<Пояснение, кто есть кто на этом коллаже>
Александру Янову посчастливилось прожить три жизни. Одну в России. Вторую в Америке. И третью – в самолете между ними.
В каждой из своих жизней он начинал с нуля и достигал известности благодаря страстному желанию помочь России в сочетании с тем, что знаменитый немецкий политолог Рихард Лоуэнтал назвал его «замечательной интеллектуальной оригинальностью».
В 1953 г. Янов закончил исторический факультет Московского университета. В 1970 г. он защитил докторскую диссертацию по истории русского национализма. Стал непревзойденным виртуозом критики режима в подцензурной прессе.
В 1974 году Янов вынужден был покинуть Россию.
В Соединенных Штатах, начав рядовым инструктором по русской истории, сделал блестящую академическую карьеру. Стал знаменитым как автор в высшей степени спорной книги «Тезисы Янова», где утверждал: неминуемое крушение советской империи неизбежно приведет к возрождению имперских амбиций в Москве, что в дальнейшем будет угрожать превращением России в фашистскую ядерную сверхдержаву.
С тех пор он делает все, что в человеческих силах, чтобы его пророчество не сбылось.
Половину из последних пяти лет Янов провел в Москве. Результат – еще одна в высшей степени дерзкая книга – в ваших руках.
Какая судьба ожидает эту книгу?
Суждено ли ей, как мечтает автор, открыть широкую дискуссию о путях России, способную повлиять на ее будущее? Или, никого не всколыхнув, она осядет в грудах издательских неликвидов – невостребованной, непонятой, непрочитанной?
Все необходимое, чтобы стать запалом для интеллектуального взрыва, в книге Александра Янова есть. Тема хватает за живое: куда мы идем, какие времена ждут нас за сегодняшним шатким безвременьем. Информационная насыщенность, богатство фактуры – настоящий пир для любознательного ума. И впридачу – яркий полемический темперамент автора, хорошо знающего, как разбудить даже вялую, дремлющую мысль.
Но и всего этого может оказаться сегодня недостаточно. У Александра Янова всегда был в России свой читатель, вместе с ним выросший, понимавший его с полуслова и готовый смотреть на мир его глазами. Это – поколение наших духовных отцов. Вечный земной поклон этим людям! Они сделали хрущевскую «оттепель» началом конца сталинской эры. Они первыми разорвали путы лжи и страха, возродили задушенные традиции русской интеллигенции – ненависть к рабству и веру во всемогущество свободной мысли. Наше поколение, явившееся следом, было иным. В нас было больше практичности и меньше идеализма. Но мы росли в энергетическом поле, созданном «шестидесятниками», питались их литературой, их идеями. И если нам удалось сохранить независимость, устоять перед компромиссами, если мы сумели довести начатое ими не только до ума, но и до реального дела, то их заслуг в этом, по крайней мере, не меньше, чем наших собственных.
Эту публику Янову завоевывать не нужно. Даже при неполном совпадении с ним во взглядах она поверит скорее ему, чем себе – такова сила давнего, ничем не запятнанного авторитета. Но, к сожалению, она мало сегодня влияет на ситуацию и на настроения. «Шестидесятники» – по духу, а не только по возрасту – уступили ту главную роль, на которую претендовали – и которую имели право играть, потому что уступали не всегда сильнейшим по интеллекту и моральным качествам. При всей своей сверхъестественной чуткости к правам и свободам личности
Как высока и насколько прочна эта преграда? Сможет ли сдвинуть ее сознание общей опасности, о которой предупреждает Александр Янов,– грозной опасности, что все мы, сильные и слабые, святые и грешные, канем в черную бездну? Янов не раз доказывал, что его интуиция способна брать верх над тривиальной арифметикой политических расчетов. Если и на этот раз его внутренний голос не ошибается, не слишком-то много времени отпущено нам на размышления.
Не странно ли, что человек, которого судьба увела из России, открывает глаза на происходящее нам, живущим здесь? И чего в этом больше – его особой прозорливости или дефектов нашего зрения? Из всех проблем политической жизни России эта – основная: мы погружены сами в себя. Наше самовосприятие искажено бесчисленными легендами и мифами, которые рождаются всегда, когда отсутствует трезвый и беспристрастный – вот именно, как со стороны – взгляд на себя, когда не хватает умения собирать информацию, работать с ней, а зачастую нет даже и представления – какой объем и какой информации необходим, чтобы принять точное решение.
Мы недооцениваем своих противников – и потому, что просто плохо их знаем, и из детской боязни хоть в чем-то почувствовать их превосходство. Либо игнорируем их, либо пытаемся перекричать, вместо того, чтобы внимательно и спокойно изучить их аргументы и сопоставить их с собственными. В чем их, а в чем наша слабость? В чем наше, а в чем их преимущество? I Казалось бы, это обрекает на успех книгу, которую мы с вами держим в руках. Еще не предпринималось попыток так обстоятельно рассмотреть уникальный исторический опыт последнего российского пятилетия и осмыслить перспективы демократического развития страны. Больше, чем кто-нибудь еще, потребность в этом должна испытывать наша политическая элита. Но вопреки логике любого, в том числе и ин- теллектуального рынка, у меня нет уверенности, что отсутствие конкуренции гарантирует Янову теплый прием в этой среде. Взять на вооружение его идеи – значит признать свои просчеты, собственноручно разрушить миф о своей непогрешимости, открыто сказать людям: да, мы во многом перед вами виноваты. А это очень больно, и, может быть, все трудности российских либералов – от неумения переступать через эту боль. Ни разу не видела Россия, чтобы ее демократический лагерь жестко и беспощадно анализировал свои ошибки. Он заранее прощал себя за все.
Угроза фашистского перерождения «после Ельцина», которую нельзя сбрасывать со счетов, возникает вовсе не потому, что российский национал-экстремизм могуч и непобедим: не так уж много, на самом деле, людей осознанно и последовательно исповедуют эту веру. Но
Трансформация бывшего советского общества в гражданское требует времени. Но сдвиг в этом направлении уже сейчас мог быть более заметен. Демократическими называют себя многие партии и движения, но над самоорганизацией общества – фундаментом подлинной демокршии – не работает никто. «Голосование ногами» выражает отношение избирателей к власти, но не помогает создать вокруг нее санитарный кордон.
Нужна ли книга Янова человеку, самоустранившемуся от политики, а значит, от решения собственной судьбы? Да ни в коем случае. Это не легкое и занимательное чтение. Она не утешает, не успокаивает, она тревожит – и реальностью ужасающей перспективы, и внятным напоминанием о личной ответственности каждого.
Тем не менее, она появилась, эта книга, свою половину пути навстречу читателю она прошла. И теперь реакция на нее, не хуже иных социологических опросов, покажет, в какой стране мы живем.
На русский это английское слово обычно переводится как признательность, благодарность. Предварять таким образом книги – процедура в Америке обязательная. Искусство благодарить превратилось здесь в своего рода академический cпорт – кто кого переблагодарит. Выражать признательность принято всем – тем, кто читал книгу в рукописи (за то, что хватило терпения) и кто не читал (зато, что, по крайней мере, не испортили автору настроение). Я не говорю уже о студентах, соседях, машинистках и архивистах, близких друзьях и случайных знакомых. Мой приятель однажды поблагодарил свою дочь за то, что не родилась, покуда он не управился с рукописью.
Мне ничего подобного придумывать не надо, у меня особый случай. Опубликовав много книг в чужих странах на чужих языках, я впервые представляю свою книгу друзьям и оппонентам на родине и на родном языке. Мне, по сути, вернули голос. Могу ли я не поблагодарить тех, кто это сделал? Кто посреди сегодняшних развала и безвременья положил на это столько труда, вдохновения и легендарного русского упрямства? Для меня это знак надежды, если не чуда. Есть еще, значит, порох в наших старых пороховницах.
В первую очередь благодарен я людям, которые сделали это чудо возможным – моим великодушным издателям Владимиру Евгеньевичу Сиротинскому и Владимиру Владимировичу Преображенскому, а также моему самоотверженному редактору Далиле Самсоновне Акивис.
Признателен я также оппонентам, которые говорили со мною, не жалея своего времени и не отвергнув меня как врага – несмотря на все наши жестокие разногласия. Без них эта книга тоже не была бы возможна.
И конечно же, благодарен я ее будущим читателям, в особенности тем, которые не единомышленники. Если сумел я хоть некоторых из них отвлечь от засасывающей повседневной и хаотической суеты и помочь сфокусироваться на общей картине происходящего, значит не зря была вся эта мука.
Центральная метафора этой книги – «веймарская» Россия. На мой взгляд, она точно обозначает тему, хотя, возможно, требует пояснений.
Веймарской называлась демократическая республика, возникшая в 1918 году в Германии на развалинах агрессивной вильгельмовской империи. Экономически она была далеко не слабой и вполне рыночной. После короткого жестокого периода взаимного непонимания западные финансовые организации помогали ей с таким же энтузиазмом, с каким помогают они сейчас России. Благодаря главным образом Английскому банку была укрощена легендарная гиперинфляция 1923 года. План американского банкира Янга великодушно рассрочил платежи по внешнему долгу. Страна была затоплена кредитами.
Никому, однако, не пришло в голову позаботиться о судьбе хрупкой новорожденной демократии, хотя ее уязвимость была не менее очевидна, чем сейчас в России. В марте 1920-го страну потряс берлинский путч Вольфганга Каппа. В ноябре 1923-го реваншисты во главе с Гитлером и Людендорфом попытались организовать в Мюнхене «марш на Берлин». Это была точно такая же оппозиция, какая атакует сегодня демократию российскую. В январе 1933 года она окончательно восторжествовала. Веймарская республика сменилась Третьим Рейхом.
История веймарской Германии была краткой – всего полтора десятилетия. Но она навсегда останется самым ярким символом непреложного исторического закона: попытка свести гигантскую задачу демократической трансформации имперского гиганта к тривиальной проблеме денег и кредитов не может окончиться ничем, кроме всемирного несчастья.
И вот этот трагический сценарий вновь разыгрывается на наших
Веймарский сценарий обрек наших отцов на мировую войну, на Холокост. Представить, как будет выглядеть его финал в ядерном веке,– воображения не хватает.
Но есть ли у этого финала варианты?
Катастрофа демократии в веймарской Германии вовсе не была случайным или изолированным эпизодом истории XX века. Напротив, она дословно повторилась во всех без исключения великих державах имперского или, как логично его назвать, веймарского класса.
Так случилось в Китае после 1911 г., когда Сун Ятсен объявил его демократической республикой, и в Японии, приступившей в 1912-м к глубоким демократическим реформам. В обоих случаях новорожденная демократия рухнула задолго до великой депрессии 1929 г., на которую многие эксперты склонны возлагать вину за гибель Веймарской республики. Так случилось и в самой России после февраля 1917-го, хотя весь ее веймарский этап продолжался всего девять месяцев. Так случалось всегда, когда трансформирующийся имперский гигант пытался прорваться к демократии на свой страх и риск.
В ретроспективе мы видим, что по-другому быть и не могло. Вековая имперская и милитаристская традиция заведомо сильнее нонорожденной демократии, интеллектуально незрелой и политически неопытной. Если даже удавалось демократии пережить первый, второй или третий свой кризис, пятый или десятый добивал ее наверняка. И чем глубже, чем укорененной была в стране эта «государственная идея», тем более подавляющим оказывалось ее превосходство и больше шансов получала она восторжествовать над юной и неискушенной свободой. А вдобавок цепь предшествующих событий повсюду приводила к катастрофическому ослаблению авторитета власти, экономическому упадку, росту коррупции и преступности, которые, как и сегодня в России, тотчас становились мощным пропагандистским орудием в руках реваншистской имперкой оппозиции.
А как же мирная демократическая самотрансформация Испании, Чили или Южной Кореи? Но в нашем, веймарском случае эти параллели не работают. Ни одна из этих стран не сопоставима с Россией, как, впрочем, и с Японией или Германией. Их культура не была пронизана вековыми имперскими амбициями. В них не было – и не могло возникнуть – мощной реваншистской оппозиции, способной поднять народ против демократии, апеллируя к его имперскому величию, к стремлению первенствовать среди народов мира – будь то в рамках «нового порядка», как в Германии, или «сферы совместного процветания», как в Японии, или даже «мировой революции», как в России.
После второй мировой войны, когда Япония и Германия повторяли попытку прорыва к демократии, мировое сообщество повело себя совсем не так, как в первой половине столетия, когда-юные демократии были оставлены один на один с силами имперского реванша.
Наученное горьким опытом, оно больше не верило в возможность демократической самотрансформации побежденных имперских гигантов. Оно не рассматривало демократизацию своих бывших врагов как проблему гуманитарной и финансовой поддержки. И вообще, не о помощи шла теперь речь, но о гарантиях, что никогда больше от Японии или Германии не будет исходить угроза национальной безопасности союзных стран.
Интеллектуальный и политический опыт демократического сообщества компенсировал немощность молодых, в сложнейших условиях рождавшихся демократий. Во всех случаях, когда требовалось провести глубокие реформы, конституционные или структурные, союзники не только подталкивали к ним, поощряя слабые послевоенные правительства в Токио или в Бонне – они полностью разделяли с ними ответственность за эти реформы. Они непосредственно участвовали в их реализации, мобилизуя для этого свои ресурсы – интеллектуальные, политические, моральные, не говоря уже о материальных. Одним словом, на смену довоенной веймарской политике пришла политика соучастия.
И это решило дело. Реваншистская оппозиция была оттеснена на обочину политической жизни, маргинализована и тем самым лишена возможности повернуть историю вспять. В этом и состояла, собственно, разница между двумя политиками: в нейтрализации реваншистской угрозы. Одна сосредоточилась на экономической задаче, другая поставила во главу угла задачу политическую. Одна была обречена на провал, другая победила.
Не раз пытался я дать читателю – и в России, и в Америке – представление о том, какой может стать пост-ельцинская Россия, если он, читатель, не поможет остановить силы имперского реванша.
Формула, управляющая сегодня умами западных политиков, проста: поможем сделать Россию рыночной и демократической. Россия не рыночная была заклятым врагом Запада. Рыночная – станет партнером.
Эта простота очень привлекательна, но и очень коварна. Капитализм – не синоним демократии. И тем не менее, чем все озабочены на уровне практическом? Маркетизацией России, кредитами, рассрочкой долгов, приватизацией. Короче – рынком. Работать в Москву посылаем экономических советников, счетоводов и бизнесменов, а не политиков и интеллектуалов. План помощи строительству свободного рынка в России у нас есть. Плана строительства
А если не вырастет? А если на рыночном фундаменте воздвигнется уродливое и зловещее здание российского реваншизма, авторитарного, воинствующе антизападного и антидемократического? Как вам понравится такая перспектива?
Конфликт между приоритетом строительства свободного рынка в России и приоритетом ее демократизации – уже реальность. Он уже расколол страну, уже привел к серии жестоких кризисов. В самом сердце России пролилась кровь.
Даже такой безоговорочный сторонник рыночной экономики, как обозреватель «Нью-Йорк Таймс» А.М. Розентал, ядовито заметил: «Если бы мне платили зарплату в 10 центов, а гамбургер стоил 10 долларов, это и меня заставило бы усомниться в достоинствах свободного рынка». Но ведь именно так, по милости бравых рыночников, соотносятся сегодня в России зарплаты и цены. Спросите любого американского политика о его российских ориентирах, и он, я уверен, ответит вам словами того же Розентала: «Свобода в стране – наше дело, а скорость ее движения к полной отмене контроля над ценами – нет». Но в действительности все обстоит как раз наоборот. За приоритетом «полной отмены контроля за ценами» стоят мощные международные финансовые организации, и все ресурсы, выделенные мировым сообществом для помощи России, сконцентрированы в их руках. Международный валютный фонд и Всемирный банк не только имеют свою стратегию построения рынка, никак не соотнесенную с интересами строительства демократии, но и могут навязывать ее российскому правительству как условие западной помощи. А у сторонников приоритета «свободы в стране» нет ни организации, ни ресурсов, ни стратегии – никаких реальных инструментов воздействия на политический процесс в Москве. Хотя даже равенства этих приоритетов было бы сейчас недостаточно.
Россия переживает коллапс вековой имперской цивилизации, распад всех традиционных ценностей.
Великий народ агонизирует на руинах мира, к которому он привык. Самая высокая ценность для него теперь – надежда. Пусть пока не уверенность в завтрашнем дне, но хоть какое-нибудь ощутимое свидетельство, что неведомый мир, в который он вступает, стоит его нынешних страданий. По крайней мере, ему нужно видеть, что именно этим, а не просто маркетизацией всей страны, озабочены те, кто распоряжается его судьбой. Таким гарантом надежды был для России после августа 91-го и до сих пор в известной мере остается Борис Ельцин. А в более широком смысле им была и остается искушенная и авторитетная западная демократия, с таким искренним пылом приветствовавшая Россию, когда она вступила на этот тернистый путь. Не случайно именно на дискредитацию Запада – и Ельцина как его послушной «марионетки» – направлены все усилия реваншистской оппозиции. Разрушение прозападных симпатий для нее – непременное условие победы над демократией.
К сожалению, западная публика живет в полном неведении. Она даже не подозревает, что находится в состоянии войны и что война эта идет за контроль над ядерной сверхдержавой. Она не знает, что враги Ельцина из лагеря российского реваншизма – это и ее враги, ничуть не менее откровенно, чем Гитлер, презирающие все западные ценности. Эти люди гордятся сотрудничеством с Саддамом Хусейном и европейскими фашистами. Мало кто из них остановится перед ядерным шантажом, если окажется у руля. Мне нужно, чтобы читатель – и российский, и западный – понял: между ним и этим кошмаром нет ничего, кроме тонкой и уязвимой пленки послеавгустовского режима, при всей его до прискорбия очевидной коррумпированности, отсутствии стратегического мышления и бесчисленных ошибках на каждом шагу. Мало того, под нарастающим давлением имперской оппозиции, отчаянно стремясь перехватить ее «патриотические» лозунги, этот неуверенно-прозападный режим и сам время от времени скатывается в реваншистское болото. В результате харизма Ельцина стремительно блекнет даже в глазах российских демократов... Один американский обозреватель заметил как-то по поводу другого правительства: «Слабость и бессодержательность царят в этой администрации. Она бредет без руля и ветрил – бесхребетное правительство без будущего». Цитата полностью подходит и к нашему случаю – но с тем необходимым добавлением, что падение этого режима наверняка повлечет за собой крах российской демократии и торжество имперского реванша. Соблазнительно, конечно,– в особенности для тех, кто привык к черно-белой картине мира времен холодной войны,– просто списать со счетов этот запутавшийся режим. И вообще на грозный вопрос «Кто потерял Россию?» ответить так же резво и легкомысленно, как сделал это однажды штатный обозреватель «Нью-Йорк Таймс» Вильям Сафайр: «Русские потеряли». Если это так, то и Германию в 1933 году потеряли немцы. Действительная проблема, однако, заключается в том, что из 60 миллионов жизней, которыми миру пришлось заплатить за «потерянную» Германию, на долю самих немцев приходится лишь 6 миллионов.
Кому же и сколькими жизнями придется платить за «потерянную» Россию?
Фашизм появился в России не сегодня, хотя и сейчас исходящая от него угроза очевидна не для всех.
Задолго до начала нынешней попытки прорыва России к демократии я
написал книгу “The Russian New Right”* (Institute of
International Studies, Berkeley, 1977). Десять лет спустя, уже в эпоху Горбачева, вышла еще одна
моя работа, “The Russian Challenge and the Year 2000”** (Basil
Blackwell, Oxford, 1987). И в середине 70-х, и, тем более, в следующем
______________
* «Русская Новая Правая».
** «Русская идея и 2000-й год».
В последующем, однако, этот якобы мне одному привидевшийся демон стал грозной политической реальностью. Он уже не только влияет на развитие событий в Москве – он пробивается и на уровень мировой политики. Ни одно решение российского правительства относительно, допустим, югославского кризиса, не говоря уже о спорных японских территориях, не может быть сейчас принято без оглядки на «красно-коричневых», по жаргонной российской классификации. У всего мира на глазах эта демоническая сила бурлит, демонстрирует себя в десятках фашистских газет и журналов, подчиняет себе российский парламент, выплескивается под черно-золотыми и красными знаменами на улицы российских городов. Русский фашизм обрел своих изощренных интеллектуалов и идеологов, собрал и вооружил штурмовые отряды. Он уже открыто пытался свалить «временный оккупационный режим, управляемый западными спецслужбами», как называется на их языке правительство Ельцина. Персонажи, которые раньше бродили только по страницам моих книг, причиняя мне массу академических неприятностей, вдруг материализовались, куда сильнее беспокоя российских демократов и президента. Сам Ельцин признал это, когда в своем телевизионном обращении к народу 4 октября 1993 г. объявил о «разгроме фашистского мятежа», и снова 28 февраля 1995 г. – в специальном указе о борьбе с фашизмом.
В майском номере журнала «Комментария за 1993 г. Питер Бродский рассказывает, как был он ошеломлен во время делового визита в Москву.
«Профессор Б. Волков, бывший член Центрального Комитета КПСС и видный ученый, заявил, что через год – два [в России] будет фашистский переворот.
– Фашистский? – переспросил я.
– Да, военно-националистический путч.
– И что это будет означать?
– Первым делом всех евреев посадят в концлагеря. Моей первой реакцией на такое заявление была тревога, затем скептицизм... [Но] хотя в сегодняшнем хаосе российской политики очень трудно отличить объективные условия отличного впечатления, у каждого еврея, с которым я разговаривал на эту тему в Москве, было такое же тревожное, пусть и не столь артикулированное предчувствие беды».
В политическом смысле опасения московских собеседников Питepa Бродского, я думаю, преувеличены. Они, однако, точно отражают психологическую реальность сегодняшней России. Предчувствие беды свойственно сейчас не только евреям, оно действительно
Именно так, похоже, и происходит веймаризация новорожденной демократии. Еще ничего не случилось, но страх и неуверенность, перманентное ожидание беды уже охватывают людей, ослабляют их сопротивляемость. Психологически надломленные, они готовы сдаться раньше, чем их к этому принудят.
Психологическая война, развязанная в России непримиримой оппозицией, страшнее всех ее политических демаршей, страшнее даже октябрьской стрельбы. И тем опаснее она, что, в отличие от инфляции или падения производства, не бросается в глаза. Она – самый грозный симптом веймаризации России.
Трагический опыт первой половины столетия сводится к простой формуле: если никто не несет ответственности за психологическую войну в имперской державе в переходную эпоху, имперский реванш начинает и выигрывает.
Ответственности за психологическую войну в сегодняшней России не несет никто.
Веймарская ситуация – и в этом я вижу одну из самых характерных ее особенностей – не имеет решения на внутренней политической арене. В девяностые годы так же, как в двадцатые. Если мир этого не понимает, то раньше или позже на смену веймарским политикам, согласным учтиво просить Запад о помощи, приходят другие лидеры, которые пытаются взять все, что им нужно, силой. В Японии это был Того, в Германии – Гитлер, в России явится ктонибудь вроде Жириновского.
И тогда в одну роковую ночь взлетает на воздух американский военный флот в Пирл-Харборе. И тогда Европа корчится и гибнет от немыслимого унижения под сапогами новых властителей, несущих ей новое средневековье. А теперь ко всему добавится еще и ядерный шантаж, И все мечты о мире и процветании пойдут прахом. За неспособность своевременно сделать верный выбор Западу придется платить. Не деньгами, не политическими усилиями и интеллектуальной мобилизацией, но десятками миллионов молодых жизней.
Вот чем грозит миру веймарская ситуация в России. Посвятив без малого четверть века изучению того, как зарождался и становился на ноги русский фашизм, я вижу в нем точно такую же бомбу замедленного действия, какая взорвалась в веймарской Германии. И точно так, как 70 лет назад, ведет себя по отношению к этой бомбе Запад, и прежде всего – американское правительство, повторяющее все ошибки своей предвоенной политики и полностью игнорирующее уроки собственного послевоенного триумфа. Вместо того, чтоб выработать стратегию демократической трансформации России и найти способы воплотить ее в жизнь в новых условиях, оно беспомощно наблюдает за логическим ходом еще одного
Кто спорит, моя веймарская метафора может оказаться не более, чем метафорой. И построенная мною историческая модель крушения демократии во всех сопоставимых с Россией имперских державах тоже может быть основана лишь на простых совпадениях. Но что если нет? Если бомба и вправду лишь ждет своего часа, чтобы перевернуть вверх тормашками всю нашу и наших детей жизнь?
