и потерей козырного туза из своей колоды, и стремительным переходом демократии в наступление – это уже вообще само собой разумеется. Только в такой обстановке, при таких радикальных изменениях политического климата в стране сможете вы говорить с президентом о Курилах, убеждал я японцев. А вот чего я им не говорил. Приняв такой проект, они могли бы, я надеялся, стать своего рода локомотивом реформы всей западной политики в отношении России. Они создали бы, по сути, новое – символическое – ее измерение. Наглядно показали бы миру, что такое политика соучастия в демократической трансформации имперской державы. И доказали бы, что такая политика в принципе возможна. Создав в России остров надежды, символ великого гражданского будущего, политика соучастия одновременно продемонстрировала бы и самому российскому правительству, что к такому будущему ведет не утверждение своей гегемонии в соседних республиках, а внутренняя гражданская трасформация. Верил я и в то, что "японский" проект создаст новое гигантское поле приложения сил не только для российской молодежи (которая может клюнуть – и, к сожалению, клюет-таки – на фашистскую романтику "национальной революции"), но и для интеллигенции, оказавшейся одной из главных жертв переходного времени. Особенно, если бы новые города для беженцев, полностью демилитаризованные и свободные от государственной собственности, предназначены были стать, скажем, эталонами экологической чистоты и центрами демографического возрождения страны. А какой простор для предпринимательской деятельности открыли бы они в задыхающейся от господства государственных монополий стране! Ничего общего с кредитами МВФ, от которых трудящемуся россиянину не тепло и не холодно. Ничего общего с невидимой "помощью", бесследно исчезающей в пучине экономического хаоса. Каждый гражданин России сможет увидеть своими глазами, сможет пощупать собственными руками, сможет почувствовать, что дает ему политика соучастия. 296 Сколько осталось бы тогда избирателей у Жириновского? Ведь он лишь обещает нации возрождение, а мы бы ее – возрождали. На каждой из моих встреч с японскими политиками неизменно присутствовали молодые помощники, прилежно записывающие в свои блокнотики каждое мое слово. От некоторых из них я слышал потом, что они совершенно со мною согласны. К сожалению, ни их блокнотики, ни их поддержка ровно ничего в официальной японской позиции не изменили. В результате произошло то, что должно было произойти. Уже к осени 1993 г. оппозиция перешла в очередное наступление, и вопрос о Курилах был снят с повестки дня. "Японский" проект разделил участь щита реформы. Еще один раунд в психологической схватке был проигран. Правда, через несколько месяцев оказалось, что какое-то будущее у проекта, возможно, есть. На этот раз не я искал, а меня нашли в Москве люди, профессионально занимающиеся проблемой беженцев. От них я узнал, что сами их подопечные прочли в газетах о моем проекте и он их очень воодушевил. Не совсем разобравшись, что к чему, они поняли так, что в далекой сытой Америке кто-то думает об их судьбе, сочувствует их бедам – и отчаянно пытается помочь. Попал проект и в руки к московским представителям Международной организации по миграции (MOM), которые, замечательно его трансформировав, сделали своим рабочим документом. Вместо мегагородов предложили они создать для мигрантов и демобилизованных солдат мега-регионы, в Тамбовской и Новгородской областях, где сейчас проживает около двух миллионов человек, а могло бы разместиться десять, – при готовой инфраструктуре и сочувствующей местной администрации. Кроме средств, поступающих из-за рубежа, финансировать все работы должны были предприниматели из числа тех же беженцев. Проект обещал быстрое развитие областей в целом – а в России очень важно, чтобы не появлялись привилегированные, возбуждающие зависть группы. Единомышленников у меня нашлось множество. Десятки профессионалов и энтузиастов – архитекторы, градостроители, проектировщики, менеджеры – с увлечением подхватили идею. Одно только плохо: и по сию пору это всего лишь проект. Опыт-сын ошибок Прерву на этом свою одиссею, хоть она еще и не закончена. Но характер ее уже обрисовался ясно. Неудача за неудачей, опоздание за опозданием, провал за провалом. Ничего не удалось сделать, ничему не удалось помешать. Но почему? Какую истину должен я извлечь из всех этих горьких разочарований? Идея была пустая, неосуществимая? Но ведь это не так. Она не раз проходила самую строгую экспертизу. Допустим, мнение, как их называют, простых людей, мешками славших мне горячие восторженные письма, не в счет: у них золотые сердца, но они некомпетентны. Но неужели такие асы современной политики, как Маргарет Тэт297 чер или Валери Жискар д'Эстен, согласились бы включиться в какое-то нелепое предприятие? Рискнули своей репутацией непревзойденных стратегов и тактиков, заранее зная, что ничего у них не выйдет? Или во мне самом причина? Я взялся не за свое дело, оказался чересчур наивен, непрактичен... Что ж, если у читателя возникнет такое мнение, мне нечего будет возразить. Но я ведь был не один, я не испытывал ни малейшего недостатка в самых трезвых и проницательных единомышленниках. И если бы проблема была в незнании механизмов высшего государственного управления, то и таких людей, делом не раз доказавших, что эта премудрость им известна, рядом со мной было немало. Нет, объяснений надо искать в другом. В особенностях времени, например. Артур Шлезингер в своих "Циклах американской истории" говорит, что