Мои ученые занятия постепенно привели меня к выводу о необходимости срочных практических действий. К началу 1990 года у меня сложился проект, с которым я приехал в Россию и был принят Борисом Ельциным – тогда еще Председателем Верховного Совета Российской Федерации.
Вот проект вкратце. Создается международный штаб переходною периода. Этот штаб координирует усилия мирового сообщества по российской модернизации, представляя лобби российских реформ на Западе и Востоке. Влиятельность, дееспособность и безусловная авторитетность такого лобби обеспечивается включением в него ряда политиков мирового класса, оставшихся без дела, достойного их масштаба. Для наших целей их достаточно: Я. Накасонэ в Японии, М. Тэтчер в Англии, Р. Макнамара, Д. Рокфеллер, С. Вэнс в Америке, В. Жискар д'Эстен во Франции, В. Брандт в Германии, П. Трюдо в Канаде. Рычаги, на которые могут нажать эти люди в своих странах, никому в Москве заведомо не доступны да, скорее всего, и не известны. Первоначально предполагалось создать и российское ядро будущего штаба, включив в него людей авторитетных и незапачканных.
Первой акцией такого штаба, согласно моему проекту, должен был стать товарный щит реформы – но о нем есть смысл рассказать отдельно. Скажу пока, что я искренне надеялся: можно избежать величайшего несчастья – ассоциации в народном сознании рынка с тотальным обнищанием.
Борису Николаевичу идея понравилась чрезвычайно. Он тотчас распорядился, чтобы все ресурсы ВС были мобилизованы для ее реализации – от его имени. Немедленно были составлены и подписаны два документа, которые мне хотелось бы не просто процитировать, но и воспроизвести дословно – ради полной достоверности.
Первый был напечатан на бланке Комитета по международным делам и внешнеэкономическим связям Верховного Совета РСФСР. Текст его гласил: «21 декабря 1990 года профессор Нью-йоркского университета Александр Янов был принят Председателем Верховного Совета России Б.Н. Ельциным. В ходе беседы были одобрены предложенные А.Л. Яновым идеи «Неправительственного Международного Комитета Согласия» и Трехстороннего ЭкономикоПолитического
Подписано: председатель Комитета В.П. Лукин, помощник Председателя ВС В.В. Илюшин.
Вторым документом был мандат: «Профессор Нью-йоркского университета Александр Янов уполномочен вести переговоры о формировании зарубежной части Трехстороннего ЭкономикоПолитического клуба “Россия–Запад–Восток”». Подписано: Б. Ельцин.
Тогда я был счастлив. Только потом, задним числом, понял, что с самого начала в столь очевидный вроде бы триумф затесались некоторые неясности, обрекавшие меня на грядущий бой с тенью. Например, я случайно узнал, что, когда Б. Н. рассказал о нашем разговоре М.С. Горбачеву, тот его оборвал: «Ну вот, еще варягов нам тут не хватало!» Но главное: о чем, собственно предстоит мне «вести переговоры» и куда приглашать «зарубежную часть», если самого-то штаба покуда не существует?
И все-таки я был полон энтузиазма. Тем более, что с Владимиром Петровичем Лукиным мы подробно обсудили персональный состав российского ядра, которому и надлежало – в соответствии с проектом – кооптировать в себя «зарубежную часть». С тем я и отбыл, ожидая со дня на день известий из Москвы, что ядро это создано, все необходимые официальные аксессуары (помещение, бланки, печать и т.п.) в наличии и приглашения для «зарубежной части» в работе. Разумеется, я тоже не сидел со своим мандатом сложа руки. Поскольку президентам получать отказ не пристало, я связался с теми из возможных кандидатов, с кем мог. Просто чтобы удостовериться: если соответствующие приглашения, подкрепленные личной просьбой Б.Н. Ельцина, будут получены, отказа не последует. Реакция на мой осторожный зондаж оказалась даже лучше, чем я предполагал. Заинтересованно-выжидательная. Адресаты мои были готовы отнестись к московской инициативе самым серьезным образом.
А Москва молчала. Месяц, другой, третий. На четвертый я не выдержал неизвестности, прилетел.
Я подозревал, конечно, что дело с формированием российского ядра идет почему-то со скрипом. Но то, что я обнаружил, меня ошеломило, поскольку не обнаружил я ничего. Ни российского ядра. Ни соответствующей конторы для его формирования. Ни даже воспоминания о том, что «реальная поддержка этих идей Верховным Советом РСФСР» была мне документально гарантирована всеми высокими подписями. Причем, никто не чувствовал ни малейшей неловкости по поводу того, что личное распоряжение главы российского парламента оказалось пустым звуком.
Я ощутил себя вдруг в фантасмагорическом мире, где и договоры не договоры, и мандат не мандат, и парламент не парламент, а заурядная советская контора, и где ничто никого не интересует, кроме повседневной текучки.
Сейчас я могу говорить об этом более или менее бесстрастно. Но
Короче, я перебрал, кажется, все возможные – и невозможные – вопросы. И ни на один из них не нашел ответа. Из ВС я уходил с чувством, что российская бюрократия, пусть и демократическая, безнадежна. Куда идти теперь? К кому стучаться? Я решил обратиться прямо к тем, в ком видел кандидатов в российское ядро международного штаба. Встретился с Э.А. Шеварднадзе, Ю.А. Рыжовым, Н.И. Травкиным, Г.А. Явлинским и другими. Все согласились войти в Совет. Не хватало лишь одного человека – работающего лидера, который бы его организовал, а не только отдал в мое распоряжение свое имя и авторитет. Шеварднадзе и Рыжов отказались возглавить российское ядро, у них были другие планы. Зато с энтузиазмом согласился на эту роль Станислав Шаталин. Он заверил меня, что уж на него-то я могу положиться, как на каменную стену: Coвет станет для него практически второй работой.
Ну вот, вздохнул я с облегчением, нашелся, наконец, ответ на все мои вопросы. Просто бюрократы в ВС не увидели своей собственной роли в таком глобальном проекте. А блестящий интеллектуал и вольный стрелок Шаталин ее тотчас увидел. Хотя бы поэтому я и впрямь могу на него положиться. И снова вернулся я в Нью-Йорк счастливый.
Дело было в мае. В июне Шаталин мне не позвонил. В июле тоже. Чтобы не утомлять читателя монотонностью повествования, скажу, не позвонил он мне вообще. С тяжелым сердцем вернулся я в Москву в октябре, где и выяснил, что Станислав Сергеевич только что уехал отдыхать во Францию. Нечего и говорить, что никакого российского ядра и в помине не было и приглашать «зарубежную часть» по-прежнему было некуда.
Побродил я тогда по магазинам, поглядел на пустые полки и сердитые очереди – и сердце у меня сжалось от горького предчувствия. Господи, подумал я, да чем же они все тут занимаются? Ведь так же и вползут в реформу – без всякого прикрытия! И травма от этого безжалостного шока останется навсегда. И как же взыграет оппозиция, когда цены на молоко и мясо подскочат вдруг до небес! И как же
Услышав про злоключения моей идеи, Мегрелис ахнул. Выяснилось, что он прекрасно знает Шаталина и слышал от него все подробности проекта – и про международный штаб, и про российское ядро и про Жискар д'Эстена. Мой новый друг припомнил даже, что, познакомившись с проектом, он воскликнул: «Да я бы секретарем к тебе пошел, если б ты за такое дело и вправду взялся!»
Только одно смутило нас обоих. Оказалось, что, подробно описывая мой проект, Шаталин забыл упомянуть мое имя. Не значит ли это, что я сам бессознательно встал поперек своей идеи? Что если б это был проект не Янова, а Шаталина или, скажем Лукина, все обернулось бы иначе? И не было бы этого бесконечного боя с тенью? И весь ход реформ оказался бы иным? Кто еще оставался на российском политическом небосклоне, кого знали бы и тут и там и кто мог бы потащить такой воз? Собчак. Из-за чудовищной занятости питерского мэра мне пришлось отправиться с Анатолием Александровичем в Душанбе и даже принять там участие в трудных переговорах в момент острейшего кризиса. Собчак согласился на мое предложение возглавить Совет. Правда, он честно признался, что сам заниматься вплотную этим не сможет, но твердо обещал две вещи. Во-первых, что найдет опытного администратора, который только организацией российского ядра Совета и будет занят, во-вторых, что, когда в Петербург приедет Маргарет Тэтчер, мы встретимся с нею и обсудим проект втроем. Читатель вправе всерьез усомниться в моих организаторских способностях: не подводил меня, кажется, только ленивый. Это правда, организатор из меня никакой. Я теоретик, человек идей. И не следовало мне, наверное, соваться не в свое дело. С другой стороны, посудите сами – разве был у меня выбор? Мог ли я послать все эти пустые хлопоты к черту и вернуться к своим безмятежным академическим занятиям? Да я бы в жизни себе этого не простил! Тем более, что идея висела в воздухе. Осколки, фрагменты, кусочки своего проекта встречал я в десятках документов – от официальных речей до частных записок. С какой радостью подарил бы я его кому угодно, если б только это сдвинуло дело с мертвой точки! Но кто же не знал в России к тому времени, что предложил его я?
Надо ли говорить, что и Собчак оказался лишь очередным персонажем в этой трагикомедии утраченных иллюзий? Не только не назначил он администратора проекта, но даже вычеркнул меня из протокола встречи с Тэтчер. Под свое отступление Анатолий Александрович, впрочем, попытался подвести теоретическую базу. Да, конечно, объяснял он мне, ваша метафора о «веймарской» России интересна. Сходство есть. Но ведь есть и отличия. Исторические и политические...
Не успел я вернуться в Нью-Йорк в унынии и упадке духа, как Москва начала бомбардировать меня факсами.
От одного Фонда: «Уважаемый г-н Янов! Ваша идея чрезвычайно актуальна... готовы немедленно оказать вам необходимую поддержку и содействие... « Подписано: председатель Совета директоров Международного фонда академик Е.П. Велихов. От другого Фонда: «Уважаемый профессор! Вашу идею считаем своевременной и правильной... Готовы поддержать ее в материальном плане...». Подписано: заместитель генерального директора ассоциации «Интертрейнинг» С. Лакутин.
И, наконец, уже в декабре, от только что созданной Комиссии по гуманитарной и технической помощи при Президенте РСФСР: Уважаемый Александр Львович! Зная Вас как видного ученого и общественного деятеля, человека, принимающего самое живое участие в судьбе России... приглашаем Вас в кратчайшее время приехать в Москву для обсуждения проблем формирования общественного неправительственного Совета Комиссии». Подписано: председатель Комиссии, член Верховного Совета РСФСР В.И. Иконников.
Я примчался, как меня и просили, в кратчайшее время и все-таки опоздал: к моему приезду Комиссии по гуманитарной и технологической помощи при президенте РСФСР уже не существовало. За всеми остальными предложениями ничего реального не обнаружилось тоже.
Где-то в глубине души я все же догадывался, почему тень не материализуется, видел дно пропасти, отделяющей меня от моих несостоявшихся партнеров. Если спросить Горбачева, была ли у него четкая стратегия переходного периода до августа 1991 года, он, если хочет быть честным, признается, что не было. Если спросить его далее, существует ли такая стратегия сейчас, он тем более ответит отрицательно. Но если вы его спросите, могут ли в принципе политики страны, находящейся в состоянии перехода, самостоятельно, без интеллектуальной помощи мирового сообщества, создать такую стратегию,–ответ, я уверен, будет положительным. То же, и не менее уверенно, скажет наверняка и любой из тех, с кем я пытался сотрудничать.
Если я прав, то вот она – пропасть. Я-то пытаюсь объяснить, что нет ни малейшего национального унижения в том, чтобы принять такую помощь от «варягов». Ведь не случайно не сумели самостоятельно создать стратегию перехода ни веймарские политики в Германии, ни тайшоистские – в Японии. На национальной арене проблема эта просто не имеет решения. Подозреваю, умом собеседники мои тоже это понимали. Но внутри них что-то сопротивлялось такому признанию, что-то вставало на дыбы. Вот они и соглашались – и не соглашались. И морочили голову – и мне, и себе...
Остается одно – писать.
Роль, выпавшая мне на долю,– роль наблюдателя и вместе с тем непосредственного участника событий, живого, если угодно, моста между российской и западной демократией,– и сама по себе внутренне
Адресуя эту книгу и российскому, и американскому читателю, я попадаю еще в одну небезопасную для автора «вилку». Имею в виду не только плохую совместимость двух литературных традиций – западной (ироничной и аналитической) и русской (эмоциональной и полемической), но и естественную разницу в восприятии обеих предполагаемых аудиторий. В отличие от американской, русская наизусть знает всех людей, чьи портреты она здесь найдет, и интересен ей поэтому не столько очерк их политических нравов, сколько живой спор с их идеями. И не столько беспристрастный анализ, сколько контраргументы, недостаток которых остро ощущается в неравной психологической войне, навязанной реваншистами. Ведь в отличие от западной интеллигенции, пока что, к сожалению, знающей об этой войне в лучшем случае понаслышке, она и вправду воюет, моя русская аудитория.
Обмануть эти ожидания я не могу, надеясь, что и американский читатель, в виде компенсации за все возможные издержки чуждого ему стиля, откроет для себя новый, неожиданный, тревожный и яркий мир идей и людей.
Материалы, использованные в этой книге, касаются главным образом эпохи путчей и мятежей – от 19 августа 1991-го до октября 1993 года. Именно в этой фазе «горячей войны», зловеще напоминавшей аналогичный эпизод в истории веймарской Германии – от марта 1920-го до ноября 1923-го,– все обнажилось предельно: не только страсти оппозиции, называющей себя непримиримой, но и ее цели. Поэтому и рассматриваю я эпоху путчей и мятежей как самую важную в процессе веймаризации имперской державы. Она говорит нам о сущности этого процесса и о его конечном исходе несопоставимо больше, нежели сменившая ее фаза мнимой стабилизации.
Если бы в 1930-м кто-нибудь попытался предсказать, чем разрешится германский кризис, короткая фаза «горячей войны» 1920–1923 гг. ответила бы на его вопросы куда более внятно, нежели все долгие и двусмысленные годы последующей «стабилизации». Эпоха путчей и мятежей – именно она оказалась предвестием и черновой репетицией катастрофы. То же самое, боюсь, может быть верно и в отношении «веймарской» России – в случае, если (не устану повторять) сегодняшняя американская политика не будет радикально реформирована, покуда есть еще для этого время.
И пусть никого не обманывает кажущаяся незначительность, мизерабельность вождей этой «горячей войны». Их нужно знать в лицо, знать их идеи и характеры, их силу и слабости. Не надо над ними шутить. У кого-то из них есть реальный шанс стать хозяином пост-ельцинской России.
Кто-нибудь из моих читателей, возможно, помнит полустолетней давности книгу «Третий рейх в лицах». Может быть, даже помнит автора. Я забыл. Вообще единственное, что осталось в памяти от этой книги –
Благодаря странному капризу истории у нас есть сейчас возможсть познакомиться с лицами – и идеями – следующего «Третьего Рейха» (или точнее, Третьего Рима, как гордо величают свою мечту российские реваншисты), не дожидаясь его превращения в кровавую историческую реальность.
Я искренне надеюсь, что я ошибаюсь. Как странно – исследовать боится оказаться прав. Но я боюсь. И тем больше у меня для этого оснований, что – на свою беду и вопреки всем профессиональным скептикам – прав я уже однажды оказался...
Странная история случилась со мною в Москве, в июне 1993-го. Как было уже упомянуто, я давно работаю над серией политических портретов виднейших вождей и идеологов реваншистской оппозиции. Со многими из них я встречался и спорил, других знаю лишь по публикациям. Некоторые очерки были напечатаны в Америке и в России. Один из них, посвященный покойному историку и этнографу Л.Н. Гумилеву, высоко чтимому сейчас в «патриотических» кругах, появился в довольно камерном московском журнале «Свободная мысль». Вскоре затем группа «патриотических» интеллектуалов отчитала меня с российского телеэкрана за «оскорбление национальной святыни». Чтобы не вступать в пустую перебранку, я решил побеседовать о теориях Гумилева с крупными специалистами, его коллегами, и опубликовать нашу беседу в популярном издании. Стал искать собеседников. И представьте – не нашел. Евреи отказались потому, что они евреи, и им, объяснили мне, не подобает в сегодняшней Москве даже просто смотреть в сторону «русской идеи», не то что обсуждать (можете вы, читатель, представить себе ситуацию, при которой сэр Исайя Берлин отказался бы участвовать в дискуссии о Льве Толстом или Артур Шлезингер – о Джоне Кеннеди только из-за своего, скажем так, неадекватного этнического происхождения?) Но дальше выяснилось, что от разговоров на эту взрывоопасную тему дружно уклоняются и русские – все, кого я пытался на это подвигнуть. Не дай Бог, и их запишут в «оскорбители». А у них, извините, семья, дети...
Одна знакомая, очень хорошо осведомленная московская дама, так этот мой конфуз откомментировала:
– А я сама их боюсь. И мало кто в Москве свободен сегодня от страха перед ними. Уже сейчас, не дожидаясь какого-нибудь там «военно-националистического путча», узаконила себя своего рода негласная цензура, куда более строгая и всеохватывающая, нежели прежняя, государственная. Настоящее табу, если хотите, нарушать которое опасно для всех – от научного сотрудника до президента. Люди, причисленные к лику «патриотических» святых, пусть даже это
Когда я в первый раз у стен Кремля увидел разъяренные толпы противников и сторонников Ельцина, готовых растерзать друг друга, мне вспомнились безумные осады клиник в Америке, организованные активистами «Операции Спасение». То же безрассудство, тот же запредельный экстремизм. Разница лишь в том, что в Америке эта психологическая гражданская война между противниками и сторонниками абортов локальна, а в России охватила она весь народ – снизу доверху. Спикер парламента публично проклинает государственное телевидение как «геббельсовскую пропаганду». Пресс-секретарь президента так же публично обзывает парламент «инквизицией». Депутат Андрей Захаров, вовсе без намерений рассмешить аудиторию, так описывает свои парламентские впечатления: «Коллеги говорят, что при голосовании они руководствуются единственным критерием – если предложение вносится президентом, надо обязательно нажимать кнопку «против». Смысл предложения значения не имеет». Оппоненты обвиняют друг друга в убийстве нации, призывают «арестовать», «интернировать», даже «повесить» противников.
Так выглядит вблизи психологическая война.
Нет, реваншистская оппозиция пока еще слишком слаба политически, чтобы претендовать на власть. Но она уже диктует вполне свободным как будто бы людям свои правила игры, свои условия сосуществования.
Именно так все и начиналось в веймарской Германии.
Лишь испытав это на себе, понял я, кажется, окончательно, что суть происходящего сегодня в России не только в переходе к рыночной экономике, как обычно трактуют дело западные эксперты, и даже не в перманентном политическом кризисе, как склонны думать мои друзья в Москве.
Суть – именно в этой, невидимой извне, не регистрируемой никакой статистикой и не улавливаемой никакой ученой экспертизой психологической войне между свободой и реваншизмом. В войне, которую демократия медленно, но неуклонно проигрывает – по мере того, как углубляется эрозия либеральных ценностей и испаряется доверие к Западу.
Нет, не численностью, не политическим влиянием и тем более не силой страшна на самом деле сегодня реваншистская оппозиция, но
И когда я понял всю несовместимость западных рациональных стандартов с этой недоступной для них сложностью российской психологической реальности, мне впервые стало по-настоящему страшно за Россию. Страшно, ибо нет уже у нее сил для сопротивления расползающейся националистической болезни, чреватой русским Гитлером, для подавления ее метастазов, для того, чтобы встать на ноги – не только преуспевающей рыночной державой, но и жизнеспособной демократией.
И у российской демократии нет сил для решительного контрнаступления. Нет у нее, точно так же, как во всех предшествующих веймарских случаях, собственных ресурсов – ни политических, ни интеллектуальных, ни тем более материальных. Она в глухой обороне. И на ногах ее держит уже не энергия собственных мышц, но персональный авторитет Ельцина, «царя Бориса», как, лишь отчасти в шутку, называют его в народе. Ну вот такой, слава Богу, у России сейчас «царь», пожелавший связать свою судьбу с демократией. Но что станет она делать без Ельцина? На чем будет она держаться после Ельцина?
Повернем теперь голову на Запад, в сторону мирового сообщества. Все ресурсы, необходимые, чтобы сообщить российской демократии второе дыхание, у него есть. И намного больше того – есть опыт, «ноу-хау», самое бесценное из всех сокровищ: ведь удалось же ему вытащить из такой же ямы Японию и Германию! Но только почувствует ли оно то, что пришлось почувствовать мне, услышит ли то, чего не слышат его собственные эксперты? Найдет ли в себе мужество и политическую волю, чтобы повторить в конце столетия великую операцию, которую совершило оно в его середине?
Не та теперь Америка, говорили мне в России. У нее рецессия, у нее бюджетный дефицит, у нее головокружительный государственный долг, у нее реформа здравоохранения, у нее на руках истекающая кровью Босния. У нее Гаити. Да и мощного, всем очевидного стимула, вроде угрозы сталинской экспансии, сейчас нету (об угрозе российского ядерного реваншизма попрежнему мало на Западе знают и еще меньше думают). Где бы взял сегодня президент Клинтон те ресурсы, которые, скажем, генерал Макартур потратил когда-то на демократическую трансформацию Японии? Уж казалось бы, худшего
Правда, в распоряжении президента Буша тоже не было средств воевать с Ираком из-за Кувейта – а разве это его остановило? С другой стороны, если прав был Ричард Никсон и Россия к концу столетия действительно стала таким же «ключом к глобальной стабильности», каким была в 1920-е годы веймарская Германия, то ситуация для всемирной кампании в поддержку ее демократии неизмеримо благоприятней той, в которой пришлось действовать Макартуру. Генерал мог рассчитывать лишь на американские ресурсы, да и те должен был делить с Европой, по плану Маршалла. А сегодня в предотвращении дестабилизации ядерного супергиганта ничуть не меньше Америки заинтересованы не только страны «большой семерки» и вся остальная Европа, но и Южная Корея, и каждый из «азиатских тигров», не говоря уже о Саудовской Аравии и ее несметно богатых партнерах по нефтяному картелю. Короче, все те международные силы, которые Америка совсем еще недавно объединила для операции «Буря в пустыне». Значит, действительная проблема вовсе не в ресурсах, но в организации, в лидерстве, в объединяющей идеологии, в конкретном и реалистическом плане контрнаступления российской демократии.
Вот чего на самом деле не достает и чему неоткуда взяться – поскольку западные эксперты озабочены рынком, а вовсе не психологией. Циклопическая по своей сложности задача демократической трансформации России безнадежно тривиализирована бесконечными разговорами о деньгах, о кредитах и о приватизации. Главная – ядерная – опасность российского реваншизма в политических расчетах отсутствует. Так во имя чего должны объединяться потенциальные участники этого нового всемирного альянса? Какой угрозе противостоять?
Генерал Макартур точно понимал свою цель в послевоенной Японии. Также, как понимали ее руководители союзной администрации в послевоенной Германии: не только на десять или пятьдесят лет, но навсегда исключить возможность повторения Пирл-Харбора или кровавой бойни в Европе. Четкая конкретность цели диктовала масштабы и характер усилий. Но под какими знаменами стал бы объединяться мир сегодня, какую стратегию избирать, если никто не объяснил ему, что в ядерную эпоху русский фашизм окажется страшнее германского и японского вместе взятых? Если никто даже не попытался обрисовать перед ним угрозу новой чудовищной вспышки экстремистского национализма с эпицентром в ядерной России?