режимам реформ, открытым для новых идей, периодически приходят на смену режимы интеллектуальной стагнации. Очевидно, это справедливо и для Америки, и для России. Моя собственная теория политических циклов в российской истории это полностью подтверждает24. Как выбирает страна свои политические приоритеты? Кто определяет наше будущее? Ведь это подумать только: одна шестая часть планеты резко меняет устоявшийся за столетия облик. Событие не менее экстраординарное, чем если бы, к примеру, Атлантида вдруг поднялась на поверхность, дав новое и неожиданное направление всему – от океанских течений до мировой торговли. Какой всплеск мысли должно было бы такое событие возбудить! Как стимулировать политическое воображение! Десятки и сотни версий, идей, интерпретаций, вплоть до самых еретических, должны были бы возникнуть в связи с этим новым соседством, выливаясь в дискуссии – ну уж, по крайней мере, не менее интенсивные, чем на конституционном конвенте в Филадельфии двести с небольшим лет тому назад. И разве не должен был найтись кто-то, кто выслушал бы всех – историков и экономистов, психологов и конфликтологов вместе с теми, кто мог бы рассказать о послевоенной демократической трансформации Германии и Японии на основании собственного опыта, в подробностях, памятных только этим людям? Так нет же! Судьбоносные решения были приняты несколькими бюрократами – келейно, без всякой дискуссии, даже без попытки объяснить обществу, почему именно эти решения ему следует считать наилучшими. Не я первый стою в недоумении перед этим неразрешимым парадоксом, обнажающим самое уязвимое место в природе современной политики. "Те, кто наверху, мыслят узкими категориями, их карьеры, их позиции и власть коренятся в устоявшихся истинах. Просто не существует окна, сквозь которое новые идеи или новая информация могли бы проникнуть в их сознание, бросив вызов этим общепризнанным истинам. Любой, кто попробует это сделать – т. е. спросить "а что если?" – рискует оказаться изгоем или городским сумасшедшим 298 или, еще хуже, придворным шутом"25. Что-то в самом саркастическом тоне Ергина и Густафсона подсказывает нам, что с этой опасностью – стать изгоем или шутом – они тоже знакомы не понаслышке. Отсюда и вывод, какой они для себя сделали, – не выходить за рамки своего амплуа. Информировать, а не предлагать. Наблюдать, а не кидаться в драку. Пусть все идет, как идет – будущее само выберет, по какому из множества сценариев ему развиваться. Все равно те, кто наверху, будут руководствоваться прежде всего интересами своей личной карьеры. А для собственного душевного спокойствия всегда можно найти какой-нибудь глубокомысленный афоризм – вроде того, что "безнаказанно играть с немыслимым можно только внутри многосценарного процесса"26. Это в высшей степени удобная позиция, гарантирующая душевный комфорт. Но, очевидно, мой характер, темперамент, да и особенности судьбы ей не соответствуют. Я предпочел из своих поражений извлечь конструктивные уроки. Хотя и не принесли мои усилия ощутимых практических результатов, они доказали, что реальная альтернатива нынешней политике существует. "Поддержка реформы" – хорошо как девиз, но не годится для определения цели – слишком общо и слишком абстрактно. Цель должна быть представлена в виде комплекса достаточно простых и очень конкретных практических задач, на которых можно сфокусировать наличные политические и материальные ресурсы Запада. А недостатка в таких задачах не будет. Впереди длительная полоса психологической войны, кризисы неизбежны. Второй урок сформулировал Александр Яковлев, политик в высшей степени практический, в ходе нашей дискуссии в журнале "Столица"; дело давнее, но его слова полностью подтвердились. "Покуда два реформистских президента не встанут твердо за этим предприятием, ничего из него не выйдет"27. Я уже говорил, что обращаться за помощью к администрации Буша казалось мне заведомо бесполезным. С приходом в Вашингтон новой, реформистской администрации надежда пробудилась. Но вот уже и новые президентские выборы замаячили на горизонте... Как в воду глядел архитектор перестройки! Не столько уроком, сколько подтверждением изначальных моих предположений и предчувствий стал третий вывод: без нетривиальных идей, бросающих вызов "общепризнанным истинам", не будет политики соучастия, какими бы высокими авторитетами она ни держалась. Ведь с точки зрения этих устоявшихся истин, не было каких-то грубых ошибок в политике Запада. Все как-будто делалось правильно. А в итоге – все ресурсы, мобилизованные для "поддержки реформы" в России, оказались не только выброшенными на ветер, но и работали против нас. Была лишь иллюзия движения. В действительности с каждым новым кризисом вперед продвигалась оппозиция, а мы отступали. Мы бродили по минному полю, в полной уверенности, что идем по безопасной дороге. Но и нетривиальные идеи – еще один урок – мало чего стоят, покуда они остаются неизвестными западной интеллигенции. Более то 299 го: они обречены. Ведь оспаривая веймарскую политику Запада, как бы бесплодна она ни была, рискуешь нечаянно оказаться в одной компании с неперестроившимися русофобами, оспаривающими саму симпатию к России, на которой строится эта политика. Именно поэтому рассказываю я здесь свою историю так откровенно, ни на минуту не задумываясь о том, какое впечатление могут произвести на читателя мои провалы. И именно поэтому адресую я свою книгу высочайшему из известных мне жюри, российской и западной интеллигенции, той самой, которая шестьдесят лет назад так великодушно бросилась спасать гибнущую испанскую демократию и опять, уже в наши дни, так самоотверженно откликнулась на несправедливость апартеида и боснийской бойни. Слава Богу, до гражданской бойни в Москве дело покуда не дошло. И поэтому результат, на который я надеюсь, заключается лишь в серьезном интеллектуальном усилии, способном, быть может, предотвратить в России новую Испанию 1930-х или новую Югославию 1990-х. Для того ведь и существует в нашем мире интеллигенция, верно? Новый курс или Новый порядок Сведем напоследок к нескольким сжатым формулам все, что открыл нам в нынешней ситуации метод исторической аналогии. Истории известны два пути, позволяющие имперской сверхдержаве выйти из Великой Депрессии. Новый курс Рузвельта, сохранивший демократию. И Новый порядок Гитлера, демократию ликвидировавший вопреки долгим и безуспешным попыткам ее сохранить. Новый курс реален для страны, обладающей достаточными внутренними ресурсами, интеллектуальными и политическими, и глубоко укорененной демократической традицией. И то, и другое было у США, но отсутствовало в Германии. Россия в этом смысле намного ближе к Германии, чем к Америке. Однако, это вовсе не означает, что путь Нового курса для нее закрыт и она обречена пережить кошмары Нового порядка. Выход есть, и история тоже его знает. Все ресурсы, необходимые для Нового курса, страна может получить и извне. Это полностью подтверждено опытом успешного возрождения послевоенных Японии и Германии. Оба главных препятствия, из-за которых Веймарская республика оказалась нежизнеспособной, были преодолены благодаря детально разработанной политике соучастия. Она позволила сконцентрировать международные ресурсы и направить их на разрешение всех критических проблем демократической трансформации. Прямого ответа на вопрос, какой должна быть политика соучастия между странами-партнерами, а не победителями и побежденными, история пока не дает. Однако и наличного исторического опыта достаточно, чтобы в самых общих контурах определить ее приоритеты. Удобнее всего сделать это в прямом сопоставлении с нынешней политикой поддержки российских реформ, в наших терминах – веймарской. 300 Веймарская политика Рассматривает Россию как одну из стран распавшегося советского блока, пусть и самую крупную. Ориентирует на быстрейший успех капитализма в России. Измеряет успех экономиче скими и финансовыми показателями. Как главным инструментом оперирует политически невиди мыми кредитами, направляя их правительству с его "дырявыми карманами". Ведет к однозначной иденти фикации Запада с российской люмпен-буржуазией в массовом сознании. Постулирует невмешательство в психологическую войну. Фокусирует внимание на персональной поддержке Ельцина, неизбежно сообщающей ей временный, переходный характер. Не имеет и не может иметь ни интеллектуального, ни оперативного штаба, ни перспективной стратегии, ни надежной обратной связи – ничего, что вкладывается в понятие "политический курс". Поэтому развивается импровизационно, постоянно опаздывает, спотыкается, тонет в противоречиях и не может четко следовать даже самой себе. Политика соучастия Видит в России ключ к глобальной стабильности. Полагает главной стратегической целью эффективную нейтрализацию реваншистской оппозиции. Использует в качестве основного критерия настроения в обществе – уровень прозападных симпатий. Тоже использует финансовый инструментарий, но дело имеет напрямую с ячейками демократической самоорганизации; видит в них не столько распорядителей кредитов, сколько живой прообраз гражданского общества, силу, способную противостоять реваншизму. Безусловно поддерживая ре форму, отождествляет Запад с надеждой в глазах страдающих от депрессии масс. Обеспечивает активное соучастие в психологической войне с помощью разветвленной инфра структуры, включающей постоянный диалог российской и западной интеллигенции, квалифицированную социологическую службу, создание российского лобби в западных столицах. Ставит в центр внимания организацию демократического контрнаступления, в ходе которого только и смогут сформироваться новые лидеры российской демократии. Создает интеллектуальный штаб, ответственный за выработку стратегии сохранения российской демократии, и сильную ис полнительную организацию, способную эту стратегию воплотить. Этим двум штабам мировое демократическое сообщество доверяет распоряжаться и всеми мате-, риальными ресурсами, которые оно сочтет нужным ассигновать на предотвращение грозящей ему катастрофы. 301 Зажечь свечу Что еще остается сказать в заключение? Если все тривиальные идеи испробованы и дали больше отрицательных, чем положительных результатов, настало, наверное, время идей нетривиальных. У меня не случайно возникла параллель с дискуссией о конституции, определившей 200 лет назад судьбу Америки. Только в великом интеллектуальном сражении смогли отцы американской демократии разглядеть во мгле неизведанного все ловушки и ложные пути. Нет и сегодня другого способа обеспечить будущее, предотвратить новую глобальную конфронтацию на рубеже тысячелетий, кроме открытой и свободной дискуссии о судьбе России и о Новом курсе Запада в отношении России. Я был бы счастлив, если бы этой книге суждено оказалось ее открыть. В конце концов, чем нынешнее поколение хуже того, что создавало в Филадельфии первоосновы нового мира? Глупее мы их? Беднее? Меньше у нас опыта? Или меньше печемся мы о своих детях, чем они пеклись о нас? Не мною сказано, что лучше зажечь свечу, чем проклинать тьму.