Другими словами, для того, чтобы мир вспомнил о собственном великолепном послевоенном опыте, нужна глубокая, радикальная реформа всей западной политики по отношению к России. Ничуть не менее радикальная, нежели, скажем, нынешняя реформа здравоохранения в Америке, далеко вышедшая за рамки осторожных поправок к политике предшествующей администрации. Заплаты и здесь не помогут. Надо просто перетасовать карты и сдать их заново. И без мобилизации, если угодно, всех интеллектуальных и политических
Но где политическая база для такой реформы и такой мобилизации? Где в Америке мощное и авторитетное российское лобби, способное их проталкивать – в Конгрессе, в средствах массовой информации, в дипломатических структурах? Каких только лобби нет сегодня в Вашингтоне, вплоть до владельцев ресторанов, даже китайское есть. А вот российское, как это ни странно, отсутствует...
Так что же, все потеряно? Нет, ни в коем случае. Есть все-таки некоторые основания для осторожного оптимизма. Вот они. Прежде всего, реваншистская оппозиция покуда не выиграла и, судя по всему, не скоро выиграет психологическую войну, которую объявила она российской демократии – и всем ее естественным союзникам. Октябрьский вооруженный мятеж полностью это подтвердил. Покуда в Кремле сидит Ельцин, страна за реваншистами не пойдет. Все старания оппозиции сделать Запад столь же беспомощным в России, каким оказался он в Югославии, решающего результата пока не дали. Время для радикальной реформы западной и, в первую очередь, американской политики в отношении России у нас, стало быть, еще есть.
Есть еще, слава Богу, в мире опытные политики, способные напомнить человечеству, что, в отличие от 1920-х, когда Запад проворонил надвигавшуюся катастрофу демократии в веймарской Германии, в ядерном веке повторения этой ошибки он может и не пережить.
Есть и в российской культуре фигуры национального масштаба, как академик Дмитрий Лихачев или режиссер Марк Захаров,– с репутацией, незапятнанной в политических драках, и авторитетом, неоспоримым в умах большинства россиян. Если настанет когда-нибудь время для международного интеллектуального и политического форума, посвященного стратегии демократического контрнаступления, такие люди смогут говорить на нем от имени России с уверенностью и достоинством. И страна будет их слушать.
Есть проницательные и умеющие воздействовать на публику обозреватели, как Энтони Люис, с их глубоким пониманием, что «назревающий шторм в Европе – экстремистский национализм» и что «самые жизненные интересы безопасности требуют от Америки его остановить». Да и само течение событий подтверждает их правоту: тот же октябрьский мятеж заставил многих на Западе усомниться в достоинствах веймарской политики.
Есть бывшие западные послы в Москве – пусть не все, но их все же большинство,– способные составить ядро российского лобби на Западе. Есть также великое множество людей и организаций, искренне сочувствующих делу демократии и способных поддержать такое лобби, если оно будет создано. Есть государственные деятели, как сенатор Роберт Доул, осознающие
Есть, наконец, смелые и динамичные реформаторы, как вицепрезидент Гор, которым по силам возглавить не только реформу американской политики в отношении России, но и всемирную кампанию за сохранение «ключа к глобальной стабильности». Но как сделать, чтобы такая реформа оказалась в списке приоритетов м-ра Клинтона? Чтобы бывшие послы в Москве организовались? Чтобы разрозненные и бессильные сейчас сочувствующие собрались вместе? Чтобы Доула и Лантоса наконец услышали? И чтобы все это случилось раньше, нежели реваншисты выиграют психологическую войну?
Конечно, такие вопросы легче поставить, нежели дать на них ответ. Ясно, тем не менее, что публика на Западе дезориентирована и не знает, что находится в состоянии войны с реваншистской оппозицией. Задача, стало быть, в том, чтобы представить ей альтернативную, все расставляющую по своим местам картину. Реально ли это? Ну, если математикам удалось-таки решить головоломную теорему Ферма, то здравомыслящие люди, обеспокоенные возможностью повторения 1930-х и нового «шторма экстремистского национализма» в конце второго христианского тысячелетия, тем более должны быть в состоянии разрубить мертвый узел веймарской политики. Успех будет зависеть от того, удастся ли выполнить три необходимых для этого условия.
Первое, я думаю, состоит в том, чтобы победить в неизбежных ожесточенных спорах достаточно многочисленных сторонников этой бесперспективной политики, то есть найти неопровержимые аргументы, вскрывающие логическую уязвимость и политическую неадекватность веймарской идеологии.
Примерную схему таких доказательств могу набросать уже сейчас. В отличие от Боливии или Польши, где стяжали себе лавры авторы шоковой терапии, Россия не просто еще одна головная боль для Запада, но великая держава с вековой имперской традицией, сопоставимая с Германией или Японией 1920-х. Искренне увлеченные маркетизацией бывшего нерыночного гиганта, идеологи веймарской политики просмотрели в суете сегодняшнего развала что-то очень существенное, по сути решающее, а именно: действительный выбор, перед которым стоит Россия,– вовсе не между централизованным распределением и рынком. И не между коммунизмом и антикоммунизмом. Тем более, что этот промежуточный выбор она сделала уже сегодня, при Ельцине.
В перспективе, в пост-ельцинскую эпоху выбор этот неминуемо окажется тем же самым, каким был он для Германии в 1920-х: каким из двух путей побежденная, униженная, корчащаяся в муках кризиса страна будет снова самоутверждаться как великая мировая держава. Уже сейчас всякому, кто внимательно прислушивается к бурной политической
Один из этих путей гражданский, другой – военный. Один демократический, другой – реваншистский. Первый путь обещает стабилизацию мировой политической системы. Второй – ее обвал.
Что выберет Россия – в решающей мере зависит от того, как будет восприниматься в ней Запад. Сумеет ли, точнее, московская реваншистская оппозиция, которая уже сегодня выходит на мировую политическую арену в обнимку с Ираком, Ливией, Сербией и европейским фашизмом, убедить большинство россиян в том, что Запад – заклятый и непримиримый враг России. Что сейчас «под видом гуманитарной помощи» Запад пытается сделать с Россией то, чего не сумел с помощью прямой агрессии сделать в 1940-е Гитлер.
От успеха этой коварной и всепроникающей психологической атаки, о которой западный обыватель даже не подозревает, зависит не только судьба российской демократии, но и будущее мира. Московские реваншисты нуждаются в интеллектуальной и финансовой поддержке всех сил международной реакции, а те – в российской ядерной мощи, единственно способной сфокусировать их разрозненные усилия и вновь превратить их в реальную силу на мировой арене.
А Запад – он даже не пытается противостоять этому беспощадному психологическому наступлению реваншистов на умы россиян.
Международный валютный фонд, которому Запад, повинуясь веймарской логике, поручил представлять свои интересы в России, возглавляют вовсе не политические деятели и тем более не специалисты по социальной психологии. Как и в 1920-е, Запад доверяет свою безопасность людям, не способным ее гарантировать.
Второе условие, необходимое для решения нашей задачи, состоит в том, чтоб привлечь на свою сторону мировые средства массовой информации, убедив их, что московская психологическая война исполняет, по сути, ту же роль, что и гражданская война в Испании в 1930-е. Она – испытательный полигон международной реакции, предпринимающей первую серьезную попытку объединить усилия для всемирной войны против демократии. В ней дебютирует новая «коричневая» ось: европейский фашизм – исламский экстремизм – московский реваншизм. Следовательно, Россия – не просто еще одно слабое звено международного сообщества, но передний край, линия фронта, где война между демократией и тем «экстремистским национализмом», который так тревожит Энтони Люиса, уже идет.
Пора переходить к третьему условию. Но сначала – простенький сюжет.
28 марта 1993 г., когда жил, как мы помним, в предчувствии ареста Егор Гайдар, реваншистам не хватило лишь 72-х голосов в парламенте, чтобы отрешить от должности Ельцина и поставить на его место Руцкого. Не нужно быть большим знатоком московской политической сцены, чтобы представить себе дальнейшее. Нет, в отличие от августовских путчистов 1991-го, Руцкой не прекратил бы рыночную реформу, разве что только замедлил. Но зато политический курс внутри страны изменился бы немедленно и круто: министры обороны и безопасности смещены, средства массовой информации поставлены под контроль реваншистов, лидеры демократии интернированы
Руцкой, собственно, и не скрывал этого, выступая в парламенте 26 марта: «Мы наберемся мужества указать на дверь всем деятелям, которые своими действиями провоцируют углубление политического и экономического кризиса в России, не забыв при этом спросить с них за содеянное».
А на следующий день влиятельный депутат Аман Тулеев окончательно расставил все точки над «i»: «Ближайшее окружение Ельцина должно не в Кремле сидеть, они должны сидеть где-нибудь в Матросской Тишине».
Короче, 28 марта всего несколько десятков депутатских голосов предотвратили катастрофу российской демократии. То воскресенье могло стать для нее роковым. Но заметил ли это мир?
Что и говорить, если б в Москве в этот день стреляли и строили баррикады, а по улицам ее шли танки, мир, конечно, приник бы к своим телевизорам, и главы западных правительств поспешили бы выразить Ельцину свою солидарность, и курс акций на мировых биржах круто пошел бы вниз. Как, собственно, все и произошло полгода спустя. Но в марте, в отличие от октября, оппозиция попыталась покончить с демократией в Москве тихо, без сенсаций, конституционным способом. Точно так, как покончил с ней в Берлине Гитлер в январе 1933-го, А к этому мир совершенно не был готов. Он просто не знал ни лиц, ни имен тех людей, которых обнаружил бы в Кремле, проснувшись утром 29 марта – не найдись тогда в Москве семидесяти двух здравомыслящих парламентариев. В чем, естественно, никакой уверенности быть не могло.
Если история веймарской Германии чему-то нас учит, то в пост-ельцинской России повторение тихого 28 марта следует считать более вероятным, нежели повторение 3 октября с его кровавой бойней. Вот почему третье условие, необходимое для решения нашей задачи, состоит в том, чтобы хорошо познакомиться со всеми лидерами реваншистской оппозиции. О людях, способных в один прекрасный день оказаться в Кремле, уже сейчас надо знать всё. Как и об их шансах выиграть давно объявленную ими войну.
Главная движущая сила российской оппозиции – ненависть. А главный объект этой ненависти –даже не Ельцин, не демократы: они для «непримиримых» всего лишь наемники, мальчики на побегушках, лишь исполнители зловещих ролей в сценарии, написанном для них за границей. Враг номер один для оппозиции – Запад. Естественно поэтому, что его и его политику в отношении России вожди и идеологи реваншизма изображают в самых мрачных красках.
Устрашающее, искаженное представление о Западе распространяется сейчас в России с большой энергией и огромными тиражами. И поскольку практически ничто, кроме массовой продукции Голливуда его не опровергает, у этого представления есть, увы, серьезные шансы в конце концов завоевать умы россиян. Ограничусь самыми популярными примерами. Вот выдающийся математик, в недавнем прошлом почетный американский академик, а ныне ведущий идеолог реваншистской оппозиции Игорь Шафаревич: «Нам противостоит очень агрессивная, безжалостная цивилизация. Центром ее является страна, начавшая с греха истребления своего коренного населения. Этот грех бродит в ее крови и порождает Хиросиму и убийство 150000 иракцев всего лишь для того, чтобы не поднялись немного цены на горючее для автомобилей. Страна, созданная эмигрантами, людьми без корней, чуждыми ее ландшафту и ее истории. Это цивилизация, стремящаяся превратить весь мир – и материальный, и духовный – в пустыню, подобную лунному ландшафту. Только в рамках этой борьбы, где ставка – существование человечества, а может быть, и всего живого, можно расценить теперешний русский кризис»1.
А вот бывший кумир европейских интеллектуалов, автор «Зияющих высот» Александр Зиновьев:
«Запад хотел руками немцев разрушить Россию. Не удалось. Теперь Запад пытается делать то же самое под видом борьбы за демократию, за права человека и прочее. Идет война двух миров. На чьей ты стороне – вот в чем вопрос»2.
А вот один из самых серьезных идеологов оппозиции, театральный режиссер и независимый политический деятель Сергей Кургинян:
«Россия не должна пытаться вступить на западный путь – и потому, что это чужой путь, по которому она идти не сможет, и потому, что этот путь осознан как тупиковый самими идеологами Запада, и потому, что ее на этот путь просто не пустят... Действительный принцип политики Запада в отношении России – это неразвитие, неразвитие и еще раз неразвитие, а далее – опускание в «Юг». Но это позже, после экспорта мозгов, ликвидации ядерного оружия и вывоза высоких технологий... Нынешние процессы в нашей стране – это не реформа, это война против России, это – деструкция, дезинтеграция и регресс, ведущие к национальной катастрофе»3.
Вот, наконец, митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн, один из высших иерархов православной церкви, опубликовавший в начале 1993го послание к верующим под вполне светским названием «Битва за Россию»:
«Против России, против русского народа ведется подлая, грязная война, хорошо оплачиваемая, тщательно спланированная, непрерывная и беспощадная... Пришло время предъявить к оплате копившиеся веками счета»4.
А вот уже не просто публицистика, но официальный политический документ, озаглавленный «Отвечает оппозиция» и суммирующий ее конкретные намерения:
«Не все знают, что экономика США и крупнейших стран Запада переживает новый тяжелый кризис. Сейчас она во многом держится за счет энергетических и сырьевых ресурсов России, перекачиваемых на Запад по бросовым ценам... За период деятельности правительства Гайдара Россия через поставки дешевого сырья сделала вливание и экономику Запада в размере 40-45 миллиардов долларов... Не Запад помогает России, а Россия спасает экономику Запада за счет обнищания собственного народа»5. «День» уверенно уточнял: «Без наших природных ресурсов все нынешнее благосостояние Запада мгновенно рухнет»6.
Спросите любого западного скептика, сомневающегося в реальности возрождения фашизма в Европе: почему, собственно, такое не может случиться? И вот, что вы услышите. Все эти неонацистские хулиганы и бритоголовые – сброд. Он демонстрирует лишь склонность к вандализму и ничего больше. А такая склонность, в свою очередь,– плод не столько страсти, сколько скуки, не столько политических убеждений, сколько обыкновенного дикарства.
Допускаю, что где-нибудь в Германии или в США дело обстоит именно так. Но к России, судя по тому, что мы сейчас прочли, эти аргументы просто не имеют никакого отношения. Не бритоголовых недоучек я здесь процитировал, но интеллектуалов высшей пробы: математика
Но ведь это – вспомним – те самые страсти, какие сжигали германских правых интеллектуалов после первой мировой войны. И те самые политические убеждения, которыми вымостил себе дорогу к власти Гитлер. И, что еще важнее, эти профессиональные ненавистники Запада вовсе не принадлежат к какой-нибудь маргинальной секте лунатиков, какие можно выявить в любой стране в любое время. Они в центре политической жизни как главное течение непримиримой оппозиции. И мощь своих идей они уже вполне убедительно продемонстрировали – расколов офицерский корпус России и ее парламент.
По данным военных социологов, подтвержденным опросами Всероссийского центра изучения общественного мнения, «националпатриотические взгляды», созвучные только что изложенным, исповедовали еще в 1992 г. 70% российских офицеров. Можно ли представить себе маргинальных сектантов, которых поддерживает подавляющее большинство профессиональных военных великой державы?
Еще более головокружительную и пугающую метаморфозу пережил под влиянием пропаганды организованной ненависти российский парламент, в шоковом 1992 г. внезапно преградивший дорогу демократической трансформации России. Да, конечно, там собрались «бывшие коммунисты». Но ведь совсем еще недавно именно эти «бывшие коммунисты» выбрали Ельцина своим председателем и твердо стояли с ним рядом, обеспечив провал «коммунистического» путча в августе 1991-го. Именно они одобрили прозападный проект конституции и вручили Ельцину чрезвычайные полномочия для проведения рыночной реформы. Это перерождение парламента страны, внезапное и резкое ослабление в нем демократических фракций – мощный политический факт, игнорировать который могут лишь самоубийцы. Видели вы когда-нибудь маргиналов, сумевших на протяжении нескольких месяцев подчинить своему влиянию парламент великой страны?
Никто в Европе со времен гитлеризма не бросал Западу вызов такой мощи и ненависти. Против него – сила, опасность которой не уменьшается оттого, что он, Запад, до сих пор ее не почувствовал. В успокоительные выкладки западных скептиков, добродушно сводящих современный фашизм к феномену бритоголовых, к вандализму и безыдейности, закралась фундаментальная ошибка. Очевидно, что российский опыт фашизма лежит за пределами их наблюдений, а привычка сводить русский кризис к проблеме денег окончательно
Я твердо убежден: и Шафаревич, и Кургинян, и все другие пропопедники организованной ненависти совершенно искренни и неколебимы. Их уже нельзя переубедить. Только маргинализовать. Только защитить от них умы россиян.
Но для этого – первое и непременное условие – нужно хорошо и близко их узнать.
Казалось бы, это должен быть давным-давно пройденный этап. Прислушиваться к критике – занятие не самое приятное, но полезное. Никто не всматривается так пристрастно и проницательно в облик противника, как политическая оппозиция. Обратись послеавгустовский режим к аргументам «патриотических», как, впрочем, и либеральных критиков – и собственная уязвимость стала бы для него вполне очевидной. С точки зрения либералов, режим предал демократические идеалы августовской революции. По мнению же «патриотов», никакой революции, способной легитимизировать новую власть, в августе вообще не произошло. Империю ударили ножом в спину, сработал организованный западными спецслужбами заговор с целью развала великой державы – вот и все. Любой из этих вариантов дает нам совершенно неожиданную картину неукорененного, нилигитимного, если угодно, в глазах масс режима. Лишенный благословения прошлого и не способный предложить им – взамен утраченной военной империи – видение великого гражданского будущего, он повис в воздухе, опираясь лишь на личную популярность президента.
Точно таким же образом анализ «патриотической» критики помог бы либеральной оппозиции, будь она заинтересована в трезвой самооценке, воочию увидеть свою неспособность понять российскую драму в терминах всемирно-исторического опыта, свой изоляционизм – а точнее, неумение вовлечь в разрешение кризиса своего естественного союзника, западную интеллигенцию.
И основную слабость западных экспертов, занимающихся Россией, дает возможность оценить «патриотическая» критика: не сумели они за повседневной суетой разглядеть уязвленную гордость великого народа и жестокую реальность психологической войны. Сейчас, однако, предстоит нам вступить на путь совсем непроторенный, никем не хоженный. В либеральных кругах презирают современных российских реваншистов. Над ними смеются. По их поводу негодуют. В правительственных кругах их ненавидят. Не ищите, однако, в российской прессе аналитической критики их высказываний и идей. Всерьез этим не занимается никто. И, стало быть, ждать нам помощи неоткуда. Придется самим приняться за эту черную работу.
Как может непонимание оппозиции, с ее реальными проблемами и слабостями, мистифицировать всю политику Запада в отношении России, лишить его какой бы то ни было возможности защищать свои интересы в российской психологической войне,– покажу на одном, но весьма характерном примере. 1 августа 1993 г. «Нью-Йорк Таймс» опубликовала редакционную статью «Новая русская империя?» В ней справедливо отмечается, что «националистические оппоненты правительства Бориса Ельцина и фракции в деморализованных и фрагментированных вооруженных силах мечтают о новой русской империи. И не только мечтают. Некоторые русские военные командиры в новых республиках начали действовать»7. Далее перечисляются соответствующие акции этих командиров в Таджикистане, в Азербайджане, в Грузии, в Прибалтике и на Украине. В моих терминах означает это, что за время, пока я работаю над этой книгой, реваншистская оппозиция добилась новых впечатляющих успехов в психологической войне. «Если националисты,– продолжает газета,– сумеют направить крупнейшее в Европе государство с самым большим на континенте военным и ядерным арсеналом на курс экспансионизма, перспективы международной безопасности могут трансформироваться за одну ночь».
Верно. Но что же нам по этому поводу делать?
«Вашингтон может использовать как пряник, так и кнут, чтобы помочь м-ру Ельцину отбить вызов националистов».
Бог с ним, с пряником. Но что имеется в виду под кнутом?
«Нужно ясно предупредить националистов, что продолжающееся военное вмешательство в политику нерусских республик может привести к экономической изоляции»8. Но ведь, как мы помним, разрыв связей с Западом и является одной из основных целей реваншистов! Более того, такой разрыв есть главная угроза, которой они пытаются запугать Запад!
Так что же, под кнутом подразумевается еще один пряник?
Александр Баркашов, один из самых откровенных, но не самых умных идеологов оппозиции, в пространной статье «Эра России», опубликованной в двух номерах газеты «День», строит весь свой план сокрушения Запада именно на его экономической изоляции от России. Вот этот план. Прежде всего «наших собственных ресурсов вполне хватит для автономного развития на случай любого экономического бойкота со стороны Запада»9. Мы-то, говорит Баркашов, такой бойкот запросто переживем. А вот переживет ли его Запад? «В результате прекращения поставок нашего сырья в США и на Западе наступит резкий спад производства, что повлечет за собой экономический кризис». Но и это еще не все: «Следуя нашему примеру, своими ресурсами захотят сами распоряжаться и другие сырьедобывающие страны. Выхода из кризиса для США не будет [выделено автором – А.Я.]. Сотрясаемые расовыми и социальными волнениями, они скорее всего развалятся на ряд небольших государств... Когда это произойдет, в мире останется только одно самое могучее во всех
Вздор? Конечно. Автор не имеет ни малейшего представления ни о статистике, ни об экономике? И это бесспорно. Но меня занимает другое. Как назвать после этого тех, кто остановить реваншистов, мечтающих об изоляции России, намерен угрозой этой самой изоляции?
Это хрустальная мечта правой оппозиции, но одновременно и самая трудная для нее задача, поскольку ее приоритеты серьезно расходятся с приоритетами большинства в постсоветском обществе. Чего хочет это большинство? Прежде всего нормальной и мирной жизни, если не по самым высоким, то хотя бы по приличным европейским стандартам. Хочет оно также гордиться своей страной. Хочет верить в лучшее будущее своих детей.
Но ничего подобного нет в жестко догматичных имперских, авторитарных и антизападных приоритетах реваншистской оппозиции.
Баркашов откровеннее других. Он говорит, что «для нашего государства [спасительным] средством является национальная диктатура»11. Его соперник Николай Лысенко, хотя он тоже национал-социалист, умнее: ему одной диктатуры недостаточно. Он исходит из того, что «ни поляки, ни болгары, ни норвежцы, ни чехи, ни румыны, ни подавляющее большинство других народов никогда не достигали и не достигнут статуса нации»12. И диктатура тут не поможет. Ибо «нация – это всегда великая идея вселенского масштаба, пронизывающая помыслы миллионов». Именно поэтому «только нации способны строить империи» (статья Лысенко так и называется «Цель – великая империя»). Какая же идея способна вдохновить современного россиянина на строительство новой империи? Лысенко видит ее в «обретении мессианского статуса единственного в мире защитника национальных культур от космополитической «американоидной» экспансии, технотронного геноцида и потребительского вырождения»13.
Это, естественно, предполагает необходимость «вступить в тотальную борьбу с Западом, прежде всего с США, за интеллектуальное и технологическое лидерство». Само собой разумеется, что такая тотальная борьба «потребует создания идеологии «технотронного натиска», неизбежно выдвинет своих героев, мучеников и поэтов»14. Как и его идеологический наставник Сергей Кургинян, Лысенко полагает, что «нет и не может быть сильной организации вне сильной и современной идеологии»15. Ибо без нее оппозиция не сможет склонить на свою сторону не верующее в ее имперские и антизападаые идеалы большинство. Не сможет убедить его, что, в отличие от послеавгустовского режима, у нее есть жизнеспособный план построения великого будущего, что ей можно доверить судьбу своих детей.
Да и как, в самом деле, могут люди вверить себя политическому движению, если одна его часть («белые») побуждает их немедленно ринуться в «тотальную борьбу с Западом», держась при этом подальше от коммунистов, а другая («красные») требует как раз наоборот
На первый взгляд, все лидеры оппозиции это понимают. Их проблема лишь в том, что если для идеологов, как Кургинян, создание объединительной идеологии оппозиции – проблема первоочередная, императивная, то на фланге практической политики думают иначе. Там идут свои разборки.
Николаю Лысенко надо убедить Баркашова, что именно его вариант национал-социализма имеет наилучшие шансы. «Белые» стоят перед необходимостью навязать «красным», а «перебежчики» – «коричневым» свои планы будущего. Демократические «перебежчики» содрогаются, надо полагать, когда их новоиспеченный соратник Баркашов рассуждает о том, что «русская нация превыше всех остальных наций», или еще того похлеще – что «мы считаем себя национал-социалистами или, как говорят на Западе, наци»16. А каково слышать такую ересь вперемешку с «буржуазными» парламентскими всхлипами председателю вновь созданной Коммунистической партии России Геннадию Зюганову, работающему бок о бок и с нацистами, и с «перебежчиками»? Но поддаваться не хочет никто. Можно сказать, что сегодня оппозиция, по сути, представляет собой партизанское воинство, при том что каждый местный штаб хочет победить единолично и каждый командир не покладая рук старается ослабить друзей-соперников. С какой, помилуйте, стати одни партизанские командиры подчинятся другим в разгаре такой бешеной политической и личной конкуренции? А главного, над всеми стоящего штаба – его-то как раз у оппозиции и нету.
А с другой стороны – это только сказать легко: создать объединительную идеологию. Ничем подобным не приходилось озадачиваться ни большевикам в начале столетия, ни нацистам в 1920-х. И те и другие шли на штурм власти с более или менее сложившейся идеологией. Сегодняшней оппозиции приходится строить ее на марше. Никогда еще в истории не было нужды крайним «левым» смыкаться с крайними «правыми». Сегодня им необходимо чуть ли не слиться в одну партию.
Со всех четырех сторон к искомой идеологии предъявляются взаимоисключающие требования. Даже мнения о том, что такое русская нация,– и те расходятся кардинально. Должна она быть этнически чистой, как полагают петербургское движение «Русь» и «Русская партия» Виктора Корчагина, или смешанной? А если смешанной, то с кем именно – со славянами на западе и на юге, как утверждают национал-республиканцы, или, наоборот, с тюрками на востоке, как проповедуют «евразийцы» из «Дня»? А что, если нация вообще не категория, определяемая составом крови, но «полиэтническая культурно-историческая общность, основанная на самоотождествлении с определенной культурой»17, как настаивает лидер Экспериментального центра Кургинян?
А ведь без ответа на этот вопрос нельзя решить ничего, в том числе
А какой по духу должна быть эта новая Россия: секулярной или геократической? Технотронной или аграрной? Языческой или христианской?
Замечу вскользь: нет ничего удивительного в том, что все древние вопросы, давно решенные в устоявшихся обществах, фундаментальные вопросы национального самосознания – вдруг всплыли на поверхность в сегодняшней буче, причудливо переплетаясь друг с другом и с проблемами рыночной реформы. Нет ничего удивительного и в том, что вокруг этих вопросов возникло такое гигантское поле напряженности. Россия, которая многие десятилетия прозябала на задворках интеллектуальной жизни планеты, оказалась безоружной перед их невообразимой сложностью.
Удивительно совсем другое – что реваншистской оппозиции было позволено перехватить – и монополизировать, и вульгаризировать – культурную инициативу, связанную с проработкой и перенесением в практическую плоскость этой ставшей такой насущной проблематики.
Остальным оказалось недосуг. Руководителям послеавгустовского режима – потому что их слишком поглощает сиюминутная суета выживания. Российским либералам – потому что они слишком увлечены критикой режима. Человеку, желающему понять, что вытекает из того, что он – русский, не у кого просить разъяснений, кроме как у оппозиции, которая ненавидит «гуманистический идеализм Запада» и считает, что «в Православии и общинных традициях русской культуры примату прав человека места нет»18...
Итак, «непротиворечивая идеология Русского пути»19, о которой так хлопочут Кургинян и Лысенко, действительно нужна оппозиции, как воздух. Затем, чтобы продиктовать сомневающемуся большинству свой ответ на все тревожащие его древние вопросы. Затем, чтобы с завоеванных позиций стращать это большинство Западом, истинной целью которою в отношении России является, чтоб вы знали, «технологический геноцид со всеми атрибутами этого процесса- размещением радиоактивных захоронений, высокотоксичных и грязных производств,
Однако и сегодня – как и год, и два, и три назад – этого знамени, этой единой души у нее нет. Конечно, идеология – не бутерброд от McDonald's: требуются годы, чтобы она сложилась и созрела. Но какие-то эскизы, наброски – могли бы уже, казалось бы, появиться!
Попробуем поискать объяснения. Беспощадное соперничество лидеров, каждый из которых стремится подавить других именно экстремизмом своих лозунгов, отчаянное давление «патриотических» масс, требующих немедленных акций, а не отвлеченных рассуждений, соблазн власти, которая, как им часто кажется, валяется под ногами, азарт борьбы и необходимость отвечать ударом на удар – все это едва ли располагает к нормальной академической работе. Тем более, что оппозиционные политики, ежеминутно ожидающие подвоха со стороны нетерпеливых соперников, склонны романтизировать этот азарт сиюминутной «революционной» практики, с трудом скрывая свое презрение к медлительным степенным идеологам.
«Наше глубокое убеждение – идеологии не рождаются в кабинетах и интеллектуальных лабораториях,– торопит события Александр Проханов.– Там рождаются лишь слабые и робкие эскизы, которые потом предлагаются великому художнику – Истории. Этот художник пишет свое полотно на полях сражений, в застенках, в толпищах и революционных катастрофах. И все, что у него получается, уже не хрупкие карандашные наброски, а огромные, слезами и кровью омытые фрески»21. Слов нет, это, конечно, вполне бесшабашная демагогия, удобно оправдывающая неспособность сосредоточиться на серьезной умственной работе. Но зато как привлекательно звучит! И как идеально соответствует безрассудной горячности «патриотических» масс!
И что с того, что Сергей Кургинян поспешил одернуть этого Демосфена реваншизма: «Главной слабой точкой, ахиллесовой пятой оппозиционного движения является леность политической мысли... политическое верхоглядство, неумное и мелкое честолюбие лидеров, приводящее к политической грызне между ними, тяга к упрощенным решениям, не соответствующим масштабу проблем и вытекающая отсюда организационная бесплодность, отсутствие воли к самостоятельной творческой активности в сфере идеологии»22? Что толку от этих запоздалых обличений? Политики, зависящие от настроения «патриотических» масс, не желают их слушать. В особенности в моменты, когда лихорадочные искушения власти становятся непреодолимыми и, подобно лесному пожару, охватывают вдруг все оппозиционное движение. Перед этой лихорадкой даже его жрецы – хранители идеологического огня – устоять не могут... Мы видели это в сложнейший период между осенью 92-го и весной
Бывшие аппаратчики, надо полагать, руководствовались аналогичными соображениями.
Так или иначе, курс на штурм Кремля был взят. И предвкушение победы оказалось настолько заразительным, что даже прирожденные идеологи, как Кургинян, поддались на время общему ажиотажу. Это позже, отрезвев, говорил он, что «если против России ведется интеллектуальная война, то противостоять этой войне может только оппозиция, обладающая соответствующим интеллектуальным оружием, а не племя дикарей, уповающее на политические булыжники»24. Осенью 92-го швырялся он этими политическими булыжниками вполне самозабвенно, ничуть не уступая тем, кого потом стал называть дикарями, и уверял меня, что в марте-апреле следующего года «национально-освободительное движение», которое он с гордостью представляет, непременно будет у власти25. И Владимир Жириновский заявлял мне тогда в обычной своей безапелляционной манере, что «в марте в России будет другой политический режим, к власти придут патриоты»26. И кто только тогда этого не говорил!
Первый в 1993-м номер газеты «День» открывался «Новогодним словом» главного редактора: «Год, в который мы шагнули, запомнится нам как год потрясений и бурь, год сопротивления и победы, физической, во плоти, ибо победу нравственную мы уже одержали»27.
Второе Всеармейское офицерское собрание в январе 1993 г., которое, в отличие от первого, контролировалось оппозицией, было настроено еще воинственнее. Оно объявило о создании «армии народного спасения» и приняло «Предостережение правительствам недружественных стран и претендентам на мировое господство»: «Мы не станем мириться с теми, кто тянет свои руки к нашим богатствам. Эти руки мы отобьем. Мы знаем о ваших планах. Всей авиации мира не хватит, чтобы вывозить с нашей земли трупы ваших солдат»28. Короче, руки прочь от России и не мешайте нам победить.
Дальше – больше. В начале февраля «День» отдал целую полосу репортажу с первого заседания «теневого кабинета-93». «Стремительно надвигается новая схватка, пик которой придется на март-апрель (!), когда перегруппировка политических сил завершится, экономика будет разрушена, продовольственные запасы будут израсходованы,– брал быка за рога анонимный премьер-министр. – Я предлагаю
А заголовки? Прямо на первой полосе: «Преступник Ельцин должен уйти!» и «Изменников родины под трибунал!» Руководителям московской милиции «День» рекомендовал не повиноваться приказам начальства, поскольку «режим, которому они служат, не вечен и патриотическая власть будет жестко спрашивать со всех предателей родины»32.
Естественно, к началу апреля лидерам оппозиции казалось, что час «X» при дверях. Результаты референдума, в которых они ни на минуту не сомневались, должны были послужить сигналом к взятию власти. «Перебежчик» Михаил Астафьев торжествовал: «Я уверен, что поражение Ельцина на съезде повлечет за собой его уход с политической сцены... Ельцин не выиграет референдум, даже если его сторонники и попытаются подтасовать результаты голосования... Если же Ельцин откажется признать результаты голосования, депутаты вновь прибегнут к процедуре его отрешения от должности... Ельцин утратил ореол политической неприкосновенности и должен получить то, что заслужил»33.
Оппозиция словно лишилась разума. Не говоря уже о том, что она совершала монументальную ошибку, непростительно перепутав агрессивное настроение «патриотических» масс с настроением большинства российских избирателей,– в своем самоубийственном порыве она себе, любимой, отрезала всякую возможность маневра. Тщетно взывали к здравому смыслу одумавшиеся в последнюю минуту идеологи. «Политические булыжники» были у всех на уме, а вовсе не кабинетные тонкости «интеллектуального оружия» и «непротиворечивой идеологии Русского пути». Какая там идеология, когда земля, казалось, уже горела под ногами врагов?
Окончилось это все, как мы знаем, пшиком. Но у тех, кто внимательно наблюдал, как распаляла и понемногу доводила себя до белого каления оппозиция, кто читал все это и слушал, могло сложиться впечатление, что Россия и впрямь находится где-то в январе 1933 года по веймарскому календарю. Уж мне-то работать над этой книгой было как будто бы и вовсе бессмысленно. Она казалась безнадежно запоздавшей. Я ищу способы остановить варваров, а они уже, считайте, овладели воротами Рима!
А что же идеологи оппозиции? Они раньше других очнулись от хмельного угара, охватившего тогда движение. Но, как показал октябрь
Другая особенность оппозиции, делающая проблематичным для нее принятие единого символа веры,– это закоренелое, почти средневековое сектантство ее командиров. Например, в 1992 году в России было десять (!) движений и фронтов, называющих себя одним и тем же именем «Память»34. И дело не только в том, что все они так судорожно цеплялись за одно и то же старое название, словно бы именно от этого зависела их жизнь. Каждая «Память» считала всех остальных опасными еретиками и отступниками от «подлинно коричневой» идеологии, а значит – врагами Отечества.
«Национально-патриотический фронт «Память», возглавляемый Дмитрием Васильевым, исключил из своих рядов Александра Баркашова – за отступление от официального догмата веры «монархического фашизма», равно как и своих основателей братьев Поповых (за «национал-коммунизм»). Это, однако, не помешало «национальнопатриотическому фронту «Память» во главе с Николаем Филимоновым исключить самого Васильева. Что, в свою очередь, не удержало «православный национально-патриотический фронт «Память», возглавляемый Александром Кулаковым, от исключения Филимонова.
При этакой-то сектантской строгости идеологических нравов, при этакой-то подозрительности легко ли этим людям вдруг отречься от излюбленных догм, будь то фашизм монархический, православный или уж вовсе языческий, и внять какому бы то ни было новому пророку?
Плечом к плечу с уже известным нам Баркашовым и его «Русским национальным единством» стоит Виктор Корчагин, лидер «Русской партии». Смотрят они на вещи практически одинаково. Оба «коричневые», или, пользуясь эвфемизмом Кургиняна, «этно-радикалы». Оба убежденные антикоммунисты (Баркашов искренне обижается, когда его называют «красно-коричневым»: «Мы просто коричневые, без всякого красного оттенка»35). Оба уверены, что все беды России от евреев («сионистов»). Оба считают, что «террор советской власти был не политическим и не классовым, как нас пытались убедить, а носил чисто расовый характер и преследовал цель уничтожения русской нации как носителя генотипа белой расы»36. Оба согласны в необходимости «признать сионизм виновным в преступном захвате власти во время октябрьского переворота 1917 года... в развязывании красного террора, гражданской войны и геноцида русского народа... в разорении России и доведении русских до унизительной нищеты посредством сионистского ига»37.
Все, в чем Россия винит коммунистов, Баркашов и Корчагин единодушно взваливают на евреев. Более того, коммунисты для них, собственно, и есть евреи. Словом, нет у них разногласий ни в чем. Не
Спрашивается, что в таком случае делить этим людям? Им-то почему бы не показать пример всем ссорящимся фракциям оппозиции, объединившись под своим общим «просто коричневым» знаменем?
Нет, оказывается, нельзя им вместе. Ибо Корчагин – язычник. Он считает «христианство, проповедующее идею богоизбранного израильского народа, еврейской идеологией» и предпочитает поэтому «содействовать возрождению Русской веры, где под Богом понимается Природа»39. Баркашов же, напротив, по его собственным словам, «православный фундаменталист»40, который если и хотел бы чему-то содействовать, то скорее всего замене существующей церковной иерархии каким-нибудь Хомейни отечественной выделки, но уж никак не наступлению языческой «Русской веры». Эти религиозные разногласия яснее всего показывают, что перед нами не столько политическое движение, сколько анархическое собрание средневековых сектантских общин. Свой твердокаменный символ веры они уже обрели и не расстанутся с ним ни за какие коврижки. Что прикажете делать с ними идеологам оппозиции?
Можно, конечно, поставить этот вопрос и в иной редакции: почему вообще идеологи должны делать что-то с этими людьми? Ведь это натуральные, чистейших кровей фашисты. Уличные разбойники, откровенно признающееся в любви к «Адольфу Алоизовичу Гитлеру» и готовые ответить на мифический «геноцид русского народа» вполне реальным геноцидом народа еврейского... Но это не помешало Баркашову сделать значительную карьеру в оппозиционном истеблишменте. Он заседал на самом верху ее структурной пирамиды как член руководства обеих главных организаций «объединенной» оппозиции – Русского национального собора (РНС) и Фронта национального спасения (ФНС). А генерал Филатов, представляющий «Русскую партию», был обозревателем «Дня», фашисты сидели за одним столом с парламентариями и интеллектуалами оппозиции – как соратники, как союзники.
Вот я и спрашиваю: почему не противен такой альянс всем этим интеллигентным, на первый взгляд, людям? Почему не стыдятся они духовного родства с «просто коричневыми»? Почему не только без колебаний подают им руку, но и соревнуются меж собою за право усадить за свой стол? Почему писатель Проханов неутомимо печатал упражнения фашиста Филатова, идеолог Кургинян цеплялся за национал-социалиста Лысенко? И даже такие генералы оппозиции, как вождь РНС Александр Стерлигов и бывший демократ Константинов, возглавивший ФНС, дрались между собой за честь числить в рядах своей организации Баркашова? Как они, поборники нравственного возрождения России, «испохабленной», по их мнению, послеавгустовским режимом, оправдывают в собственных глазах такую сверхпохабную нравственную неразборчивость? Как могут они после этого ожидать, что порядочные люди станут относиться к ним иначе, нежели с брезгливым презрением?
Это, впрочем, отдельная тема, к которой надеюсь еще вернуться.
Не будем все же отмахиваться от первоначально сформулированного вопроса: что делать идеологу оппозиции? Выбирать между Баркашовым и Корчагиным? Одного фашиста прогнать, другого приголубить? Или отсечь обоих как, пардон, «этно-радикалов»? Но кто же ему это позволит? Не отдадут ему их на расправу генералы оппозиции, которым эти люди нужны для массовых акций и практических дел, куда более важных для них, чем любая идеология. К тому же придется ему охватывать «объединительной идеологией» не только уличных бандитов. Предстоит искать общий язык и с ярко»коричневыми» интеллектуалами, такими как Александр Дугин, проповедующий в журнале «Элементы» в ансамбле с европейскими фашистами всемирную «консервативную революцию» и возвращение в средневековье.
Сколько угодно мог заявлять Кургинян: «Я требую, чтобы партийный лидер Геннадий Зюганов, являющийся одновременно крупным лидером Русского национального собора и Фронта национального спасения, дал внятную политическую оценку высказываниям Александра Баркашова, ибо этот политик тоже занимает высокое место в иерархии»41. Ничего не ответил ему Зюганов, даже бровью не повел. А если ответил бы, то наверняка что-нибудь столь же невнятное и напыщенное, как Проханов: «Статья Кургиняна появилась в роковой для русской патристики миг, когда вся демократическая антирусская пропаганда осуществляет отвратительную, изнурительную для нас доктрину «русского фашизма», согласно которой все формы русского национального возрождения ассоциируются или вплотную именуются фашизмом... Именно этот термин гонит сегодня в тюрьму патриотов, возвестивших о сионистской опасности. Именно жупел «русского фашизма» демонизирует целые слои русской общественности... Эта гнусная доктрина должна связать в сознании общества трагедию минувшей войны, истребившей цвет нации, и нынешнюю русскую патристику! Ибо фашизм для русского человека – непреодолимая кровавая категория, отрицаемая на бессознательном уровне... В этом мерзость идеологического удара демократов. Мы живем с топором в груди, всеми силами стараясь выдавить из себя это лезвие. Статья Кургиняна загоняет этот топор еще глубже»42.
Но помилуйте, ахнет читатель, разве Кургинян придумал Баркашова? Или Корчагина? Или Филатова? Или Дугина? Вы сами взяли всех этих дикарей в друзья и соавторы. Жить с топором в груди и вправду неудобно. Но зачем? Проще простого порвать с неподходящей компанией. Раззнакомиться. Выгнать этих людей из-за своего стола, как они сами друг друга выгоняют. При чем здесь демократы и их «гнусная доктрина», когда оппозиция по собственной воле идентифицировала себя с фашистами? Когда сам Проханов заявил в интервью журналу «Страна и мир», что готов к фашизму, если через фашизм возможно возрождение государства?
Впрочем и Кургинян понимает, что нормальная человеческая логика здесь не при чем. Он готов смириться с «просто коричневыми» в «патриотических» рядах: «Я могу понять и в чемто даже принять национализм Баркашова. Каждый волен иметь свои симпатии и антипатии.
Но не тут-то было. И Розенбергом они не пожертвуют. Ибо на самом деле, если фашизм и топор, то не в груди реваншистов, как уверяет себя Проханов, а в их руках. Их главное оружие. Чего стоит оппозиция без «патриотических» масс? А массы эти неизменно превращают каждую их манифестацию в антисемитский шабаш. И доверяют эти массы лишь «коричневым» уличным демагогам, а вовсе не кабинетным идеологам, чьего и языка-то не понимают.
Вот почему любая объединительная идеология реваншистов, если и впрямь суждено ей родиться, обязана будет инкорпорировать в себя фашизм.
Идеология, идеология... А что, без нее никак нельзя объединиться? Ну, если ничего с ней не вытанцовывается? В принципе – можно. Появись у движения сильный харизматический лидер, подобный, скажем, Муссолини, то есть не испытывающий, в отличие от Кургиняна, отвращения к фашизму и способный, в отличие от Проханова, железной рукой подчинить себе движение,– он, без сомнения, решил бы эту проблему. А идеологический штаб, какой ему нужен, создал бы потом. Только вот где найти такого лидера? Оппозиция ищет его уже годы. Более того, она лихорадочно пытается его сотворить. Но не получается... Вот история одного такого несостоявшегося российского фюрера.
12-13 июня 1992 г. в Колонном зале Дома Союзов, самом престижном из всех дворцов в центре Москвы, собрался первый съезд Русского национального собора, на который съехались 1250 делегатов, представлявших 117 городов и 69 политических организаций из всех республик бывшего СССР. Все звезды оппозиционного небосвода сияли здесь. Пиджачные пары парламентариев перемежались в зале с черными сутанами священников, экзотическими казачьими черкесками и золотопогонными мундирами генералов. В первых рядах клубился «патриотический» бомонд: знаменитые писатели перешептывались с еще более знаменитыми кинорежиссерами и тележурналистами. С трибуны призывали к свержению «правительства измены». «Факт налицо,– уныло констатировали «Московские новости»,– в полку национал-патриотов респектабельное пополнение»44.
16 июня Югославское телеграфное агентство распространило комментарий своего спецкора в Москве, где, в частности, говорилось: «Кто присутствовал на съезде Русского национального собора (РНС), не может больше утверждать, что оппозиция не взяла бы в свои руки власть, если бы выборы состоялись завтра»45.
«Русский собор выбирает третий путь»46,– провозгласила газета «Правда». «День» согласился с такой оценкой. Третий путь означал, по их мнению, что новое «соборное» правительство в России выступит
Словно специально подыгрывая Козыреву, Собор открывал профессор Шафаревич, бывший диссидент. И приветственное слово его было обращено к бывшему генералу КГБ Александру Стерлигову, новому вождю оппозиции, новому кумиру, которого она решила себе сотворить.
Спустя месяцы после съезда корреспондент «Дня» объяснял, интервьюируя Шафаревича, тогдашнее отношение «патриотов» к Стерлигову: «Он казался единственным профессионалом, способным на решительные радикальные действия»49. Однофамилец и дальний родственник генерала Герман Стерлигов, тогда – крупнейший русский предприниматель, писал: «Я хорошо отношусь ко многим политикам оппозиции, но генерал Стерлигов – единственный из них, кому я безоговорочно верю». До такой, между прочим, степени, что, как объяснял он дальше, «теперь я работаю на Собор по 18 часов в сутки и трачу на него все свои деньги»50.
Справедливости ради скажем, что полного единодушия в рядах не было. Известный «перебежчик» Виктор Аксючиц заявил, например, что «затея с Собором – очередная попытка паразитировать на патриотических идеалах. Мы не хотим иметь дело с генералом Стерлиговым»51. Но в момент летней эйфории – преувеличенных надежд в одном лагере на фоне преувеличенных страхов в другом – это выглядело комариным укусом, неспособным, разумеется, омрачить героическую репутацию человека на белом коне, ставшего в мгновение ока символом «преодоления исторического раскола России на красных и белых»52. Да, летом 92-го многим казалось, что «патриотическая Россия» обрела нового вождя.
Ошибка генерала Стерлигова заключалась в том, что он в это поверил. Лето сменилось осенью – и оппозиция оказалась на перепутье. Парламентская ее фракция, как мы помним, взяла твердый курс на разгром правительства «чикагских мальчиков», ответственных за шоковую терапию. Падение Гайдара считалось делом предрешенным. Но что дальше? Как развивать успех? Устранив Гайдара, переходить в генеральное наступление и попытаться свалить самого Ельцина? Или, договорившись с центристами из «Гражданского союза», предложить Ельцину вместо «правительства измены» альтернативное коалиционное правительство, составленное из людей Александра Руцкого (ГС) и Александра Стерлигова (РНС)?
Гитлеру удавались подобные маневры. Он не пытался свалить президента Гинденбурга. Он предложил ему, в январе 33-го, именно
Надобности ни в каком таком фронте Стерлигов решительно не видел. Но он недооценил энергию и коварство своих сподвижников и переоценил свой калибр. Да, Гитлер мог позволить себе хитрый маневр с Гинденбургом. Но... что позволено Юпитеру, того нельзя быку. К октябрю соблазн власти уже лихорадил оппозицию. Остановить создание Фронта Стерлигову оказалось не под силу. Он сделал, правда, последнюю судорожную попытку объявить фронт составной частью Собора. Однако «перебежчик» Константинов, возглавивший Фронт, и слышать об этом, естественно, не захотел. Он ведь шел не только на штурм Кремля, но и на перехват лидерства.