-303-

ПРИМЕЧАНИЯ

Глава вторая

1-2. «Наш современник», 1993, № 3, № 4, с. 159, 74.
3. «Поле ответного действия». Клуб «Пост-перестройка», М., апр. 1993, с. 34, 10.

-304-

4. Цит. по: «Новое время», 1993, № 13, с. 42.
5. «Отвечает оппозиция». М., Палея, 1992, с. 3.
6. «День», 24-30 мая 1992.
7-8. “New York Times”, Aug. 1,1993.
9-11. «День», 24-30 мая 1992.
12-14. Там же, 2-8 мая 1993.
15. «Поле...», с. 6.
16. Интервью с Баркашовым 7 мая 1993.
17. «Поле...», с. 13.
18-19. Там же, с. 24.
20. «День», 2-8 мая 1993.
21. Там же, 1-9 янв. 1993.
22. «Наш современник», 1993, № 2.
23. «День», 8-14 марта 1992.
24. «Поле...», с. 3.
25. Стенограмма беседы автора с С. Кургиняном, 1992.
26. Стенограмма беседы автора с В. Жириновским, 1992.
27. «День», 1-9 янв. 1993.
28. «Новое время», 1993, № 25, с. 13.
29. «День», 7-13 февр. 1993.
30-31. Там же, 17-30 янв. 1993.
32. Там же, 14-20 февр. 1993.
33. Там же, 4-10 апр. 1993.
34. См. В. Прибыловский. Путеводитель по новым российским партиям и организациям. М., 1992.
35-36. Интервью с А. Баркашовым.
37. В. Гельбрас. Кто есть что. Политическая Москва. М., 1993, с. 423.
38. Интервью с А. Баркашовым.
39. В. Гельбрас. Цит. соч., с. 424.
40. Интервью с А. Баркашовым.
41-43. «День», 1-9 янв. 1993.
44. «Московские новости», 19 июня 1992.
45. Бюллетень ИТАР-ТАСС, 16 июня 1992.
46. «Правда», 16 июня 1993.
47. «День», 19-25 июля 1993.
48. «Московские новости», 19 июня 1992.
49. «День», 1-9 янв. 1993.
50. Там же, 18-24 апр. 1993.
51. Цит. по: «Новое русское слово», 25 авг. 1992.
52. «Александр Стерлигов». Серия «Жизнь замечательных россиян». М., Палея, 1992.
53. «Коммерсантъ – Daily», 5 нояб. 1992.
54. Там же, 6 нояб. 1992.
55. В. Гельбрас. Цит. соч., с. 493.
56. «День», 1-9 янв. 1993.

-305-

Глава третья

1-2. “New York Times Magazine”, June 27, 1993, pp. 20, 22.
3-5. “The New Republic”, Dec. 21, 1992, pp. 23, 24, 25.
6. “New York Times”, Jan. 10, 1993.
7. “New York Review of Books”, 1993, Apr. 22, p. 18.
8. “New York Times”, op. cit.
9. “New York Review of Books”, op. cit., p. 19.
10-11. “New York Times”, op. cit,
12. “New York Review of Books”, op. cit., p. 18.
13. “The New Republic”, Feb. 22, p. 21.
14. Россия, например, первой среди великих держав Европы начала церковную реформацию (в 1490-е) и первой же объявила себя конституционной монархией (в 1610-м).
15-18. “The New Republic”, op. cit., p. 24.
19. Ibid. p. 27.
20. Zbigniew Brzezinski. “Game Plan”. Atlantic Monthly Press, 1986, p. 10-11.
21. Збигнев Бжезинский. «Большой провал». Либерти, Нью-Йорк, 1989, с. 229.
22-33. “Game Plan”, pp.4, 41, 195, 12, 41, 15, 267 (Emphasis added), 143, 267, 68, 79.
34-45. Zbigniew Brzezinski. “The Premature Partnership”. Foreign Affairs, March-April 1994, pp. 79,82, 68, 71, 69, 71, 72, 76, 77, 72.

Глава четвертая

1-2. Цит. по: «Новое русское слово», 18 янв. 1995.
3. Там же, 17 янв. 1995.
4. Там же, 18 янв. 1995.
5. «Правда», 5 мая 1993.
6. «День», № 22, 1993.
7. Аркадий Дубнов. «Станут ли антисемиты вегетарианцами?» Цит. по: «Новое русское слово», 18 июня 1993.
8-9. «Год после Августа: горечь и выбор». М., 1992, с. 164.
10. «Куранты», 5 мая 1992.
11. Цит. по: “New York Times”, Aug. 5, 1992.
12. Там же, 18 марта 1992.
13. «Год после Августа...», с. 64.
14. «Наша страна», 1991, № 9-10.
15-16. «День», 7-13 июня 1992.
17. Там же, № 31 (59), 1992.
18. Аман Тулеев. «Долгое эхо путча». М., Палея, 1992, с. 3.
19. «День», № 31 (59), 1992.
-306-

20. Цит. по: «Новое русское слово», 4-5 февр. 1995.
21. «Россия», 27 мая – 2 июня 1992.
22. «Столица», 1992, № 25, с. 9.
23. «Год после Августа...», с. 3.
24. «Независимая газета», 1 дек. 1992.
25. «Год после Августа...», с. 7.
26. Цит. по: «Новое русское слово», 17 февр. 1995.
27. «Год после Августа...», с. 155.
28. «Известия», 11 дек. 1994.
29. “Russian Market Commentary”, 22 нояб. 1994, с. 6.
30-31. «Столица», 1992, № 25.
32. «Год после Августа...», с. 149.
33. Цит. по: «Новое русское слово», 10 июля 1992.
34. Там же, 31 янв. 1995.
35. Там же, 30 янв. 1995.
36-38. «Год после Августа...», с. 11, 12, 11.
39. “New York Times”, 23 февр. 1995.
40. «Известия», 9 дек. 1994.
41-42. Цит. по: «Новое русское слово», 14 дек. 1994.
43-44. Там же, 6 дек. 1994.
45. Там же, 11-12 февр. 1995.
46. «Известия», 23 дек. 1995.
47. «История России в XIX веке». Спб., Гранат, б/д, вып. 21, с. 334.
48. Цит. по: «Новое русское слово», 16 февр. 1995.
49. Там же, 11-12 февр. 1995.
50. Цит. по: «Курьер», Нью-Йорк, 8 февр. 1995.
51. Цит. по: «Новое русское слово», 11-12 февр. 1995.
52. Там же, 4 янв. 1995.
53. Там же, 13 дек. 1994.
54. Там же, 29 дек. 1994.
55. “The New York Times”, 2 февр. 1995 (обратный перевод с англ.).
56. “The New Yorker”, 30 янв. 1995.
57. “New York Times”, 2 янв. 1995.
58. Цит. по: «Новое русское слово», 4 янв. 1995.
59. Там же, 22 дек. 1994.
60-61. Там же, 29 дек. 1994.
62. «День», 14-20 мая 1992.
63. «Литературная газета», 18 янв. 1995.
64-65. Цит. по: «Новое русское слово», 28-29 янв. 1995.
66. Там же, 30 янв. 1995.
67. Там же, 18 янв.1995.
68. Там же, 3 февр.1995.
69. Там же, 18 июля 1993.
70. «Год после Августа...», с. 11.
71. Цит. по: «Новое русское слово», 4 сент. 1992.