24 октября в Парламентском центре России Константинов продемонстрировал стране еще более внушительное зрелище, нежели Стерлигов в июне. На открытие Фронта съехались 1428 делегатов от 103 городов и 675 гостей, присутствовало 270 аккредитованных журналистов, 117 из них от иностранных агентств и газет.
Константинов взял курс на конфронтацию с «главарем временного оккупационного режима». Казалось бы, всего лишь одно слово отличало этот новый лозунг от лозунга Собора, протестовавшего против «временного оккупационного правительства». Но этот нюанс мигом задвинул вчерашнего кумира в политическую тень, за одну ночь превратил его в фигуру архаическую, персону нон грата оппозиционного бомонда.
4 ноября Стерлигов провел пресс-конференцию, где говорил о «круглом столе» с представителями президента и «Гражданского союза», который он рассматривал «как пролог к созданию нового правительства со своим участием»53. Но на следующий же день руководители Фронта провели свою прессконференцию, на которой заклеймили «раскольничество Стерлигова»54. Оба его сопредседателя по Собору, Геннадий Зюганов и Валентин Распутин, и четыре члена Президиума, включая Баркашова, отмежевались от его «недопустимых заявлений, на которые никто его не уполномачивал»55. Так закатилась звезда вчерашнего кумира оппозиции, вообразившего себя российским Муссолини. И самым, наверное, обидным для него было отречение Шафаревича. Буквально только что профессор пел осанну новой надежде оппозиции. А вот что говорил он теперь:
«Как я слышал, он работал в пятом управлении [КГБ], боролся с инакомыслящими. Может, и я был его подопечным... Слова о «правительстве измены», звучавшие на Соборе в Колонном зале, заменились разговорами о сотрудничестве с правительством. Генерал Стерлигов сначала вошел в оргкомитет Фронта, потом [в интервью Невзорову]
Какой же год у нас сегодня на дворе, если считать по веймарскому календарю?
Давайте прикинем. С одной стороны, правая оппозиция успешно набирает очки в психологической войне. И первую половину пути к созданию объединительной идеологии она уже прошла – в том, по крайней мере, смысле, что многие из ее вождей считают такую идеологию необходимой, некоторые из ее интеллектуальных центров над ней серьезно работают и первые проекты уже прорисовываются. С другой же стороны, сектантская фрагментарность оппозиции, ее принципиальная разнородность, неуправляемость «патриотических» масс и беспощадное соперничество лидеров, которые я попытался здесь проиллюстрировать, делают перспективы туманными. Быстро завершить вторую половину пути практически нереально, или мало реально – во всяком случае, в предвидимом будущем. Ошибся, к счастью, Андрей Козырев, когда в 1992 году сказал открытым текстом, что для России истекает последний веймарский год. И Валерий Выжутович, находивший это даже очевидным для «вдумчивых наблюдателей», тоже ошибся. Есть еще время до октября 17-го года, по петроградской хронологии, и до 33-го – по берлинской. И все же время остается фактором критическим. Судя по сегодняшней растерянности западных элит, деморализованных югославским кризисом, для «раскачки» господствующего сегодня на Западе стереотипа невмешательства в российскую психологическую войну тоже понадобятся годы. Заглянуть вперед всегда трудно. Еще труднее осознать, что уже в силу своего ядерного статуса Россия неминуемо окажется главным полем сражения между европейской демократией и всемирным «экстремистским национализмом». И что поэтому проблема общеевропейского возрождения неразрывно связана с разрешением российского кризиса, несопоставимо более грозного, чем югославский. Если мои расчеты верны, эти годы в запасе у Запада есть. Но как, на что они будут потрачены?
Россия сегодня – на марше, в розе ветров, на перекрестке всех дорог, из которых может быть выбрана любая. Рыночное хозяйство, построенное при помощи Запада, вовсе не помешает ей встать в пост-ельцинскую эпоху на тот путь, куда толкают ее вожди оппозиции: на путь безоглядной вражды с Западом. Отсюда центральный вопрос, от которого западные политики упрямо уходят, но которого им не избежать: как воздействовать на будущий выбор России в условиях, когда рынок в ней побеждает, а демократия проигрывает? Казалось бы, и раздумывать нечего: срочно реформировать русскую политику Запада, сделав ее сверхзадачей нейтрализацию реваншистской угрозы. Как – уже говорилось: положить на чашу весов российского выбора весь еще неистраченный в России авторитет Запада, его Выбор России и выбор Запада политический опыт, его интеллектуальную изощренность, проникнутую духом идеализма и морального сопереживания. Конечно, можно ничего этого не делать. Можно, пренебрегая опытом 1920-х, вновь понадеяться на самотрансформацию имперского гиганта. На то, что российская реваншистская оппозиция вдруг уйдет почему-то в тень, на периферию политической жизни и угроза рассосется сама по себе. Но я бы считал в этом случае необходимым, чтобы западная публика совершенно точно представляла себе степень риска, связанного с таким решением, и осознанно на него согласилась. Другими словами, она должна уяснить, что так же, как и народ России, стоит перед выбором, который определит ее будущее. Чтобы эта непростая данность уложилась в общественном сознании, необходима широкая и свободная дискуссия. И открыться, по обстоятельствам, она должна была уже давно. Однако до сих пор, хотя яростный российский кризис уже задышал просвещенному Западу в затылок, нет сигнала к началу такого мозгового штурма. Почему? Чтоб не выбиваться из жанра, попытаюсь набросать ответ в лицах. 52 Я выбрал четыре ключевые фигуры среди экспертов, занимающихся Россией. По полному спектру: экономиста, политолога, историка и политического деятеля. Пусть читатель сам рассудит, нужна ли этим людям дискуссия о выборе России и тем более о выборе Запада. Заботы экономиста Хотя профессор Сакс и выглядит в свои неполные 40 лет мальчиком, он серьезный специалист в своей области – теории международных финансов. Питер Пассел даже назвал его "самым важным сейчас экономистом в мире"1, на плечах которого лежит самая сложная из всех сегодняшних задач: вытащить Россию из коммунистического омута, как вытащил он когда-то из фантастической (24000% в год) гиперинфляции Боливию. Никто из западных экономистов не ринулся так беззаветно и отчаянно, как он, в русские дела, и никого другого не ненавидит так страстно реваншистская оппозиция. Если б я даже больше ничего о нем не сказал, одно это служило бы ему высокой рекомендацией. Вундеркиндом, впрочем, м-р Сакс был уже в университете, сдав докторские экзамены еще до окончания колледжа. С 29 лет он постоянно преподает на одной из лучших кафедр в стране, в Гарварде. Разумеется, у него есть оппоненты. И не только в России, где в соответствующих кругах его объявляют если не дьяволом во плоти, то уж бесспорно – врагом и разрушителем страны. Не все разделяют его веру в универсальность моделей экономического изменения. Не всем импонируют его революционные замашки. К тому же Джеффри Сакс действительно революционер – причем, не только в воззрениях ("если вы посмотрите, как возникают реформы, [то увидите], что это происходит через быструю адаптацию иностранных моделей, а не через медленную эволюцию"2), но и по темпераменту. А это опасное сочетание. Чаще, однако, оппоненты упрекают его в том, что Ленин называл "экономическим кретинизмом", т. е. в недооценке политики в ходе революционного экономического изменения. Мои претензии к нему идут дальше. Я боюсь, что м-р Сакс проявляет большую близорукость в отношении реваншистской оппозиции. Может быть, и врут злые языки, утверждающие, что Россия для него – это всего лишь нечто вроде гигантской Боливии. Но что бесспорно – ни с чем, даже отдаленно похожим на российских "красно-коричневых", он там не встречался. И в Польше, к чьей реформе он тоже приложил руку, ничего подобного не было. Таким образом, непосредственный реформаторский опыт м-ра Сакса никогда не сталкивал его с людьми типа Шафаревича, а в теоретические построения, при всей их революционности, фактор этой всесжигающей ненависти к Западу вкупе с западными моделями экономического развития просто не вписывается. Это делает "самого важного экономиста в мире" естественным пленником веймарской политики. Передо мной статья м-ра Сакса в "Нью Рипаблик", опубликованная в последние дни 92-го под знаменательной рубрикой "Как спасти реформы Ельцина". Начинается она беспощадно критически по отношению к западной бюрократии: 53 "Несмотря на то, что столь многое на кону для Запада в успехе российских реформ, реальная западная помощь была ничтожна. Реформистские политики в России сильно пострадали от этого контраста между высокопарностью риторики и пустячностью реальной поддержки. Реформаторов обличали за доверие к Западу. Крайне правые требовали возвращения к изоляционизму, заявляя, что Запад показал себя ненадежным и враждебным усилиям России"3. Критика эта, бесспорно справедливая, могла бы быть и пожестче. Если бы м-р Сакс посмотрел на отношение Запада к России в более широком историческом контексте, "контраст", которым он возмущается, выглядел бы куда драматичней. Вспомним историю холодной войны. Затратив сумасшедшие деньги, чтобы победить в ней, западные политики почему-то не потрудились задуматься о том, что произойдет на следующий день после этой победы. Какими будут их конкретные шаги, когда советская военная империя распадется и на шее у них повиснут две дюжины стран с тяжелой авторитарной наследственностью, с тотально милитаризованной экономикой и с ядерным арсеналом, и со всем этим что-то придется делать. На риторическом уровне формулу нашли быстро: "содействовать проведению демократических и рыночных реформ". Но на уровне практическом, т. е. применительно к тому, как именно содействовать, все повисло в воздухе. Непонятно было даже, с чего начинать думать. Победа свалилась, как снег на голову. Образовался гигантский стратегический вакуум, который и заполнил м-р Сакс своей шоковой терапией. Ошибки имеют роковое свойство повторяться. Как страстно настаивал Запад на скорейшем начале российской экономической реформы! Но когда добился – сразу же обнаружилось, что у западных политиков не было никакого плана относительно ее поэтапного проведения. Что они будут предпринимать, когда шоковая терапия вызовет в стране взрыв реваншизма (а это было неизбежно), когда ее политическая структура начнет разваливаться (а это тоже было более чем вероятно), когда под угрозой окажется само существование новорожденной демократии? Не задумался никто. Напрашивается еретическая мысль, что западные политики вообще не верили в возможность победы – ни в холодной войне, ни в российской реформе. Почему и возник тот драматический "контраст", что так шокировал м-ра Сакса: так же, как победоносное окончание холодной войны, российская реформа застала Запад в полном дезабилье. В результате Россия плюхнулась в нее, не подготовившись, не создав, при помощи Запада, никакой защиты, способной, смягчив оглушающий эффект шоковой терапии, выдернуть тем самым ковер из-под ног реваншистов. Что случилось дальше, мы с вами знаем. За год цены подскочили на 2 тысячи процентов. За считанные недели многолетние сбережения граждан вылетели в трубу. Зарплаты, пенсии и стипендии отстали от этого фантастического скачка на много месяцев. Интеллигенция оказалась его первой жертвой. Она разорилась и раскололась. Население было дезориентировано. Бомба реваншизма взорвалась. Поистине, 92-й стал для России марсианским го54 дом. И если б не мудрость и легендарный стоицизм ее народа, если б не авторитет Ельцина, от демократии в России не осталось бы после него камня на камне. Джеффри Сакс, однако, вовсе не склонен всерьез объясняться с виновными в таком поведении Запада. Этот чудовищный "прокол" он относит всецело на счет бюрократической глупости, о которой и рассказывает читателю серию легендарных анекдотов. Что ж, они и впрямь были бы смешны, если бы последствия не были так трагичны. Ну, а кроме бюрократов? Были ведь еще на Западе и политики, и интеллектуалы, и эксперты, и средства массовой информации. И их точно так же застала врасплох российская реформа. А этого никакими анекдотами не объяснишь... Но не все еще потеряно, успокаивает читателей м-р Сакс. Нашли, в конце концов, эти тупые кретины международную организацию, взявшую на себя ответственность за судьбу российской демократии – Международный валютный фонд. Так что реформы будут спасены. Хотя, конечно же, с обычной для него революционной бескомпромиссностью он замечает, что МВФ "невероятно осторожная бюрократия, не способная к собственной инициативе, кроме как в случае, если она активно подхлестывается ведущими западными правительствами"4. Но разве в инертности МВФ – главная опасность? Она была и остается в том, что ключами от будущего России, всеми ударными силами в сложнейшей политической войне с реваншистской оппозицией доверено распоряжаться группе иностранных финансистов, понятия не имеющих ни о предстоящей войне, ни о реваншизме, ни вообще о политике. Это вопиющая профанация, ставящая под удар создание демократической цивилизации в России. Но м-р Сакс этого и не заметил. Несмотря даже на то, что прекрасно, оказывается, знал: движение к рынку вовсе не вызывает в стране такого мощного и организованного сопротивления, как движение к демократии! "Публика [в России] не только соглашается, но и на самом деле активно поддерживает движение к рыночной экономике"5. Я знаю, что Джеффри Сакс убежденный демократ и что, в отличие от многих западных интеллектуалов, он не колебался отстаивать свои убеждения в обстановке, приближенной к боевой,– в Москве. Я знаю и больше: он многократно развенчивал иллюзии своих российских коллег, очарованных преимуществами "авторитарного рынка" по китайскому или чилийскому образцу. Но, увы, даже сам тот зловещий факт, что ему приходилось убеждать российских демократов в неприемлемости недемократического пути к рыночной экономике, не открыл ему глаза. Он так и не понял, что работает в условиях жестокой психологической войны, которую российская демократия проигрывает на глазах. Нет у него по этому поводу никакой тревоги. И не предлагает он ничего, чтобы переломить ситуацию – только новые кредиты. Если они пойдут, если баланс между словом и делом будет, наконец, восстановлен, то нет сомнений, что рыночная экономика будет в России построена, надеется м-р Сакс. А демократия? Она приложится. Вырастет сама –как цветок на хорошо удобренной почве. Это звучит, конечно, очень помарксист 55 ски и вполне неожиданно для такого либерального революционера, как Джеффри Сакс. Ясно, что никаких дискуссий по поводу исторического выбора, стоящего перед Западом, такой взгляд не предполагает в принципе. Как эксперт по России, Питер Реддавей часто выступает в телевизионных шоу. Не со всеми суждениями этого сухощавого, подтянутого человека, профессора политических наук в университете Джорджа Вашингтона, можно согласиться, но обычно исполнены они здравого смысла и осторожной, может быть даже слишком осторожной, сдержанности. Тем, наверное, неожиданней для читателя был шквал панических статей, который м-р Реддавей внезапно обрушил на него в начале 1993-го – и в "Нью-Йорк Тайме" ("Россия распадается"), и в "НьюЙорк Ревю оф Букс" ("Россия на краю?"), и даже в лондонском "Индепендент". Дошли эти взволнованные тексты и до России – в программах "Голоса Америки" и "Свободы". Тревоги политолога Что произошло? Мы знаем, что почти год, с декабря 1992-го по октябрь 93-го, Россия билась в тисках жестокого конституционного кризиса. Конфронтация президента и парламента шла по нарастающей. Накалом этих сенсационных событий был спровоцирован настоящий взрыв публикаций на русскую тему в американской прессе. Питер Реддавей ближе всех принял к сердцу этот затянувшийся кризис. Для него он знаменовал конец реформ, распад России и предвещал еще более ужасные беды, ее ожидающие. М-р Реддавей считает, что прибегнув к экономической шоковой терапии (ЭШТ) и вообще приняв решение о немедленном переходе России к рынку, "Ельцин допустил фатальную ошибку максимализма", за которую был наказан утратой народного доверия6. Нельзя было так спешить. По расчетам м-ра Реддавея, "советизированной политической культуре русского народа... нужно от десяти до пятнадцати лет, чтобы быть готовой для ЭШТ"7. Фатальные ошибки, по определению, непоправимы. С "политической культурой русского народа", как понимает ее м-р Реддавей, шутки плохи. Нарушил ее каноны – плати. Да как! "Будущее поэтому сулит череду слабых правительств, постепенно утрачивающих контроль над регионами. Это, однако, может легко измениться, если какое-нибудь из них попробует установить диктатуру. В этом случае страна развалится, как в 1918-1921 гг., и последует брутальная гражданская война"8. Эти кошмарные прогнозы, проистекающие из "ошибки" Ельцина, неожиданно усаживают м-ра Реддавея в одну лодку с российским парламентом. Конечно, это ему не по душе. Как положено американскому либералу, он, естественно, этот "коммунистический" парламент презирает. И тем не менее, не может, представьте, отказать ему в том, что он "отражает мнения, широко распространенные в народе"9. 56 Гражданская война – не самое страшное в пророчествах политолога. Россию ожидает и кое-что похуже. "Вероятнее всего соберет расчлененную страну мощное движение с экстремистской идеологией. Такое движение, в форме большевизма, собрало большую часть России в 1921 г. В 1995-м или 1996-м исполнить эту функцию сможет экстремистский национализм. Если это случится, не только антизападничество, но и "этнические чистки" в сербском стиле, которые так нравятся крайним правым в России, будут, вероятно, на повестке дня"10. Поистине страшная перспектива! Не знаю, право, что приключилось с м-ром Реддавеем. Еще в 1990-м на ответственной конференции в Вашингтоне, в которой мы оба участвовали, он крайне скептически отнесся к моему выдержанному в куда более спокойных тонах докладу об угрозе того, что он сейчас называет "экстремистским национализмом". Тогда он говорил, что я преувеличиваю. Теперь эту угрозу он возводит в ранг апокалиптической. И ничего нельзя уже поделать. Поздно. Остается лишь с ужасом наблюдать за агонией великой страны. Я не помню, чтобы кто-нибудь требовал доказательств от библейских пророков. Но поскольку живем мы все-таки на исходе второго христианского тысячелетия, потребность в элементарной проверке возникает. К сожалению, м-р Реддавей не сообщает, на какие исследования "политической культуры русского народа" опирается он, когда утверждает, что с шоковой терапией или вообще с рынком она станет совместима именно через десять–пятнадцать лет. Как проверить такое безапелляционное утверждение, если нет никаких инструментов или процедур для измерения политической культуры и тем более ее соответствия рынку? Любая приведенная в таком контексте цифра будет неизбежно выглядеть взятой с потолка: три года, пять лет или, наоборот, тридцать–пятьдесят. Но это так, мелочи. Гораздо существеннее другой вопрос: совершил ли Ельцин ошибку, объявив о рыночной реформе в 1991 г.? Или он следовал логике ситуации, в которой оказался той роковой осенью? И даже еще определеннее: был ли в тот момент у президента России выбор? "Фатальность" ошибки Ельцина м-р Реддавей видит в том, что он прибавил к двум, "уже начинающимся революциям, политической и социальной", третью, экономическую, руководствуясь "нереалистичной целью за пару лет трансформировать глубоко укорененную социалистическую экономику в капиталистическую"11. Можно спорить с тем, как сформулирована эта приписываемая Ельцину цель, но мысль ясна. Не ясно только, как представить себе социальную революцию, т. е. коренное изменение отношений собственности (которое м-р Реддавей одобряет) без приватизации государственной собственности, т. е. революции экономической (которую он не одобряет). И как, далее, представить себе приватизацию без одномоментного устранения произвольной советской системы ценообразования, т. е. без шоковой терапии. По каким ценам, в самом деле, стали бы вы продавать частным владельцам государственные предприятия? По административным? Понятно, что осенью 1991-го без шоковой терапии было не обойтись, В чем же ошибка? 57 Сказав "а", т. е. приняв социальную революцию, Ельцин обязан был сказать "б", т. е. принять революцию экономическую. Ведь он, в отличие от м-ра Реддавея, несет ответственность за судьбу великой державы. И если американский академик (в статьях) может позволить себе роскошь пренебречь элементарной логикой, то президент (в реальной стране) позволить себе этого не может. Другое дело, что приватизация вполне способна затянуться – в зависимости от развития политических событий – и на пять, и на десять, и даже на пятнадцать лет. Но медлить с ее началом в условиях уже происходящей социально-политической революции – вот что было бы фатальной ошибкой! Плохо, конечно, что шоковой терапии подверглась страна, совершенно к ней не подготовленная, без всяких обезболивающих средств. Но ставить это в вину Ельцину? Даже не склонный переоценивать роль политики Джеффри Сакс знает, что ответственность лежит на западной бюрократии. Это она поставила помощь России в зависимость от проведения реформы, не удосужившись просчитать последствия. Это она имитировала помощь даже после того, как реформа началась. Разве мог Ельцин, свято, как все тогда в России, веривший в легендарную эффективность Запада, ожидать от него такого подвоха? Разве мог он усомниться в честном слове своих новых партнеров – после того, как честно сдержал свое? Чудо, смысл которого не оценил м-р Реддавей, заключалось в том, что даже после "марсианского" 92-го русский народ вопреки его предсказаниям не отказал Ельцину в доверии (что и продемонстрировал апрельский референдум 93-го). Но суровый критик бросает в Ельцина еще один камень. Он посмел начать реформы, не дождавшись достижения национального консенсуса по поводу будущего России. Правильно. Но стоило бы задуматься: возможен ли в принципе консенсус в трансформирующейся имперской державе, и уж тем более – по поводу демократического будущего? Чем могли кончиться любые попытки реформаторов найти общий язык со своими непримиримыми врагами, не желающими слышать ни о чем, кроме реставрации имперского авторитаризма? Только одним: никакие реформы в России вообще никогда бы не состоялись. М-р Реддавей и сам мог бы об этом догадаться. Замечает же он, что "политическая культура Польши... сильно отличается от русской"12. Но он нигде не сообщает читателю, что разница состоит именно в отсутствии в Польше реваншистской имперской оппозиции. Вновь убедительное на первый взгляд обвинение повисает в воздухе. Ельцин следовал живой реальности вместо того, чтобы подчинить свои действия старым советологическим клише. Вот, в сущности, к чему сводятся все претензии. Стоило ли ради этого "открытия" публиковать серию панических текстов, сея чувство беспомощности и безысходности не только среди западной публики, но и в рядах российских реформаторов – совсем другой вопрос. Читатель едва ли удивится после этого, что ровно никаких политических рекомендаций ни Западу, ни Москве тексты м-ра Реддавея не содержат. Как язвительно заметил его непримиримый оппонент, из58 вестный историк России Мартин Мэлия, "какая политика из всего этого следует, не указано, но предположительно это нигилистическое предоставление России ее собственной судьбе"13, делающее бессмысленным – добавлю от себя – любые дискуссии. А теперь обратимся к еще более давним временам, где-то на рубеже 80-х и 90-х годов, и к некоторой суете, случившейся после того, как в "НьюЙорк Тайме" появилась анонимная статья о русской политике США, подписанная буквой "Z". Содержание ее было достаточно тривиально для того периода, когда умы западной интеллигенции были сосредоточены не на том, как укрепить позиции российской демократии в стремительно развивающемся в Москве кризисе власти, но – помогать или не помогать Горбачеву. М-р "Z" полагал, что помогать не надо. Как коммунист, считал он, Горбачев не способен развязать в Москве антикоммунистическую революцию, которая в статье почему-то отождествлялась с торжеством демократии. Правда, эта позиция полностью совпадала со взглядами такого, например, убежденного ненавистника Америки и демократии и при этом яростного антикоммуниста, как Игорь Шафаревич. Впрочем, взбудоражили публику вовсе не идеи неизвестного автора. Аноним живо напомнил знаменитую историю со статьей Джорджа Кеннана в "Форейн Афферс" в 1947 г., со столь же таинственной подписью – "X". Безоблачный оптимизм историка После непродолжительного журналистского поиска инкогнито было раскрыто. Мистером "Z" оказался Мартин Мэлия, профессор русской истории в Беркли. Проработав некоторое время на одной кафедре с мром Мэлия, могу засвидетельствовать, что эта маленькая интрига была вполне в его духе. В ней полностью проявились характер и убеждения этого человека, насколько я их постиг. И темперамент, и амбиция непосредственно выйти на политическую арену (присущая, впрочем, многим историкам), и непреклонный антикоммунизм. Коллеги даже уверяли меня, что Мартин Мэлия состоит в каком-то испанском католическом ордене, славящемся крайне правыми взглядами. Темперамент и амбиции профессора были полностью удовлетворены. Он оказался в первых рядах политических обозревателей по русским делам. А вдобавок и антикоммунизм в России победил. Видимо, все это, вместе взятое, и сделало м-ра Мэлия безоблачным оптимистом, который, естественно, просто не мог не возразить впавшему в панику м-ру Реддавею. Написанную по горячим следам беспощадную и язвительную статью "Нью Рипаблик" напечатала под резким заголовком "Апокалипсиса нет", да еще и присовокупила на обложке – "И почему Ельцин преуспеет". На чем основан оптимизм м-ра Мэлия? Отчасти – на неприятии традиционного советологического представления о русской политической культуре как сервильной и деспотической. Этот свежий культурологический ревизионизм можно было бы радостно приветствовать, не будь исследователь так робок и непоследователен. Например, ре59 формистские либеральные тенденции в русской культуре он почему-то обнаруживает впервые лишь в середине прошлого века, хотя на самом деле европейский импульс реформы явственно слышен в России с самого начала ее государственного существования. Порою случалось ей даже идти в авангарде европейского политического прогресса14. Странно для историка России таких вещей не знать. Другое дело, что история российских реформ вовсе не располагает к безоблачному оптимизму. Проблема с ними в том, что все они без исключения, вплоть до самых великих и драматических, неизменно заканчивались оглушительными поражениями. Даже та самая реформа 1855 г., с которой м-р Мэлия ведет счет, сменилась в 1881 г. свирепой контрреформой. И так было, увы, всегда. Как тень, сопровождали контрреформы каждое движение России к либерализации. И чем радикальней было это движение, тем агрессивнее – и длительнее – контрреформы. Став в феврале 1917 г. демократической республикой, Россия обрекла три поколения на жесточайший автократический режим. Одну из причин этой трагической закономерности, глубоко заложенную в русской политической культуре, называет и сам м-р Мэлия. Как бы плохо людям в России ни жилось, они "все-таки получали некоторое утешение от того, что были гражданами великого государства"15. Вот и теперь – конец презираемого старого режима переживается, несмотря ни на что, "как национальное унижение, обострившееся из-за новой зависимости России от Запада"16. Но ведь именно этим, если говорить о главном, и отличается Россия от Венгрии или Польши, не говоря уже о Боливии. Именно в этом массовом чувстве национального унижения и черпает свою силу реваншистская оппозиция. Именно это непривычное, а для многих непереносимое ощущение "новой зависимости от Запада" она и эксплуатирует. Не сомневаюсь, что эти жестокие сюжеты хорошо знакомы профессору Мэлия. Но он предпочитает не касаться того, что может ослабить звучание главного для него тезиса – что "Ельцин преуспеет". Всю сложнейшую и чрезвычайно тяжелую тему он закрывает мажорной констатацией: несмотря "на громадность потери в силе и престиже и очень реальную проблему русских, оказавшихся "за границей", реакция была мягкой – по сравнению с реакцией во Франции после потери Алжира или с американской травмой от "потери" Китая"17. Так ли? Да, на этапе шоковой терапии российской реваншистской оппозиции действительно не удалось спровоцировать общенациональный бунт, и ее "марш на Москву" провалился. Но разве аналогичное поражение немецкой реваншистской оппозиции в 1923 г., когда провалился ее "марш на Берлин", свидетельствовало о силе веймарской демократии? Разве доказывало оно, что тогдашний президент Германии Фридрих Эберт непременно "преуспеет"? Впрочем, в анализе политических тенденций, прямо или опосредованно последовавших за пережитым страною шоком, можно обойтись и без исторических параллелей. Достаточно просто суммировать разнородные явления, чтобы возникла напряженная, мало располагающая к розовому оптимизму картина. 60 Резко ослабли партии демократической ориентации – демократия утратила позиции решающей политической силы в стране. В оппозицию президенту перешла группа авторитетных в кругах либеральной интеллигенции демократов. Возник и еще более тревожный феномен: появились "перебежчики" из рядов демократов в реваншистский лагерь, многократно укрепившие его интеллектуальный потенциал. Парламент практически подчинился реваншистской оппозиции – симптом, особенно опасный на фоне раскола армии. В кругах, близких к президенту и к власти, сформировалось влиятельное течение "державников", не то чтобы враждебных демократии, но отводящих ей второплановую роль по сравнению с силой и престижем государства. Реваншистская оппозиция не только количественно выросла. Она укрепилась структурно, глубоко перегруппировала силы и переосмыслила свою политическую стратегию. Следовательно, не только исторический опыт, но и ход политических процессов в сегоднейшей России не позволяют оценивать перспективы либерализации в эпоху Ельцина, и уж тем более после Ельцина, с безоглядным, нерассуждающим оптимизмом. Что же остается человеку, решившему упорно придерживаться именно этого амплуа? Правильно, экономика. Остается заявить, что "превыше всего успех демократии зависит от экономики и успеха шоковой терапии"18. Вот почему, наверное, заключительный аккорд статьи Мартина Мэлия звучит вовсе не как вердикт ученого-историка, но как рапорт "узкого" экономиста: "Общество оказалось монетаризованным, реальные цены – не административные директивы – теперь норма. Хотя большая часть имущества страны все еще контролируется государством, приватизация этого сектора набирает темпы, и новый негосударственный сектор быстро развивается рядом с ним. Все эти тенденции уже невозможно остановить, только замедлить"19. Джеффри Сакс, я думаю, написал бы такой рапорт лучше. Осторожнее, с более основательной аргументацией. Но и он, как мы уже знаем, все равно обошел бы главные вопросы, для будущего – ключевые. Каковы шансы демократии в постельцинской России? И если шансы эти на глазах убывают, не пришла ли пора обсудить, что делать в такой ситуации Западу? Збигнев Бжезинский в представлении не нуждается. Он служил советником по национальной безопасности президента Картера, Соображения отставного государствен ного мужа преподавал в крупнейших университетах, опубликовал много книг по международным отношениям, Восточной Европе, советско-американскому конфликту. Короче, как рекомендовал его Ричард Никсон, он "один из самых выдающихся экспертов по отношениям Востока и Запада". Как эксперт по делам российским, однако, он всегда меня настораживал. Надеюсь, что сумею показать – почему. Начать лучше всего с недавних публикаций Бжезинского, поража61 ющих тем, что различие между антизападной оппозицией и прозападным режимом размывается под его пером до степени, когда отличить их друг от друга становится практически невозможно. Что за притча? Однако у этого странного факта есть объяснение. Начало перестройки в СССР м-р Бжезинский встретил, мягко выражаясь, без особой приязни, приурочив к этому моменту выход в свет своего нового руководства для холодной войны будущего, которое он назвал "План игры". Суть этой игры, ее центральная идея заключалась в том, что примирение в советско-американском соперничестве в предвидимом будущем исключено: "оно будет продолжаться еще много десятилетий"20. И хотя опубликован был "План игры" в 1986-м, т.е. на втором году горбачевского правления, даже мимоходом не упоминалось в нем о перспективах демократической трансформации России. Даже слабого намека на нее не было, даже робкого предчувствия. И больше того. Следующая книга м-ра Бжезинского, "Большой провал", вышла еще через 3 года, в 1989-м, когда и самые яростные адепты холодной войны начали менять тон. Но и в этом сочинении об успехе плюрализма в России все еще говорится как о наименее вероятном из четырех возможных исходов перестройки. Скорее всего должен был сбыться самый мрачный из этих прогнозов: затяжной кризис и в конечном счете – возвращение к стагнации21. При этом имелась в виду вовсе не только советская "империя зла", шедшая к неминуемому развалу. Именитый автор недвусмысленно говорил о России, о "великорусской империи – переименованной в эту историческую эпоху в Союз Советских Социалистических Республик"22, о "борьбе между Россией и Америкой"23, о "великорусских геополитических целях"24, по самой своей природе якобы несовместимых с американскими. Но почему? Чем так уж не угодила Россия м-ру Бжезинскому, что он отказал ей даже в гипотетическом шансе на демократическое преображение? И почему так категорично отвергал он самую возможность хотя бы потепления в российско-американских отношениях, которое такая трансформация неизбежно должна была за собой повлечь? Дважды так широковещательно высказаться невпопад – чересчур и для менее выдающегося эксперта. Однако предсказания не были сделаны наобум: за ними стояла теория. Почтенная (хотя и вполне тривиальная) геополитическая догма, согласно которой современный русско-американский конфликт является "наследником старинного, почти традиционного и безусловно геополитического противостояния между великими океанскими державами и доминирующими государствами суши"25. Это соперничество, в котором Америка, следуя той же догме, выступает преемницей Великобритании, а Россия – нацистской Германии, есть лишь "современная фаза вековой борьбы за контроль над самым активным в мире континентом [Евразией] – борьбы, которая бушует со времени средиземноморской Римской империи"26. Знает ли, интересно, м-р Бжезинский, что за океаном у него есть двойник? Что геополитические выкладки русского фашиста Александра Дугина, признанного идеолога одной из самых влиятельных групп непримиримой оппозиции ("евразийцев"), почти полностью совпада62 ют с его собственными? Единственное отличие в том, что Дугин в поисках точки отсчета русско-американского "исторического соперничества" уходит еще дальше в глубь веков. Для него Россия законно наследует древнему Риму, тогда как в Америке заново воплощается древний Карфаген. Нетрудно догадаться, куда гнет Дугин: новый Рим – Третий Рим, Москва – предназначен разрушить новый Карфаген так же, как это сделал некогда его славный предшественник. Логика рассуждений, однако, совершенно идентична в обоих случаях – логика хорошо известной игры с нулевой суммой, где выигрыш одной стороны непременно означает проигрыш другой. И поскольку, по словам м-ра Бжезинского, "пришествие ядерного века умерило страсти в этой борьбе, но усилило ее устойчивую, историческую природу"27,– ничто не остановит ее, покуда один из двух врагов не будет поставлен на колени. Правда, м-р Бжезинский выглядит умереннее своего заокеанского двойника. Он не добивается полного уничтожения "исторического соперника": "Поскольку в ядерном веке победа в традиционном смысле – анахронизм и поскольку общее примирение нереалистично, Америка должна преследовать цель исторически одолеть Москву"28. Но что значит такая тактическая уступка по сравнению с грандиозной и по сути манихейской идеей вечного противостояния "океана и суши", навсегда, как подчеркивает сам пророк, исключающего возможность "общего примирения", не говоря уже о партнерстве с демократической Россией. Впрочем, какая демократическая Россия? Откуда? Не допускает таких вольностей железная, тупая догма. В этой геополитической вселенной Россия до скончания веков обречена оставаться полюсом, противоположным Америке,– полюсом зла. Имеет ли эта теория хоть какую-нибудь прогностическую ценность? Можно ли, другими словами, предсказать, опираясь на нее, будущее русско-американских отношений? М-р Бжезинский попытался. В "Плане игры" он предложил целых двенадцать сценариев этого будущего. Многие из них до такой степени экзотичны, что и возражений серьезных не подберешь. Возьмем хоть сценарий No 6: "Возникновение четвертого центрального стратегического фронта на РиоГранде"29. Или No 8: "Конвенциональная война на третьем центральном стратегическом фронте. Соединенные Штаты терпят поражение в Персидском заливе"30. Один из краткосрочных сценариев предусматривает "продолжение массированного наращивания советских наступательных и оборонительных стратегических систем, которое может драматически изменить баланс в ущерб Соединенным Штатам к середине 1990-х"31... Одним словом, предусмотрено в планах игры все, мыслимое и немыслимое, кроме одного. Кроме того, что на самом деле случилось. Увы, решающие события произошли очень далеко от Персидского залива, не говоря уже о Рио-Гранде. Они свершились там, где геополитические концепции м-ра Бжезинского никакой почвы для них не предусматривали – в Москве. "Империя зла" приказала долго жить. В России восторжествовали демократические силы. В Кремле возник слабый, но прото-демократический и на удивление проамериканский режим. И на РиоГранде все было спокойно, и с Персидским заливом 63 у м-ра Бжезинского накладочка вышла... Мир оказался перед совершенно новой, ни одним из двенадцати высокоумных сценариев не охваченной ситуацией. Умерим, однако, свой сарказм. Перед нами – всего лишь – геополитик, профессионально занимающийся корреляцией сил между государствами, а вовсе не трансформациями внутри этих государств. О широте взглядов это, конечно, не говорит, но геополитика как таковая имела право не догадываться о потенциале российской демократической оппозиции в советские времена, как и теперь, впрочем, имеет право мало интересоваться потенциалом реваншистской оппозиции в России сегодняшней. Не обязана она рассматривать внутренние антагонизмы в политике и общественном мнении. Не за то ей, как говорят в народе, деньги платят, Просчет м-ра Бжезинского состоит, следовательно, лишь в том, что он не учел эту естественную ограниченность своей науки. Удивительно, согласитесь, для эксперта с такой всемирной репутацией. Но что еще удивительнее – публично оскандалившись, наш герой, как свидетельствует его уверенная статья в "Форейн Афферс" уже в 1994-м, продолжает баловаться прогнозами, по-прежнему строя их на своих излюбленных концепциях! Поневоле вспоминается старый еврейский анекдот, который лучше всего объяснит нам, что происходит. Вдова жалуется ребе, что ее сын не умеет курить, пить водку и гулять с девушками. – Так это же очень хорошо. Вы, наверное, самая счастливая мать! – Ребе, вы меня не поняли. Он ничего этого не умеет. Но он все это делает! Шутки в сторону, впрочем: м-р Бжезинский не только теоретизирует – он дает четкие рекомендации американскому правительству, и имя его придает каждому предложению немалый вес. Естественно, политика этого правительства, которая "может быть суммирована следующим образом: цель сдерживания советской экспансии заменена партнерством с демократической Россией"32, этому эксперту не нравится. Он настойчиво советует вернуться к прежней политике, дав ей новое имя – "геополитический плюрализм"33. Суть этого туманного термина проста: сдерживание новой русской экспансии, ориентированной, как предполагается, на "возрождение империи"34. "Хорошая доза жесткой геополитики будет намного полезней в создании достойной преемницы для исторически преуспевшей стратегии сдерживания"35. Как видим, именно за пренебрежение геополитикой и готовность партнерствовать с демократической Россией и сердится м-р Бжезинский на правительство: "Сегодняшняя стратегия Соединенных Штатов исходит из неверных предпосылок, сфокусирована на ошибочной стратегической цели и может привести к опасным геополитическим последствиям"36. Но почему "ошибочная", почему "опасные"? Оказывается, перспективы "стабильной демократии в России никак нельзя назвать многообещающими"37. Дело в том, что "возникающий капиталистический класс полностью паразитичен"38; "склонность президента Ельцина к авторитаризму преобразовала новую конституцию демократической России в документ, который может с 64 легкостью быть использован для оправдания произвольного личного правления"39; "имперский импульс остается сильным и даже усиливается"40; "особенно тревожна растущая самоуверенность военных, пытающихся сохранить или возродить контроль над старой русской империей"41. В результате – "если сегодняшние цели российской политики и не могут трактоваться как открыто империалистические, они по меньшей мере прото-империалистические"42. В доказательство м-р Бжезинский цитирует "президента Казахстана Нурсултана Назарбаева, который публично заявил – словами, почти рассчитанными на то, чтобы разъярить русских,– что любые разговоры о защите русских, проживающих в Казахстане, напоминают времена Гитлера, который тоже начинал с вопроса о защите судетских немцев"43. Второе возражение м-ра Бжезинского против "политики партнерства" имеет в виду некий "грандиозный план" русского экспансионизма, угрожающий не только новым независимым государствам в постсоветском пространстве, но и Центральной Европе и самому даже ЕвроАтлантическому союзу. Последствия могут быть катастрофическими для Америки. В особенности, если российская "система безопасности будет простираться (как гласит лозунг) от Ванкувера до Владивостока, размывая таким образом Евро-Атлантический союз и позволяя в то же время России стать региональным гегемоном и сильнейшей державой в Евразии"44. Есть, в самом деле, над чем призадуматься бедным американцам! Правда, м-р Бжезинский ничем этого своего утверждения не обосновывает – ни цитатами, ни примерами, ни вообще чем бы то ни было вещественным. Он даже не сообщает читателю, чей именно этот "лозунг" и этот "грандиозный план". Единственный аргумент – это нежелание России видеть своих бывших союзников членами НАТО, а себя исключенной и изолированной. Но ведь при наличии могущественного военного союза под самым боком, на своих бывших западных границах, такое нежелание естественно. Как отнесся бы м-р Бжезинский к тому, чтобы, скажем, Мексика, Куба, Канада и страны Центральной Америки объединились в военном союзе, а США были бы из него исключены? Но если человек не ссылается ни на какие источники, это вовсе не значит, что он ими не пользуется. И поскольку никто в сегодняшней Москве не рассуждает об империи от Ванкувера до Владивостока, кроме русских фашистов, не трудно эти источники распознать. Да, именно на экспансионистских планах Дугина и Жириновского строит уважаемый аналитик свои стратегические выводы. Но только приписывает он эти планы – ельцинскому режиму. Странная, согласитесь, ошибка, даже для геополитика. Как выглядел бы в Америке тот, кто захотел бы, скажем, приписать президенту Картеру планы и лозунги американского фашиста Линдона Ляруша? Идеи экономической и оборонной интеграции постсоветского пространства действительно носятся в воздухе во всех столицах новых независимых государств. Есть, однако, два принципиально различных подхода к этой проблеме. "Евразийский союз", предлагаемый Назарбаевым, предполагает свободную конфедерацию суверенных государств – по модели Европейского союза. Уж если м-р Бжезинский хвалит президента Казах 65 стана за независимую позицию, то об этих его проектах он просто не может не знать. Второй подход, проповедуемый Дугиным, делает ставку на насильственное "собирание империи", на попрание суверенитета новых государств. Сблизить эти два подхода невозможно. Перепутать тоже. Именно на этом замешано яростное противостояние ельцинского режима и его имперских оппонентов на всех фронтах. В самом деле, мирного решения этот конфликт не имеет. Неужели же м-р Бжезинский этого не знает? Но почему же тогда, игнорируя все различия, он смешивает оба подхода в один и предлагает своему правительству "сдерживать" не реваншистскую оппозицию, а ельцинский режим? Представляю, как приятно были изумлены русские фашисты, получив столь неожиданную поддержку! Не случайно ведь один из лидеров русского имперского реванша в разговоре со мной признался, что если бы в Америке уже не было "Плана игры" Бжезинского, им пришлось бы его выдумать. И ведь точно, для этой публики изоляция России, подразумеваемая концепцией "геополитического плюрализма",– все равно, что выигрыш миллиона по трамвайному билету. На этом примере отчетливо видно, как непонимание веймарской природы нынешней российской ситуации дезориентирует даже бесспорно сильные и изощренные умы. Я ведь не спорю с м-ром Бжезинским просто ради того, чтобы спорить. Напротив: считаю, что в изначальных своих посылках он безусловно прав. Сегодняшняя политика США в отношении России нравится мне, как знает читатель, ничуть не больше, чем ему. Я готов подписаться под его точной формулой: "Россия может быть либо империей, либо демократией. Быть и тем и другим она не может"45. Растущая самоуверенность российских военных и меня тревожит точно так же, как и его. Но различия между нами не только в том, что я вижу всю несовместимость Ельцина с Дугиным, а он – нет, он уверен, что у геополитики есть ответы на все вопросы российско-американских отношений, а я так не считаю. Он проходит мимо психологической войны, не берет в расчет гибельную националистическую "радиацию", которая уже привела в Москве к опасному отступлению демократии на всех направлениях. Порой мне кажется, что он вообще не подозревает об их существовании, хотя этот веймарский феномен наверняка окажется решающим для судеб второй ядерной сверхдержавы и всего мира. Имперский реванш, о котором предупреждает м-р Бжезинский, будет абсолютно реален в пост-ельцинской России. Но пока – пока ассоциировать его с послеавгустовским режимом, который, при всех своих грехах, остается покуда единственной силой, способной противостоять ему в сегодняшней Москве, не только логически нелепо, но и политически гибельно. Антирусская позиция – решись американское правительство последовать этому авторитетному совету – неизбежно нанесет сокрушительный удар по всем либеральным, антиимперским силам в Москве. Она подтвердит, по сути, что ненавистники Запада были правы с самого начала. Прозападные симпатии населения – главная наша надежда – будут полностью развеяны. 66 И что же можно будет противопоставить грозным силам имперского реванша? Уж не картонный ли геополитический барьер, который м-р Бжезинский предлагает воздвигнуть в бывших советских провинциях? Но ведь полная неспособность такого барьера сдержать экспансию России была уже доказана экспериментально после 1917-го. "Геополитический плюрализм" тогдашнего образца блистательно провалился во времена Ленина и Троцкого. Так почему он должен оказаться более состоятельным во времена Жириновского и Дугина – в случае, если им будет позволено овладеть Кремлем? Я далек от мысли, что взгляды, которые я кратко здесь изложил, исчерпывают всю палитру мнений западных экономистов, политологов, историков и практических политиков, занимающихся Россией. Многие захотят отмежеваться от них – и с полным правом. Однако, вовсе не факт, что при этом они готовы будут согласиться со мной. Большинство американских экспертов проявляют поразительное равнодушие к опасному ослаблению демократических сил в России, не связывают с ним мыслей об историческом выборе Запада и потому не испытывают никакой потребности включаться ни в какие серьезные дискуссии, не говоря уж о более конкретных шагах. Диалог глухих Причины могут не совпадать. Одним российская демократия представляется не более чем функцией, производным от рыночной реформы и западных кредитов. Другие просто не верят в ее перспективы. Но едины все в одном – имперский реванш в России не существует для них в качестве особого, самостоятельного фигуранта на политической сцене. Никто не знает его аргументов, не понимает его языка, не говоря уже о природе его влияния на страну. И, главное, никто не хочет знать. Ну давайте попробуем смоделировать диалог, скажем, Мартина Мэлия с Сергеем Кургиняном. Мэлия радостно констатирует: общество оказалось монетаризованным, реформы идут вперед, и эти процессы уже неостановимы. А Кургинян в ответ только что кулаками не машет: для него происходящее не реформы, а война против России, а успех реформ – не победа, а деструкция, дезинтеграция и регресс, ведущий к национальной катастрофе. И что же Мэлия? Объясняет, почему Кургинян не прав? Доказывает, что в планы Запада вовсе не входит постепенное превращение России в "Верхнюю Вольту без ядерных ракет"? Ничуть. Мэлия просто не подозревает об этих аргументах. Понятия не имеет, какой ужас, какое отчаяние, какая боль за ними стоят. И как заразительны эти чувства. Нет, это даже не извечный российский диалог изоляционистов и западников. Там стороны, по крайней мере, вслушивались в аргументы друг друга – хотя бы затем, чтобы точнее ответить. Тут западники вообще не слышат голоса противной стороны, просто поют, как тетерева на току,– о кредитах, о приватизации, об успехах и неудачах шоковой терапии... Одни говорят о "войне миров", о сознательном "разрушении России", столкнувшейся с обреченной, "тупиковой" цивилизацией при67 рожденных убийц, о неотвратимой угрозе того самого иностранного ига, которое не сумел навязать Гитлер. И что отвечают им другие? Что общество монетаризовано? Что нужны западные кредиты? Или что надо было подождать с шоковой терапией еще лет десять–пятнадцать? Изобретают новую "политику сдерживания" России? Просто руки опускаются. Диалог глухих! Люди, принимающие решения на Западе, вовсе не обязаны верить мне на слово. Слава Богу, Россия пока что свободная страна. И силу имперского реванша, и его влияние на массы, на армию и политические элиты, и нарастание – в результате этого влияния – антизападных, в особенности антиамериканских настроений в стране вполне возможно измерить по данным опросов. Почему бы, в самом деле, не организовать в России соответствующую всем западным стандартам социологическую службу? И следить за динамикой этих настроений, улавливать их истоки. Прервать диалог глухих! Наладить своего рода обратную связь с публикой России и каждую неделю