-307-

Глава пятая

1. Губерния – административная единица, введенная в 1708 г. Петром I. Границы губерний с этническими не совпадали. К 1917 г. империя состояла из 78 губерний. 25 из них отошли к Польше, Финляндии и прибалтийским государствам. Для Жириновского «губерния» – символ реставрации империи и отрицания национального самоопределения малых народов.
2. «Красная звезда», 1 мая 1991.
3. «Челябинский рабочий», 6 июня 1991.
4. «Новое русское слово», 26 янв. 1994.
5. «Новый взгляд» (приложение к «Московской правде»), № 117, 1993.
6. В. Жириновский. «Последний бросок на юг». М., 1993, с. 117, 118.
7. Политический доклад председателя РДРП второму съезду российского движения демократических реформ, с. 10.
8. В. Жириновский. Цит. соч., с. 140.
9. «Феномен Жириновского». Сб. статей. М., 1992, с. 77.
10. Адольф Гитлер. «Майн Кампф». М., 1992, с. 530.
11. До 1992 г. Жириновский употреблял этот аргумент только на массовых митингах. Западная пресса впервые, кажется, зарегистрировала его в интервью, которое он дал английскому журналисту Питеру Конради. См. изложение этого интервью в «Новом русском слове», 29 июня 1992.
12. «Феномен Жириновского». С. 70.

-308-

13. В. Жириновский. Цит. соч., с. 117.
14. «Новое русское слово», 5 авг. 1992.
15. В. Назаров. «Человек, над которым смеются. Зря», «Новое русское слово», 19 июля 1992.
16. В. Жириновский. Цит. соч., с. 112.
17-20. Там же, с. 64.
21. Там же, с. 65.
22. А. Гитлер. Цит. соч., с. 551-552.
23. Там же,с. 553.
24. Там же,с. 554, 556. 25.Там же,с. 556.
26. Там же, с. 556-557.
27-28. В. Жириновский. Цит. соч., с. 65, 66.
29. Стенограмма диспута Жириновский – Янов.
30. А. Гитлер. Цит. соч., с. 556, 557.
31-32. Там же, 0556.
33-52. В. Жириновский. Цит. соч., с. 130-131, 77, 75, 129, 74-75, 75, 75-76, 71, 71-72, 72-73, 137, 139, 123, 163,137, 25, 24, 27, 42, 41, 34.
53. «Новый взгляд», № 117, 1993.
54. «Известия», 4 янв. 1994.
55. В. Жириновский. Цит. соч., с. 38.
56. А. Гитлер. Цит. соч., с. 38.
57. Там же, с. 17.
58. Стенограмма диспута Жириновский – Янов.
59. «Либерал», 1992, № 4-5, с. 24.
60. Там же.
61. «Новое русское слово», 29-30 янв. 1994.
62. А. Гитлер. Цит. соч., с. 17.
63. «Либерал», 1992, № 4-5, с. 24.
64. В. Жириновский. Цит. соч., с. 39.
65. Там же, с. 40.
66. Там же, с. 41.
67. «Либерал», 1992, № 4-5, с. 25.
68. Там же.
69. Стенограмма диспута Жириновский – Янов.
70. В. Назаров. Цит. соч.
71. В. Жириновский. Цит. соч., с. 74.
72. «Феномен Жириновского», с. 46-47.
73-74. Там же, с. 47.
75. «Русский курьер», 1991, № 20.
76. «Известия», 8 июля 1991.
77. «Московские новости», 19 дек. 1993.
78. «Феномен Жириновского», с. 31.
79. Там же, с. 27.
80. «Советская Россия», 30 июля 1991.
81. В. Жириновский. Цит. соч., с. 82.
82-83. А. Гитлер. Цит. соч., с. 288.

-309-

84. «Новое русское слово», 3 фев.1994.
85. «Юридическая газета», 1991, № 9.
86. «Известия», 11 сент. 1993.
87. В. Жириновский. Цит. соч., с. 86.
88. Н. Данилевский. «Россия и Европа». СПб, 1871, с. 406.
89. «Вольное слово». Посев, вып. 20, с. 5.
90. R. E. MacMaster. “Danilevsky: A Russian Totalitarian Philosopher”. Harvard University Press, 1967.
91. «Известия», 28 авг. 1993.
92-94. «Вольное слово», вып. 15, с. 27.
95. Alexander Yanov. “The Russian Challenge and the Year 2000”. Basil Blackwell, Oxford, 1987.
96. «Известия», 4 янв.1994.
97. А. Гитлер. Цит. соч., с. 287.
98. Там же, с. 293.
99. «Феномен Жириновского», с. 46.
100. В. Жириновский. Цит. соч., с. 104.
101. Стенограмма диспута Жириновский – Янов.
102-106. В. Жириновский. Цит. соч., с. 104,105,104,104,103,106.
107. “New York Times”. Apr. 2, 1994.
108. Ibid. March 25, 1994.
109. “The New Republic”, Apr. 11, 1994.
110-111. В. Жириновский. Цит. соч., с. 70.
112. Daniel Yergin and Thane Gustaffson. «Russia 2010». Random Hause, New York, p. 72.
113. “New York Times”, March 25, 1994.
114-117. Yerginand Gustaffson. Op. cit., p. 209, 156, 155, 209.
118. В. Назаров. Цит. соч.
119. «Культура», 25 дек. 1993.
120. “Post-Soviet Prospects”. Center for Strategic and International Studies, 1994, № 23.