получать полную информацию, как отразилось в ее общественном мнении любое действие – или бездействие – Запада. Само уже отсутствие такой социологической службы вполне, мне кажется, красноречиво говорит о том, как варварски распоряжается он, то есть Запад, тем единственныым реальным капиталом, который есть у него сегодня в России, – капиталом моральным, капиталом прозападных симпатий ее народа. В конце концов, все благодеяния, о которых хлопочут Джеффри Сакс и Мартин Мэлия,– кредиты, помощь в финансовой стабилизации, технологии – все может быть в один прекрасный день повернуто против благодетелей. И только моральный капитал – никогда. Как же можно позволить себе не интересоваться тем, в каком он состоянии, растет или оскудевает, и если верно последнее, то почему? Но просто регистрировать еженедельное падение акций на рынке российского общественного мнения – этого, конечно, мало. Нужно еще научиться противодействовать этому падению, противопоставить идеологам реваншизма свои аргументы и свои объяснения. И нужен для этого совершенно другой инструмент. Назовем его условно "службой диалога". Диалога с российской интеллигенцией и с массами, расколотыми, растерянными, дезориентированными марсианским 92-м, индифферентностью Запада и реваншистской пропагандой. Ни один поступок Запада в отношении России не должен остаться необъясненным в процессе этого диалога. Беспардонная ложь, распространяемая реваншистами ("Верхняя Вольта без ядерных ракет"), должна быть нейтрализована убедительными картинами великого европейского будущего демократической России. Все мифические "заговоры" и "войны против России" должны быть беспристрастно расследованы ведущими интеллектуалами и политиками Запада – только так может быть развеяна горечь, накопившаяся в ходе диалога глухих. Люди должны понимать, куда они идут и что их ждет, какие жертвы от них еще потребуются и какое будущее строят они для своих детей. И об Америке им тоже надо знать больше – и глубже – нежели преподносит им массовая продукция Голливуда. (Скажем, "12 рас68 серженных мужчин" несопоставимо предпочтительней в этом смысле очередного фильма ужасов). Но я, кажется, увлекся. Откуда, на самом деле, возьмется социологическая служба и тем более "служба диалога", если догмы веймарской политики продолжают царить и русский кризис по-прежнему сводится к новым кредитам и шоковой терапии? А с другой стороны – откуда взяться переменам, если у людей, единственно способных их стимулировать, нет даже желания собраться вместе и обсудить происходящее? Единственная надежда, моя во всяком случае,– на то, что за пределами этого круга есть достаточно талантливых, серьезных и мужественных потенциальных еретиков, способных оценить опасность веймарской политики и бросить вызов ее догмам. И союзников я сегодня ищу – среди них. Глава четвертая Гадкий утенок Я упрекаю западных экспертов, а читатель может обидеться – за российских. Разве нет в России своих моральных и научных авторитетов? Нет сильной либеральной интеллигенции, нет свободной прессы? Вблизи виднее, как наращивает мускулы имперский реванш, меньше вероятность ошибок. Так почему же в поисках союзников я так мало смотрю в сторону России? Пришло время объясниться. Хотя бы потому, что решающие схватки с силами имперского реванша еще предстоят российской демократии. До сих пор были цветочки. Ягодки впереди. Если по веймарскому календарю августовское противостояние в Москве 1991 г. было эквивалентно Капповскому путчу в Берлине в марте 1920-го, то кровавая попытка фашистского переворота в октябре 93-го соответствовала, скорее всего, фашистскому "маршу на Берлин" ноября 23-го. Открытые мятежи всегда производят очень сильное впечатление. Но по сценарию апогей конфронтации, пик психологической войны, должен наступить лишь после них. И ведь точно! Не прошло и года после октябрьского "похода на Москву", как разразился чеченский кризис. Если веймарский сценарий все еще нуждается в доказательствах, трудно представить себе более убедительное. В самом деле, что произошло в высших эшелонах власти? "Партия войны", локализованная прежде, в период путчей и мятежей, в непримиримой оппозиции, стремительно передвинулась вверх, в само президентское окружение, превратившись в "клику" или "мафию", как после начала чеченских событий окрестили ее в Москве. Аналогичный взлет "партии войны" и решил в свое время судьбу Веймарской республики. Как? А очень просто. Президентская "клика", во главе с генералом Шлейхером и фон Папеном, нашла вдруг общий язык с той самой оппозицией, с которой сра70 жалась в эпоху мятежей. Примирилась, так сказать, с непримиримыми. Что закончилось, как мы хорошо помним, приходом к власти в январе 1933-го лидера этих самых непримиримых по имени Адольф Гитлер. Разумеется, правительство нового канцлера было коалиционным. И президентская "клика" имела в нем абсолютное большинство. И была она совершенно уверена, что сумеет преодолеть таким хитрым способом кризис власти и в то же время скомпрометировать непримиримых. Эта ошибка оказалась для нее фатальной. Союз с дьяволом привел ее к гибели, не только политической. Не прошло и полутора лет, как генерал Шлейхер был зарезан вместе с женой в Ночь длинных ножей, а Папен сослан в Турцию. Не одна Чечня свидетельствует, что ядро "партии войны" и впрямь переместилось в Кремль. Теперь уже не только аутсайдер Жириновский проповедует ликвидацию этнического деления России, но и наделенный высокими полномочиями Шахрай. И не только Фронт национального спасения обвиняет Запад в ограблении страны, но и ближайшие сотрудники президента. И не только прохановское "Завтра", но и большинство президентского Совета безопасности ратует за военное вмешательство в постсоветские конфликты. И не только баркашовский "Русский порядок", но и государственная служба контрразведки пишет в секретном меморандуме, что "функционирование зарубежных научных центров в России направляется американскими спецслужбами и Пентагоном в сферу разведывательно-подрывной деятельности"1. Не отстает, увы, и либеральная публика. Давно ли, кажется, лишь блаженной памяти "День" мог мечтать о российском Пиночете? А теперь и вполне либеральная "Независимая газета" видит в нем спасителя: "В сложившихся условиях военный переворот в России представляется очень вероятным. Относиться к его перспективе надо спокойно... Переворот выведет из тупика, в который мы попали, откроет новый веер возможностей"2. "Новая ежедневная" придумала саркастическую формулу для этого модного настроения либеральной общественности: "Плох тот либерал, который не мечтает о диктатуре"3. И даже это еще не все. Сам президент, всегда предпочитавший политическое решение конфликтов военному, будь то в Югославии или в Молдове, категорически отвергавший любые планы "партии войны", покуда была она сосредоточена во враждебном ему парламенте,– вдруг уступил ее воинственным аргументам, едва зазвучали они в его окружении. Так ведь то же самое было и с президентом Гинденбургом. Он на дух не переносил Гитлера и его шайку. Но когда его "клика" стала доказывать, что сотрудничество с ними жизненно необходимо стране,– позволил себя убедить. Метафора подтверждается. Выражаясь словами Отто Лациса, "механизм власти сломан"4. "Веймарская" Москва дословно воспроизводит все подробности крушения веймарского Берлина. По логике сценария это означает, что слабая, не укоренившаяся демократия России приблизилась к трагическому финалу. 71 Немецким либералам в 1930-е не удалось его предотвратить. А как выглядят шансы русских либералов? Попробуем их взвесить. Для непримиримой оппозиции, как мы помним, враг номер один – Запад. Пока вызревают, трудно и медленно, теории Русского пути, эта ненависть, как общий идеологический знаменатель, соединяет, казалось бы, несоединимое – национал-патриотов, считающих себя наследниками белогвардейцев, с наследниками большевиков, вышвырнувших их с родной земли, "коричневых" нацистов со вчерашними демократами"перебежчиками", уличных малограмотных скандалистов и боевиков с утонченными интеллектуалами и проповедниками средневековой мистики, православных с язычниками. Чудище огромно, стозевно... Не будем себя запугивать – идеология борьбы с Западом не вышла еще из лабораторной стадии, не стала, по выражению Маркса, материальной силой. Но общие ее очертания уже просматриваются, и родовое сходство с фашистской идеологией, взорвавшей Веймарскую республику в Германии, угадывается вполне. В начале психологической войны драматургия идейного конфликта более или менее выдерживалась. Российская либеральная интеллигенция старалась не опаздывать со своими репликами, доказывая народу, что не в борьбе, а только в сотрудничестве с Западом Россию ожидает великое будущее. Но конфликт ужесточался, и либералы начали отставать. Пропускать удары. Реваншистские идеологи упорно работают, развивают свою аргументацию. А либеральная интеллигенция все еще пробавляется архаической, диссидентской риторикой. Ее радикальное крыло еще с 1992 г. сосредоточилось на критике Ельцина, обвиняя его в измене демократическим идеалам Августа. После октября 93-го его полку сильно прибыло, а с начала чеченского кризиса антипрезидентские настроения стали едва ли не всеобщими. Оставлена вся работа над проектом великой демократической России. Забыта сама мысль о сотрудничестве с естественным союзником – западной интеллигенцией 18 апреля 1993 г., за неделю до референдума, фашистские погромщики разорили еврейское кладбище в Нижнем Новгороде. Удобнейший, казалось бы, повод для президента – накануне всероссийского голосования продемонстрировать стране и миру свое возмущение, заявить, что в России фашизм не пройдет. Так, во всяком случае, поступил президент Миттеран, возглавивший гигантскую антифашистскую манифестацию после аналогичного бесчинства, учиненного на еврейском кладбище в Марселе. Однако президент Ельцин не проронил по этому поводу ни слова, Я не знаю, почему. Может быть, его помощники сочли момент неподходящим для публичного конфликта с антисемитами? Евреи, могли они рассуждать, все равно проголосуют за президента. И 72 либералы тоже. А вот как проголосуют антисемиты – еще неизвестно. Зачем же отталкивать какие-то слои населения перед голосованием? С точки зрения суетного политического меркантилизма они, возможно, угадали точно. Во всяком случае, лидер "Памяти" Дмитрий Васильев накануне референдума и впрямь поддержал президента. Но как выглядели их расчеты с точки зрения нравственного престижа российской демократии? Как повлияли они на ее будущее? И как должен был воспринять молчание президента имперский реванш? Сейчас нет ни малейшего сомнения, что воспринял он его как сигнал для атаки. Уже в начале мая "Правда" в нашумевшей статье "Сатанинское племя" впервые с царских времен разбудила черносотенный призрак еврейских ритуальных убийств5. А "День", чтоб не отстать от конкурента, сообщил изумленным читателям, что "Антихрист уже родился. В Израиле, в 1962-м. Сказано, что действовать он начнет с 30 лет, т.е. с 1992 г. То, что мы переживаем сегодня – уничтожение России и православия – и есть деяния Антихриста, Князя тьмы, Сатаны"6. И сподвижники Александра Баркашова из Русского национального единства открыто объявили себя на телевидении фашистами. А в октябре они уже с автоматами в руках штурмовали это телевидение. Счет фашистских изданий в сегодняшней России далеко перевалил за сотню. Самые радикальные из них открыто прославляют Гитлера как величайшего государственного мужа XX века. "Окончательное решение еврейского вопроса" рекомендуется России как образец для подражания. Согласно российскому законодательству, пропаганда расизма – преступление. Суды тем не менее, как правило, отклоняют такие иски, когда правозащитники их возбуждают. И даже в тех редких случаях, когда они принимаются к рассмотрению, судьи оправдывают ответчиков. Почему? Объяснение на поверхности. Единственный случай в октябре 1990-го, когда суд вынес обвинительный приговор по такому делу, окончился печально –для судьи. Андрей Муратов, приговоривший погромщика и откровенного поклонника Гитлера Смирнова-Осташвили к двум годам тюрьмы за налет на московский Дом литераторов, вынужден был бежать из Москвы и даже сменить профессию. Удивительно ли после этого, что при всех успехах рыночной реформы 65% евреев, опрошенных в России социологами летом 1993 г., сочли повторение Холокоста вероятным?7 А теперь послушаем министра иностранных дел России Андрея Козырева: "Во время визита в республики Югославии с нами ездили журналисты. Рисковали больше всех нас, высовывались, снимали честно в Сараево. И что бы вы думали? Показывать их материал наше телевидение не желает. А перед отъездом там говорили о своей живейшей заинтересованности. Рассчитывали, видимо, что получится какая-то пропаганда в пользу национал-патриотического режима в Белграде, а оказалось, что из фильма ясно: это югославская армия воюет в Сараево. Такой фильм оказался не нужен"8. 73 Так вело себя то самое телевидение, которое "патриоты" называют не иначе как Тель-Авидение, против которого они демонстрировали, которое они штурмовали. В отличие от Козырева, я вовсе не намекаю, что на телевидении в Москве сидели плохие демократы. Просто они были запуганы реваншистами – так же, как либералы в администрации президента, как судьи и как евреи, ожидавшие Холокоста. Веймарские часы показывают в России двойное время. Одно – для имперского реванша, который еще не созрел для решительного штурма, не обзавелся объединительной идеологией и стратегией и способен пока что лишь на разрозненные пристрелочные залпы. И другое, несравненно более близкое к часу "X" – для демократов, у которых, по оценке Андрея Козырева, "остается надежда лишь на президента. Он остается единственной скалой, единственной реальной силой, противостоящей течению, и мы все должны сплотиться вокруг него"9. Но если посмотреть на политическую реальность в Москве, так сказать, с птичьего полета, едва ли обнаружатся хотя бы малейшие признаки того, что демократические силы России тоже это понимают, что они всерьез задумываются о приближении часа "X", когда от них потребуется не только мужество, но и предельная ясность политического мышления. На что опирается послеавгустовский режи Страна корчится от боли, митингует, приватизируется, стремительно нищает, проклинает свое прошлое, ужасается настоящему – и не имеет ни малейшего представления о будущем. Она в глубокой депрессии. Она живет без надежды. "Сатанинское время,– жаловался в "Курантах" кинорежиссер Говорухин. – Скоро люди будут умирать только от одного страха перед будущим. Уже умирают. Сколько отрицательных эмоций ежедневно – чье сердце выдержит? И это мы называем демократией"10. Все согласны, что Россия на полпути,– но куда? Долго так продолжаться не может. Конфигурация политической реальности меняется почти поминутно, словно в детском калейдоскопе. Сегодня события вроде бы движутся в сторону демократизации, завтра в обратном направлении, а послезавтра вообще в никуда. У Ричарда Никсона не было сомнений, что в августе в Москве совершилась "великая мирная революция"11. В 1992 г. Джордж Буш уверял свою страну: "Демократы в Кремле могут обеспечить нашу безопасность, как никогда не смогут ядерные ракеты".12 Но кто обеспечит безопасность "демократам в Кремле"? И демократы ли они? "Демократическая революция добилась победы – но почти сразу же утратила ее плоды. Хуже того – переродилась, тем самым опошлив и скомпрометировав само понятие "демократия", подорвав 74 доверие к тому, что только и может нас спасти"13 говорит один из искреннейших российских либералов Юрий Буртин. Ни один из двух лагерей, на которые раскололось после Августа российское политическое общество, не принимает послеавгустовскую реальность, не считает ее своей. Ни национал-патриоты, ни западники, приведшие этот режим к власти. Правые (по классической терминологии) сразу окрестили его "временным оккупационным правительством". Шапка через всю первую полосу газеты "Наша страна" кричала: "Правительство предательства и позора!"14 Группа депутатов парламента требовала "возбуждения ходатайства в Конституционный суд об отрешении от должности президента Российской Федерации за предательство национальных интересов России"15. Юрий Липатников, фюрер Русского союза, объяснял читателю: "Русские вымирают. Полтора миллиона человек в год – наш шаг в историческое небытие. Что же с нами? Нас загрызает чужая оккупационная власть"16. Александр Стерлигов, лидер Русского национального собора, взывал: "Время бить в колокола!"17. Депутат Аман Тулеев поднимал народ на бунт: "Как удалось богатейшую и могущественнейшую державу пустить по миру с протянутой рукой и разгромить ее без войны? Почему страну оккупируют хозяева из-за кордона, а народ не защищает ее?"18 "Наша страна оккупирована",– вторил "День"19. Даже в феврале 1995 г., уже сменив название на "Завтра", вчерашний "День" твердо продолжал стоять на своем: "Все, что сделано и делается ныне властью, делается в интересах иностранного капитала, кучки жуликов и насаждения торгашеско-потребительской идеологии"20. Создается впечатление, что в России только имперский реванш точно знает, чего он хочет. Стандартный список обличений "оккупантов" и "хозяев из-за кордона", разгромивших могущественнейшую державу без войны, как только "демократы ударили ее ножом в спину", завершается всегда одним и тем же требованием: создать русское национальное правительство! Другими словами, вывести Россию из тупика способна лишь "партия войны". Ничего особо интересного в этой логике нет: элементарное повторение задов нацистской пропаганды 1920-х. Интересна реакция, вернее, полное отсутствие реакции либеральной интеллигенции, Я не помню случая, чтобы кто-нибудь из демократов публично задумался: а зачем, собственно, нужна "патриотам" такая очевидная ложь? Какая, к черту, оккупация, когда Запад принципиально отказывается вмешаться в русские дела? Это настолько очевидно, что российские демократы просто игнорируют центральный тезис истерической реваншистской пропаганды – как пустую риторическую фигуру, как полную бессмыслицу. Зря, как мы вскоре увидим. Ибо смысл у этой бессмыслицы есть. И в отличие от либералов, "патриоты" очень хорошо знают, что делают. Не рвется в бой с правыми либеральный лагерь еще и потому, что он, следуя за своим интеллектуальным авангардом, уже в 1992 г. порвавшим с Ельциным и организовавшим Независимую граж75 данскую инициативу (НГИ), относится к тому, что происходит в стране после Августа, ничуть не лучше "патриотов". Вот что писал, например, один из самых авторитетных идеологов НГИ Леонид Баткин в газете "Россия": "Мы присутствуем при кризисе, тупике, исчерпании "послеавгустовской" ситуации, которая воплощена в посткоммунистической номенклатуре. [Так оно и будет] пока у власти "демократы", те же хозяева жизни, что и раньше, необюрократический слой, поглощенный самосохранением и личным жизнеустройством".21 В журнале "Столица" Баткин пояснял: "Да, это уже не проклятая партийная власть, не те, о ком мы говорили, чокаясь: "Пусть они сдохнут!" Не те. Но и не подлинно другие. Не тоталитаризм, но и не демократия"22. Я собственными ушами слышал, как один из руководителей Демократической партии России говорил на представительном собрании: "Пожалуйста, не называйте меня демократом, мне это неприятно". "Мы не сумели распорядиться своей свободой"23,– обосновывал эту противоестественную просьбу Юрий Буртин. И уточнял в резкой статье в "Независимой газете" под характерным заголовком "Чужая власть": "С этой нынешней властью нам не по пути. Ее нужно менять".24 И лидер НГИ Юрий Афанасьев занял ту же позицию: "Новая власть все больше обнаруживает разительное сходство с прежней, неколебимо управлявшей Союзом ССР до 1985г."" Для "патриотов" воевать с послеавгустовским режимом естественно: они в Августе проиграли. Но ведь отвергают его, как видим, и наиболее артикулированные демократы! На что же в таком случае опирается режим, который на Западе по-прежнему считают продолжением "великой мирной революции"? На демократических политиков умеренного крыла? Но ведь и тут спутала все карты чеченская война. Даже пропрезидентский "Выбор России" резко против нее протестовал, а некоторые из его выдающихся деятелей открыто, по сути, выступили против режима. Сергей Юшенков заявил, что на Россию опускается тьма тоталитаризма. Анатолий Шабад добивался экономических санкций Запада против Москвы. Логика самоубийц: Шабад прекрасно понимал, что "если ввести экономические санкции, противники демократии усилятся, они захватят окончательно президента под свой контроль, прогонят реформаторское крыло [в правительстве], похоронят реформы"26,– и все-таки именно на этом настаивал. Исходил он (как оказалось, ошибочно) из того, что раз уж чеченская война все равно положила конец российской демократии, то остается только погибнуть с честью. Не говорю уже о Григории Явлинском, который публично требовал в Думе отставки президента. Так, может быть, возникающая социальная сила, предпринимательский капитал способен стать опорой режима, оказавшегося в политическом вакууме, атакуемого справа как "оккупационный" и слева как "чужая власть"? Нет, и здесь все зыбко и ненадежно. "Патриотическое" крыло президентской администрации и 76 сильные финансовые группировки состоят между собой в непримиримой вражде. Новоявленные предприниматели так же расколоты, как и старые директора заводов. Сошлюсь еще на один авторитет НГИ, Марину Павлову-Сильванскую: "Часть предпринимателей... усматривающая в беспрепятственности внешней торговли свой главный источник обогащения, вступает в противоречие с теми, которые намереваются развивать собственное производство. В расчете на ту или иную форму протекционистской политики будущего последние начинают поддерживать националпатриотов"27. Протекционистские вожделения российских предпринимателей делают их сомнительными партнерами и в глазах Александра Лившица, экономического советника президента: "Поскольку никакой государственной стратегии нет, политическая сила, которая умело разыграет тему защиты "своего" производителя, сможет опереться на большие деньги тех, кто не хочет делиться с иностранцами. Эта тема станет самым ходовым политическим товаром, который будет предложен избирателям на выборах 1995-96 гг."28 Впрочем, и предпринимателей-экспортеров логика борьбы за передел собственности порой толкает в объятия "патриотов". Вот лишь один пример. Компания "Юганскнефтегаз" была в 1994-м главным претендентом на контроль над вторым по величине в России Приобским месторождением. За нею стояли премьер Черномырдин, первый вице-премьер Чубайс, Всемирный банк и американский гигант АМОКО. У кого, спрашивается, было в такой ситуации искать защиты основному сопернику этой компании, "Югранефти"? Не буду интриговать читателя: у Жириновского и его ЛДПР. Вот что писали в ноябре 94-го авторы "Русского рыночного комментария": "Существует опасность, что произвольное решение президента Ельцина – в попытке улестить ЛДПР – может отдать контроль над Приобским месторождением "Югранефти"29. Неважно, кто побеждает в подобных схватках. Важна тенденция. Важна произвольность, непредсказуемость режима, своими руками толкающего российских предпринимателей к непримиримой оппозиции. Еще сложней предсказать, как поведет себя в критический момент дезориентированная и расколотая чеченской войной армия, не говоря уже об измученных перманентным кризисом и на глазах утрачивающих доверие к режиму массах. Приходится согласиться с Козыревым: единственной надеждой остается президент. Можно, конечно, положить на эту же чашу весов и раздробленность антизападной оппозиции, ослабленной яростной фракционной борьбой и отсутствием объединительной идеологии. Время, однако, работает на нее. На что будет опираться режим после Ельцина, не объяснит нам сегодня в Москве никто. 