Глава шестая

1. «День», № 21, 1991.
2. Владимир Бондаренко. «Последний солдат империи». М., Палея, 1992, с. 11-12.
3. «Два взгляда на Русскую Идею». Диалог А. Янова с А. Прохановым. «Литературная газета», 2 сент. 1992; «День», № 21,1991; В. Бондаренко, цит. соч., с. 25-26.
4-8. В. Бондаренко. Цит. соч., с. 5, 25,10,12, 19, 21, 24-25.
9. «Литературная газета», 2 сент. 1992.
10. «День», № 12 (40), 1992.
11. Там же, № 1 (29), 1992.
12-16. Там же, № 22 (50), 1992.
17, Там же, № 1 (29), 1992.
-310-

18-21. Там же, № 4 (32), 1992.
22-29. «Элементы», 1992, № 1.
30-31. «День», № 2 (30), 1992.

Глава седьмая

1. «Александр Стерлигов», с. 9.
2. «Геннадий Зюганов», М., Палея, 1992, с. 25.
3-5. «День», № 26 (54), 1992.
6. В 1980-е, пытаясь в «Русской идее» разобраться, почему брежневский режим не сумел в своей политике «борьбы на два фронта» разгромить «патриотическую» «Молодую гвардию», как разгромил он чуть раньше либеральный «Новый мир», я писал: «Кто-то не позволил, чтобы истеблишментарная правая разделила судьбу истеблишментарных либералов. Кто и для чего? На этот вопрос может ответить только будущее». («Русская идея и 2000 год». Нью-Йорк, 1988, с. 166-167). Будущее ответило. Тогда я мог лишь догадываться, что на верхних этажах брежневской иерархии сидели люди с убеждениями Зюганова и Стерлигова.
7. «День», № 20 (48), 1992.
8. А. И. Герцен, «Былое и думы», М., 1947, с. 293.
9-10. «День», № 10 (38), 1992.
11-12. Там же, № 26 (54), 1992.
13. «Геннадий Зюганов», с. 5.
14. Там же, с. 3, 27.
15. Там же, с. 24.
16. Там же, с. 9.
17. «День», № 20 (48), 1992.
18. «Александр Стерлигов», с. 20.
19. Там же, с. 4.
20. Там же, с. 5.
21.Там же, с. 12.
22. «Геннадий Зюганов», с. 5.
23.Там же, с. 22.
24-25. Там же, с. 7.
26-28. Там же, с. 9.
29. «Александр Стерлигов», с. 17.
30. «Геннадий Зюганов», с. 6.
31. «Александр Стерлигов», с. 25.
32. «Геннадий Зюганов», с. 11.
33. Там же, с. 7.
34-35. Там же, с. 3.
36. «День», № 20 (48), 1992.
37. «Александр Стерлигов», с. 11; «День», № 20 (48), 1992.
38. «Геннадий Зюганов», с. 4.
-311-

Перед знакомством

1. «День», № 20 (48), 1992.
2. «Белая книга России», вып. I, М., 1991, с. 28.
3. «Наш современник», 1992, № 2, с. 168.
4. «Белая книга России», с. 141.
5. Leo Gumilev. Ethnogenesis and the Biosphere. М., 1990, p. 355.
6. «Поле...», с. 24.
7. Там же, с. 22.
8. Edward N. Luttwak. “The Endangered American Dream”. Simon and Shuster, New York, 1993.
9. «Элементы», 1993, № 3, с. 45.
10. «День», № 4 (32), 1992.

Глава восьмая

1. «Наш современник», 1993, № 3, с. 159.
2. «Знамя», 1992, № 9, С. 46.
3. «Белая книга России», с. 41.
4. «День», № 4 (84), 1993.

-312-

5. Цит по: «Знамя», 1992, № 9, с. 45.
6-7. Там же, с. 46.
8. «Белая книга России», с. 95.
9. Там же, с. 62.
10. Там же, с. 91.
11. Там же, с. 62.
12. Интервью с Баркашовым.
13. Цит по: «Знамя», 1992, № 10, с. 207.
14. Интервью с Баркашовым.
15. «Белая книга России», с. 62-63.
16. Там же, с. 125-126.
17-18. Там же,с.131.
19. Там же, с, 140.
20. Там же, с. 125, 126.
21. Там же, с. 128.
22. Там же,с. 140.
23. Там же, с. 129, 130.
24. Там же, с. 128.
25-27. Там же, с. 92.
28. Там же, с. 28, 29.
29. Там же, с. 39.

Глава девятая

1. «Литературная газета», 24 июня, 1992.
2. «Наш современник», 1991, № 1, с. 132. 3. Л.Н. Гумилев родился в 1912 г. в Царском Селе близ Санкт-Петербурга. В 1946 окончил исторический факультет Ленинградского университета, В 1961 защитил докторскую диссертацию по истории, в 1974 – по географии. Вот список его основных работ: «Хунну», 1960; «Открытие Хазарии», 1966; «Древние тюрки», 1967; «Поиски вымышленного царства», 1970; «Гунны в Китае», 1974; «Этногенез и биосфера земли», 1989; «Древняя Русь и Великая Степь», 1989; «Чтобы свеча не погасла», 1990; «От Руси к России».
4. См. Л. Гумилев. «Апокрифический диалог». «Нева», 1988, № 4, с. 196. См. также Leo Gumilev, «Ethnogenesis and the Biosphere», pp. 9, 277. Все цитаты из этой книги приводятся здесь в обратном переводе с английского.
5. Там же, с. 9-10.
6. Евразийцы были одним из эмигрантских идейных течений, сформировавшимся в начале 1920-х под влиянием сперва отечественного славянофильства и большевистской революции, а затем фашизма

-313-

в интерпретации Муссолини. Соответственно они отвергали правовое государство, противопоставляя ему корпоративное политическое устройство, считали себя «первым типом русского ордена» (Н. Алексеев), проповедовали «идеократию» и «государство правды», в котором «правят герои» – в противоположность демократии, где правят «серые, средние люди» (Б. Ширяев). К революции 1917 г. евразийцы относились положительно – именно из-за того, что «изолировав большевистский континент и выведя Россию из всех международных отношений, [она] как-то приближает, помимо воли ее руководителей, русскую государственность... к отысканию своего самостоятельного историко-эмпирического задания» (П. Сувчинский). Исходя, как и положено изоляционистам, из того, что «нормано-германский мир со своей культурой – наш злейший враг» (Н. Трубецкой), они в то же время утверждали, что «Евразия как особый географический и культурный мир» совпадает с историческими границами российской империи. Такая имперско-изоляционистская установка, характерная для выродившегося славянофильства, неминуемо должна была вести – и привела – это течение к фашизму.
7. «Наш современник», 1991, № 1, с. 132.
8. А. Янов. «Русская идея и 2000 год». Нью-Йорк, 1988.
9-10. «Наш современник», 1991, № 1, с. 134.
11. «Столица», 1992, № 25, с. 11.
12. «Апокрифический диалог», с. 201.
13. Л. Гумилев. «Древняя Русь и Великая Степь». М., 1989, с. 755.
14. Л. Гумилев – Александр Панченко. Диалог. «Чтобы свеча не погасла». Л., 1990, с. 32.
15-16. «Апокрифический диалог», с. 200, 201.
17-18. «Ethnogenesis ...», pp. 338, 355.
19. «Наш современник», 1991, № 1, с. 141.
20-21. “Ethnogenesis and the Biosphere”, pp. 152, 215.
22. «Апокрифический диалог», с. 201.
23-25. Л. Гумилев. «Эпоха Куликовской битвы». «Огонек», 1980, № 36.
26. Л. Гумилев. «Год рождения 1380». «Декоративное искусство», 1980, № 12, с. 36.
27. «Эпоха Куликовской битвы», с. 17.
28-29. «Апокрифический диалог», с. 205, 204.
30. «Эпоха Куликовской битвы», с. 17.
31. “Ethnogenesis and the Biosphere”, p. 66.
32-34. «Эпоха Куликовской битвы», с. 17.
35. «Апокрифический диалог», с. 200.
36. «Наш современник», 1991, № 1,с.137.
37. «Чтобы свеча не погасла», с. 33.
38. “Ethnogenesis and the Biosphere”, р. 251.

-314-

39-40. «Чтобы свеча не погасла», с. 102.
41. «Древняя Русь...», с. 106.
42. Л. Гумилев. «Князь Святослав Игоревич». «Наш современник», 1991, № 7, с. 143.
43. «Древняя Русь...», с. 106.
44-50. «Князь Святослав Игоревич», с. 143,144, 163.
51. «Древняя Русь...», с. 213.
52-55. «Князь Святослав Игоревич», с. 144, 148, 149.
56. «Наш современник», 1992, № 1, с. 191.

Глава десятая

1. Обзор литературы по этому вопросу см: David G. Rowley. “Russian Nationalism and the Cold War”. “American Historical Review”, Febr. 1994.
2. А. Проханов. «Для того, чтобы победить». «День», № 1,1993.
3-10. «Элементы», 1993, № 1, с. 137, 14, 53, 54, 13.
11. «Наш современник», 1993, № 2, с.145, 146.
12. См. С. Кургинян. «Коммунизм начинает побеждать в мировом масштабе». «Комсомольская правда», 13 авг. 1991. См. также «Совершенно секретно», 1991, № 12 и «Столица», 1991, № 38.
13-14. С. Кургинян. «Седьмой сценарий». М., 1992, т. 1, с. 5; т. 2, с. 146.
15. Стенограмма диалога с Ксенией Мяло 4 дек. 1992.
16-18. С. Кургинян. «Седьмой сценарий», т. 3, с. 103, 221.
19. «Наш современник», 1993, № 2, с. 145.
20-21. Стенограмма диалога с Ксенией Мяло 4 дек. 1992.
22. С. Кургинян. «Политическая ситуация в России после октябрьских событий». М., 1993, с. 4.
23. Е. Гайдар, «Фашизм и бюрократия». «Сегодня», 15 июня 1994.
24-26. С. Кургинян. «Политическая ситуация...», с. 5.
27. С. Кургинян. «Седьмой сценарий», т. 3, с. 133.
28-39. Там же, т. 2, с. 128,126,146; т. 1, с. 209, 331, 329, 209, 329.
40. Сравнение принадлежит Кургиняну.
41. С. Кургинян. «Седьмой сценарий», т. 3, с. 226.
42-53. Там же, т. 1,с. 329, 333, 330; т. 3, с. 225, 226, 225, 33, 35, 133, 33, 34.
54. Там же, т. 2, с. 209.
55. Там же, т. 1, с. 333.
56-61. Там же,т. 3, с. 221, 223, 221, 223-224, 224, 133.
62. С. Кургинян. «Политическая ситуация...», с. 10.
63. «Элементы», 1993, № 1, с. 11.
64-67. С. Кургинян. «Седьмой сценарий», т. 3, с. 126, 133, 225, 226.

-315-

Глава одиннадцатая

1. «День», № 25 (53), 1992.
2. Там же, № 23 (51/, 1992.
3. Там же, № 25 (53), 1992.
4. Там же, № 31 (59), 1992.
5. «Новое русское слово». 31 июля 1992.
6. «Московский комсомолец», 27 окт. 1992.
7. «Вечерняя Москва», 5 мая 1993.
8-10. «Московские новости», 14 июня 1992.
11. Там же, 21 июня 1992.
12. «Российские вести», 25 июля 1992.
13. НРПР, возглавляемая Николаем Лысенко, имеет Русский национальный легион, созданный в ноябре 1991 г., и Службу национальной безопасности. Численность при регистрации 15 января 1992г. – 5037 человек. Центральный пункт программы: «Понимая государственную необходимость свободного развития предпринимательской деятельности, НРПР берет на себя обязанность выражать интересы национальных предпринимателей на всех уровнях политической структуры общества».
-316-

14. Численность РКРП, где доминирующей фигурой является первый секретарь ее Московского оргбюро Виктор Анпилов, превышала в декабре 1992 г. 150.000 человек. «Трудовая Россия» и «Трудовая Москва», которые тоже возглавляет Анпилов, являются массовыми организациями партии.
15. РОС, возглавляемый Сергеем Бабуриным, был создан в декабре 1991г. О его численности данных нет. Он считает своими основными принципами «народовластие, патриотизм, справедливость», «пересмотр односторонней ориентации на Запад» и «развитие традиций российского предпринимательства»,
16. «Московские новости», 28 июня 1992.
17. «День», № 27 (55), 1992.
18-20. «Правда», 7 ноября 1992.
21. «Россия», № 42, 1992.
22. «Гласность», 25 июня 1992.
23. Стенограмма беседы с А.А. Прохановым.
24. Виктор Аксючиц возглавляет Российское христианско-демократическое движение (РХДД, в просторечии демохристиане). В июле 1992 г. РХДД насчитывала 12.000 человек. 20 июня 1992 г. сбор демохристиан выдвинул Аксючица кандидатом на пост президента России. Михаил Астафьев возглавляет Конституционно-демократическую партию (Партию народной свободы КДП/ПНС, в просторечии кадеты). В марте 1992 она насчитывала около 4.000 человек. Кадеты фактически находятся в состоянии раскола. Треть их Центрального комитета считает, что «вследствие курса, навязанного партии группой Астафьева, она перешла на позиции откровенного национал-шовинизма, сомкнувшись с самыми оголтелыми реакционерами».
25. День, № 23 (51), 1992.
26.Там же.
27. «Советская Россия», 12 июня 1992.
28. «Молния», 12 июня 1992.
29. Цит. по: «Новое русское слово», 31 июля 1992.

Глава двенадцатая

1-7. «День», № 9, 1991.
8-9. Там же, № 16, 1991.
10. Там же, № 21, 1991.
11. Там же, № 28 (108), 1993.
12. Там же, № 9, 1991.
13-15. Там же, № 6 (34), 1992.
16. «Элементы», 1993, № 3.
17-18. «День», № 23 (103), 1993.
19. «Элементы», 1992, № 2.
20. «День», № 27 (107), 1993.

-317-

21-22. Цит. по: «День», № 27 (107), 1993.
23-24. Там же, № 23 (103), 1993.
25. Там же, № 27 (107), 1993.
26-28. Там же, № 23 (103), 1993.
29-31. «Новое время», 1993, № 33.
32. Detlev Peukert. “The Weimar Republic”. New York, 1992, p. 11.
33. «День», № 28 (108), 1993.
34. «Левая газета», № 11 (17), 1993.
35. Kurt G. W. Ludecke. “I Knew Hitler”, 1938, p. 218.
36. «День», № 23 (103), 1993.
37. Там же, № 28 (108), 1993.

Эпилог

1. Bernard Bailyn, ed. “The Debate on the Constitution”. New York: The Library of America, 1993.
2. Arthur M. Schlesinger, Jr. “The Cycles of American History”. Houghton Miffin Company, Boston, 1986, p. 6.
3. Карл Маркс. «Избранные сочинения», т. III, M., 1933, с. 246.
4. A. Schlesinger, Ibid.
5. Daniel Yergin and Thane Gustaffson. “Russia 2010”. Random House, 1993.
6. Alexander Yanov. “Detente after Brezhnev”. University of California Press Berkeley, 1977, “The Russian New Right”, 1978.
7. «Новое русское слово», 1993, 25-26 сент.
8. «Новое время», 1993, № 25. с. 257.
9. «Новое русское слово», 25-26 сент., 1993.
10. Дмитрий Лихачев. «Я помню». M., Прогресс, 1991, с. 126, 127.
11. Michael MacFal. “The Spectrum of Russian Fascism”. “Conversion”, № 3, Jan. 20, 1994. Stanford University Pablication.
12-13. «Новое время», 1993, № 25, с. 25.
14-16. Там же, 1993, № 27, с. 30, 31.
17-19. Там же, 1993, № 25, с. 24-25, 25.
20. Там же, 1993, № 27, с. 30.
21. «Новое русское слово», 28 сент. 1993.
22. “New York Times”, Oct. 19, 1993.
23. M. Малютин, Ф. Юсуповский. «Расстановка политических сил в России». M., 1993, с. 84.
24. Alexander Yanov. “The Origins of Autocracy”. University of California Press, 1981.
25-26. Daniel Yergin and Thane Gustaffson, op. cif., pp. 9,11.
27. «Столица», 1993, № 25, 12.



Веб-страница создана М.Н. Белгородским 3 мая 2011 г.
и последний раз обновлена 8 мая 2011 г.
This web-page was created by M.N. Belgorodskiy on May 3, 2011
and last updated May 8, 2011.







































.