77 Кое-что о юных лебедях Я не знаю более точного образа для новорожденной демократии, чем знаменитый персонаж из сказки Ганса-Христиана Андерсена. Вылупившись на свет божий в утином гнезде, лебеденок так сильно отличался от своего семейства, что выглядел уродом – не только в глазах всего птичьего двора, но и в своих собственных. Утиное общество презирало его и потешалось над ним. А другого общества у него не было. И некому было объяснить бедному малышу, что все еще у него впереди – и красота, и слава, и свобода. Умри этот гадкий утенок в первую страшную одинокую зиму, таким бы его все и запомнили. Такова судьба всех демократий веймарского толка, высиженных, к ее вящему изумлению, "уткой" вековой авторитарной традиции в имперской державе XX века. Разве не гадким утенком была китайская демократия, провозглашенная Сун Ятсеном в 1911 г., или японская демократия в 1912-м, в так называемую эруТайшо? А новорожденная российская демократия 17-го? Разве не ужасала она сама себя инфантильностью, продажностью и некомпетентностью в тот краткий исторический миг между февралем и октябрем, покуда не сгубила ее зима диктатуры? Я не говорю уже о веймарской демократии в Германии – слабой, растерянной, презираемой своими собственными интеллектуалами, неспособной предотвратить даже серию террористических убийств лучших своих сыновей. У Андерсена Гадкий Утенок с грехом пополам пережил-таки отчаянную голодную зиму. Выдержал, другими словами, испытания переходного периода. Но то в сказке. В реальной жизни гадкие утята новорожденных демократий веймарского толка не выдерживают. Погибают, так и не узнав, что родились лебедями. Почему же должна нас удивлять уязвимость послеавгустовского режима? Так ведь оно всегда бывает с гадкими утятами, которых бьют все, кому ни лень, и справа, и слева, обрекая тем самым на неминуемую гибель. И если не приходит им вовремя на помощь лебединая стая, то, кроме стремительно угасающей популярности харизматического лидера, опереться им и в самом деле не на что. Функция послеавгустовского режима Можно понять Леонида Баткина, когда он жалуется: "Многих из нас приводят в отчаяние не цены, а притворство, игра в демократию, корыстолюбие, напыщенность, привилегии, сохранение прежних нравов и структур"30. Конечно, это неприглядное зрелище. Но что если бы Августовскую революцию оседлали идеалисты-бессеребреники, вроде Сен-Жюста или Робеспьера, а не нынешние заурядные и 78 грешные чиновники, многие из которых сделали свою карьеру при старом режиме? Как мы знаем из опыта других революций, идеалисты на их месте были бы куда опаснее. И чего вообще можно ожидать от политического класса, едва вышедшего из лона векового авторитаризма как кость от кости и плоть от плоти прежней правящей элиты? В отчаянье это может привести только того, кто смешивает два совершенно разных вопроса, на которые история, естественно, и ответы дает разные. Могут ли эти лидеры переходной эпохи – а многие из них искренние реформаторы, этого и Баткин не отрицает,– могут ли они при всех своих грехах вести страну в направлении демократии? И совсем другой вопрос – способны ли они вывести ее из фазы "гадкого утенка"? На первый – история отвечает в принципе утвердительно. Правда, республиканская Россия продержалась лишь девять месяцев, но из этого ничего не следует. В тайшоистской Японии или в веймарской Германии эпоха перехода продлилась до пятнадцати лет. На второй же вопрос у истории нет пока иного ответа, кроме отрицательного. Это чувствует и Баткин – на основании одного лишь горького опыта, без всяких исторических аналогий и метафор: "Можно ли полагаться на то, что политики, которым настолько недостает социального такта, вытянут нас из ямы? Поверить в это все труднее и труднее"31. Кто спорит, с социальным тактом у нового политического класса России напряженно. Неловко, чтоб не сказать стыдно, было видеть бывших демократов, заселявших на второй день после переворота царские хоромы и сиятельные кабинеты. Самоубийственно дразнить народ в тяжелый для него час. Елена Боннер пыталась объяснить это на пальцах: "Как можно российским властям вселяться на Старую площадь? Представьте – однажды утром по радио прозвучит призыв: "Все на защиту Старой площади!" И кто на него откликнется?"32. Не поняли. Но разве социальный такт – единственное, чего недостает новым правителям? Как насчет политического опыта? Будь у них такой опыт, разве позволили бы они "патриотам" перехватить в 92-м политическую инициативу, завоевать московскую улицу, до Августа безраздельно принадлежавшую демократам? И ведь даже не попытались понастоящему бороться за нее с "патриотами", не осознали, что в стране идет психологическая война, а где война, нужна стратегия. Где их стратегия? "Правительство русских националистов означает конец России",– писал Леонид Радзиховский33. Но сумела ли новая власть объяснить это народу? К сожалению, с интеллектуальной подготовкой у нее тоже серьезные проблемы. Во всяком случае, до понимания, что в конечном счете судьба ее зависит не столько от успехов шоковой терапии, сколько от способности вернуть народу утраченную надежду, она не поднимается. Не понимает эта новая власть и себя. Свою природу, соответствующую эпохе перехода. Свою действительную функцию в россий79 ской истории. Если прислушаться к истории, функция переходного режима вовсе не в том, чтобы "вытащить страну из ямы". Для этого ему и вправду потребовался бы весь набор жизненно важных качеств, начиная от социального такта и кончая высшей политической школой. Но его реальное историческое предназначение скромнее. Оно лишь в том, чтобы продержаться, не уступить страну непримиримой оппозиции до момента, когда лебединая стая придет на помощь молодой российской демократии. Но это, как мы уже знаем, другой сценарий – не веймарский, а, так сказать, боннский, т. е. образец благополучной демократической трансформации послевоенных Германии и Японии, таких же тоталитарных монстров, каким была до 1985-го Россия. Почему в 40-е они выиграли ту самую психологическую войну, которую вчистую проиграли в 20-е? Что изменилось за два десятилетия? Только одно: на этот раз стая не бросила гадких утят на произвол судьбы. Это она "вытащила из ямы" Германию и Японию, а вовсе не их слабые, расколотые и двуликие переходные элиты. Новый российский политический класс имеет право этого не понимать. Он просто не обучен мыслить в таких категориях. Гораздо хуже, что не понимает этого и либеральная оппозиция, сосредоточившая в себе квинтэссенцию отечественного демократического интеллекта. А между тем и в веймарском сценарии, и особенно в его превращении в боннский ей отводится едва ли не решающая роль. Российские либералы весь свой пыл отдают критике режима, изобличая его в предательстве идеалов Августа. Либеральная риторика Но функция либеральной оппозиции не в том, чтобы воевать с гадким утенком. Не для того она необходима. Ее дело – счищать ту накипь, которая неизбежно обволакивает его, как обволакивает она всякий переходный режим. Он вовсе не объект морального негодования. Он – обыкновенный политический инструмент, которым, как показал, в частности, чеченский кризис, "партия войны" научилась пользоваться, а демократы нет. Такова фукция либеральной оппозиции, которую она не исполняет. Не справляется она и с другой важнейшей своей задачей – противостоять изоляционизму. Достаточно беглого знакомства с ее идеями, чтоб убедиться – уже в 1992-1993 гг. заняла она ту же изоляционистскую позицию, что и режим, который ей полагалось просвещать в интересах демократической трансформации страны. Уже тогда она фактически санкционировала эту опасную тенденцию своим интеллектуальным авторитетом. Это тем более непростительно потому, что перед глазами у нее был опыт российского бизнеса. Ведь каких-нибудь пять лет назад деловая элита России была не лучше знакома с хитросплетениями сов 80 ременного бизнеса, чем политическая ее элита – с тонкостями современной политики. Но деловая, на ее счастье, не страдала комплексом "сами с усами". Она четко осознала свою неадекватность, дружно устремилась в школу совместных с западными бизнесменами предприятий и за самый короткий срок сумела перескочить, так сказать, из приготовительного класса в аспирантуру. А что касается элиты политической, то она ничего не осознала, никуда не устремилась, никакой школы не проходила и, судя по нынешним ее эскападам, проходить не собирается. В результате дальше нулевого класса она не пошла и осталась на том же любительском уровне, на каком была до Августа. Конечно, политике труднее учиться, чем бизнесу, где нет таких головоломных проблем, как "национальные интересы", "патриотизм" и т. п. Так тем более нельзя к ним подступаться, не владея современной методологией, ее интеллектуальным инструментарием, навыками стратегического, а не сиюминутного мышления! Российская деловая элита все это худо-бедно приобрела, политическая – нет. Багаж ее остался тем же, что и пять лет назад. И в результате руководители послеавгустовского режима используют методы, почерпнутые из опыта советского руководства, а их либеральные оппоненты – из опыта советского диссидентства. Все, что предлагаю я на протяжении последних пяти лет, сводится по сути к идее совместного политического предприятия российской и западной интеллигенции. Но эту идею либеральная Россия не поддержала. Тем самым она отвергла политическую школу не только для правящей элиты, но и для самой себя. Даже такой, казалось бы, искушенный в мировых делах либерал, как Андрей Козырев, и тот путает западную интеллигенцию с ленивой и равнодушной западной бюрократией: "Зарубежные наши партнеры, что они действительно могут сделать для нас? Какое-нибудь нелепое заявление, которое вызовет только раздражение здесь и антизападные настроения: да что вы лезете под руку, когда мы и так мучаемся? Помочь-то вы ничем не можете конкретно"34. Что могло из такой необразованности произойти? Да то, что и произошло: либеральная Россия отказалась бороться за послеавгустовский режим. Собственными руками она отдала его той самой накипи, которая за эти пять лет его обволокла. Как горько заметил Анатолий Приставкин, "сами мы, те, кто считает себя демократами, отдали президента в лапы силовых структур"35. Даже не попытавшись найти на Западе истинных союзников в борьбе с непримиримой оппозицией, либеральная Россия пошла по привычному с диссидентских времен пути разоблачения начальства. "Чтобы вырваться из ложной альтернативы "Ельцин или правые", создать возможность выбора в пользу подлинной демократии, не надеясь на квазидемократическую власть, нам необходимы серьезные интеллектуальные усилия,– поучал единомышленников Юрий Афанасьев. – Правительство на них явно не способно... На прорыв в цивилизацию должны найти в себе силы мы сами. Общество должно избавиться от иллюзий в отношении послеавгустовских политиков и само отыскать путь своего становления. Мы обязаны сами найти в себе силы для трезвой самооценки"36. 81 Можете вы, читатель, представить себе на минуту, что произошло бы с российским бизнесом, займи деловая элита страны такую же изоляционистскую позицию? Если б она тоже гордо заявила, что "мы должны сами найти в себе силы", "сами отыскать пути своего становления" и т. п.? Да просто не было бы в России сегодня современного бизнеса – как нет современной политики. Я не говорю уже о том, что ни от Афанасьева, ни от какого бы то ни было другого лидера либеральной оппозиции никто никогда не слышал объяснений, как, при помощи каких именно социальных сил и на какие политические альянсы опираясь, могло бы общество "само" прорваться в цивилизацию, борясь одновременно на два фронта – против "квазидемократической власти" и против непримиримой антидемократической оппозиции. А без такого анализа и без такой стратегии – что же остается от всех этих гордых деклараций, кроме риторики, которой страна и без того сыта по горло? Немножко теории Поставим теперь на место московского либерала выпускника политической шко лы, о которой мы только что говорили. С чего бы он начал анализ? Конечно же, с определения ситуации. Если в Августе и впрямь победила демократия, то Афанасьев прав – Ельцин действительно ренегат. Но ведь не было такой победы, и либеральная оппозиция превосходно это знает. В противном случае, зачем бы ей было жаловаться на "квазидемократическую власть", которую, по ее собственным словам, "надо менять"? Зачем называть режим переходным? Ведь даже семантически получается нелепость. От чего к чему, спрашивается, нужно было бы переходить России демократической? Если же перед нами не демократия, то что именно? Тут грамотный политик первым делом заглянул бы в прошлое, в наличный опыт человечества, зафиксированный в сотнях доступных теперь исторических трудов. Что происходит во всех сопоставимых с Россией имперских державах, объявивших себя в момент жестокого кризиса демократическими? Какая в них приходит к власти политическая элита? Известно, какая, ответила бы ему история. То, что является на исторической сцене после такого рода революций, походит на демократию не более, чем гадкий утенок на лебедя. Есть в политическом словаре специальный термин: прото-демократия (т. е. зародыш, семя, потенция, возможность демократии). А что до новой элиты, то она, по определению, переходная, смешанная, включающая и реформаторов, и деятелей старого режима, а наряду с ними также и "патриотов", т. е. консервативных революционеров, представителей имперского реванша. Рождение демократии – процесс, а не одномоментное действие, как могло казаться в романтическом Августе. На самом деле антикоммунистическая революция была лишь стартом, лишь первоначальным толчком этого процесса, а вовсе не его 82 торжеством и тем более не завершением. Как и должно было случиться, явилось после нее на свет нечто странное и двуликое, временное, транзитное, если угодно. Есть свободная пресса, но нет независимого суда. Есть частная собственность, но нет институтов, обеспечивающих ее адекватное функционирование. Есть парламент, но возможности всерьез контролировать исполнительную власть у него нет. Есть почти демократическая конституция, но нет аутентично демократического правящего слоя. Есть множество политических партий, но ни одна из них (кроме разве что уходящей корнями в старый режим коммунистической) не имеет устойчивой социальной базы. И самое важное отличие от стабильных демократий: переходный режим находится под огнем оппозиции непримиримой, т. е. оспаривающей не те или иные детали демократического порядка, но само его существование. Короче, политическая реальность, в которой назначено действовать либеральной оппозиции в России, – это пока лишь строительный материал. Глина, из которой можно вылепить демократию. Не больше того. Но и не меньше. На глину не обижаются, она этого все равно не поймет. Ее не ревнуют и не обвиняют в ренегатстве. Пригодна она лишь для того, чтобы с нею работать. Затем и нужна политическая школа: она учит, как это делается. Похоже, в этой абстрактной на вид словесной путанице и коренится драма либеральной оппозиции, подменяющей политическое действие бесплодной риторикой. В угаре критического красноречия она даже не замечает, как опасно ее обличения сливаются с оголтелой антидемократической фразеологией правых. Задолго до Буртина, назвавшего свою гневную статью "Чужая власть", точно то же выражение употребил в "Дне" фюрер Русского союза Юрий Липатников. И это сходство, увы, идет гораздо дальше языковых совпадений. Афанасьев, например, возмущается, что режим "предлагает нам набор неких клочкообразных решений в опоре на рекомендации Международного валютного фонда и Европейского банка реконструкции и развития, словно забыв о том, что в этих организациях сидят вовсе не филантропы"37. Как это понимать? Можно ругать западные финансовые организации за многое: за консерватизм, за политическое невежество, за бюрократическую спесь. Но упрекать их в корыстности – разве не было это до сих пор исключительным доменом правых? Афанасьев, однако, идет дальше, неожиданно соглашаясь с центральным тезисом непримиримых: "Приходится констатировать, что в шуме "патриотов" о перспективе превращения России в сырьевой и мускульный придаток мирового рынка больше правды, чем нам хотелось бы"38. Конечно, не решается он, в отличие от "патриотов", выговорить вслух, кто же именно "превращает Россию в придаток". Но кто же еще может стоять за этим умолчанием, как не дежурный злодей "патриотической" пропаганды – алчный и озабоченный лишь собственной выгодой Запад? 83 Вот мы и приехали. В яростном своем неприятии гадкого утенка даже интеллектуальная элита России – законные наследники ее великой либеральной традиции, ее западники – оказываются вдруг "в одной лодке с "патриотами". Как могло это случиться? Моральный потенциал Запада Похоже, что ориентация на "сделай сам" (в политическом словаре она и называется изоляционизмом) подчинила их своей коварной логике. А подчинившись, забыли они среди прочего, что Запад – это не только стремление и умение делать деньги, но еще и убежище морального идеализма. Никто из наблюдавших хоть однажды мощные взрывы этого идеализма во времена естественных катастроф и общего горя не посмеет в этом усомниться. Достаточно вспомнить хоть некоторые из знаменитых бунтов западной интеллигенции – против фашизма в республиканской Испании в 30-е, против расового и гражданского неравноправия в Америке в 60-е, против вьетнамской войны в 70-е, против апартеида в ЮАР в 80-е, против сербских этнических чисток в Боснии в 90-е. Десятилетие за десятилетием оказывалось, что вполне благополучные граждане свободного мира способны бескорыстно подняться и пойти умирать за свободу и справедливость – и дома, и за океаном. Нет, неправда, что западная интеллигенция вдруг оглохла или очерствела, что нет в ней сочувствия к страдающей России. Проблема в том, что она дезинформирована и дезориентирована. Никто никогда не объяснил ей внятно и убедительно, насколько серьезна угроза русского фашизма, никто не позвал ее на помощь. Она элементарно необразованна в русских делах. Именно потому так пуста политика западных правительств, так поглощена строительством капитализма в России – вместо борьбы с русским фашизмом. Именно потому она так бюрократически безынициативна, бестактна и несерьезна. Разумеется, этот рыночный идиотизм выгоден "патриотам". Но почему не подняли на борьбу с ним западную интеллигенцию российские либералы? Почему не стал он толчком для их просветительной миссии? Кто, кроме них, способен информировать и ориентировать западную интеллигенцию, разбудить ее к действию, убедить, что демократическая трансформация ядерной сверхдержавы – это для нее не только вопрос личной безопасности, но и моральный императив? Я не утверждаю, что это просто. Я по собственному опыту знаю, как это невообразимо трудно. Все, что я говорю, можно свести к одному элементарному соображению: если верить истории XX века, другого способа спасти демократию в России не существует. И тем не менее российская либеральная элита даже попыток таких не сделала... 84 Американские скептики спрашивают меня: кого на Западе называете вы естественным союзником либеральной России? Кого, собственно, призвана она просвещать и будить? Это резонные вопросы. В американском издании этой книги я отвечаю на них так. Что такое западная интеллигенция? Не случайно, конечно, сам термин "интеллигенция" родился и все свои харизматические черты обрел в России. На протяжении столетий Россия была символом закрытого и угнетенного автократией общества. Чтобы выжить, ее моральный идеализм должен был сфокусироваться в специальной страте, в определенной группе интересов, если угодно. Только интерес этой группы был в действительности не ее собственный – но обездоленной нации, которую она представляла. И человечества тоже. Это, надо полагать, и обусловило национальное и общечеловеческое величие русской литературы. Интеллигенция в России стала как бы коллективной совестью народа. Открытые общества не нуждаются в такой специальной страте, способной защитить моральный идеализм в перманентной войне на два фронта – против угнетателей наверху и конформистского большинства внизу. Вот почему пламя этого идеализма рассеяно в демократическом обществе по всем его стратам. Рассеяно, но не угасло – хотя бы потому, что народы, позволившие ему угаснуть, гибнут. И вот почему я называю этим родовым русским именем "интеллигенция" хранителей этого пламени на Западе, будь они богатыми или бедными, принадлежи они к преуспевающим слоям или к непреуспевшим, называй они себя интеллектуалами, как во Франции, или либералами,как в Америке. Короче, мой ответ американским читателям звучит примерно так: интеллигенция, о которой я говорю,– вы. Другими словами, западная интеллигенция – это все, кто живет не хлебом единым. Все, для кого неприятие угнетения на этой земле – и фашизма как самого омерзительного из его проявлений – чувство личное и требующее действия. Может быть, лучше других выразил это чувство бывший сенатор от штата Вермонт Роберт Стаффорд: "Америка восстала против рабства не потому, что сочла его невыгодным, мы запретили детский труд не из-за того, что овчинка не стоила выделки. Мы сделали это потому, что деньги – не единственная ценность на земле, иногда они наименее важная ценность"39. Добавим к этому лишь один пример. Разве не интеллигенты на Западе недавно вынудили – многолюдными и страстными демонстрациями – свои правительства и институты отозвать инвестиции из Южной Африки? Не из-за того, что деньги не приносили там прибыли – приносили, и еще какую! – но лишь потому, что чувствовали себя некомфортно на одной планете с такой мерзостью, как апартеид. Такова, как я это вижу, главная политическая база России и ее демократии на Западе. Та самая, которую российская либеральная элита не сумела разглядеть, не говоря уже о том, чтобы поднять на великую борьбу против фашизма. 85 Чеченский экзамен К "патриотической" травле гадкого утенка демократы присоединились не сразу. В 92-м критические залпы группы Афанасьева (к которой в 93-м примкнула группа Глеба Павловского) воспринимались публикой скорее как полемический перехлест, как "детская болезнь левизны". Действительный разрыв демократов с режимом наступил в связи с тяжелым поражением, которое потерпела либеральная бюрократия в ельцинском Совете безопасности (СБ) 7 декабря 1994-го. В этот день победило в нем большинство, немедленно окрещенное в либеральной прессе "партией войны" (варианты – "мафия", "клика", "ближайшее окружение президента"). Как бы ни называли его, однако, победа его означала, что режим взял курс на силовое решение чеченского конфликта. На горизонте замаячила война. Тут уже в дело вступила тяжелая диссидентская артиллерия, главные либеральные авторитеты страны, неколебимо до тех пор поддерживавшие Ельцина. Я говорю о членах Президентского совета Сергее Ковалеве и Елене Боннер, о знаменитых либеральных публицистах Отто Лацисе и Крониде Любарском, об НТВ и вообще о подавляющем большинстве либеральных средств массовой информации. Такую же позицию заняли и лидеры обеих крупных демократических фракций в парламенте Егор Гайдар и Григорий Явлинский. И, конечно же, в статье "Момент отчаяния для ельцинской клики" в "Нью-Йорк Тайме" – Питер Реддавей, давно уже, как помнит читатель, превратившийся в штатного предвещателя Страшного суда для российской демократии. Но если для Реддавея Чечня была лишь поводом для очередной истерики, то российские либералы действительно на этот раз патронов не жалели и пленных не брали: "Война в Чечне – война против России!" – под такой шапкой уже 9 декабря вышли проельцинские до того "Известия"40. "Партия войны объявляет войну России",– вторила либеральная "ЛГ"41. "Власть реформаторов в России традиционно становится сначала властью ренегатов, а затем – дегенератов",– резюмировала "Новая ежедневная"42. Не менее примечателен, однако, был общий психологический фон, на котором происходил этот разрыв либеральной интеллигенции с Ельциным. Поворот к изоляционизму, на который лишь намекал Афанасьев, в конце 94-го стал декларироваться открыто, даже, если хотите, с гордостью. Бесхитростнее всех сделала это газета "Сегодня", опубликовав перед самой чеченской войной своего рода редакционный манифест либерального изоляционизма. "Закончился первый этап трансформации посткоммунистической России,– говорилось в нем,– начинается принципиально новый. Первый этап – курс на быструю вестернизацию, вхождение в Европу, абсолютно прозападная ориентация [был связан] с огромными надеждами на решающую западную помощь и западную солидарность со страной, сбросившей коммунизм, отпустившей на волю всех, добровольно и радостно капитулировавшей в холодной вой 86 не... Этот период закончился поражением и разочарованием. Поражением Запада, который полностью упустил возможность мягкой интеграции России в "западный мир" и поставил те политические силы, которые рассчитывали на западную перспективу, в положение заведомых политических аутсайдеров. Не получилось. Начавшийся сегодня этап трансформации – национальный этап. Россия будет выходить из самого тяжелого своего кризиса самостоятельно, без всякой поддержки извне"43. Разумеется, авторы этого сочинения прекрасно понимали, что "национальное развитие с неизбежной долей автаркии чревато опасностью весьма экзотических форм самобытности, не ограниченных цивилизацией и здравым смыслом" (сказали бы уж прямо – фашизмом), однако, разочарование в Западе так живо и горько в них, что они тут же и предложили читателям альтернативу. И пусть она полностью противоречит историческому опыту, но зато утешает. "Национальное развитие,– провозглашает Манифест,– создает невиданные ранее перспективы для русского либерализма, для построения действительно свободной экономики и органичной общественной структуры, опирающихся на естественные традиции, на национальные культурные ценности". Неясно, правда, какие такие "естественные традиции" либерализма удалось им отыскать в полутысячелетней и неизменно автократической имперской истории. И на какие именно "национальные культурные ценности" мог бы опереться русский либерализм, согласившись с "неизбежной долей автаркии" и порвав тем самым со всемирной традицией либеральной мысли. Но доказательств вообще нет, одни декларации: "Избавившись от социальных конструктивистов, навязывающих России свои "модели" от американских до китайских, Россия может реализовать преимущества, которых лишены практически все остальные страны... Нам больше не надо подобострастно оборачиваться на Запад, опасаясь получить двойку по "демократии" или по "внешне-политическому поведению". Период обучения жизни закончен, все, что могло быть воспринято, уже воспринято. Нуждаясь в партнерах, мы больше не нуждаемся в менторах"44. Вот так. На Запад, на его интеллектуальный и политический опыт, на его моральный потенциал махнули рукой. Устали ждать. Отождествили его с пребывающей в ступоре бюрократией. Решили впредь полагаться на самих себя. Тем более, что есть, оказывается, у России "преимущества, которых лишены практически все остальные страны". Объяснить, что за уникальные преимущества имелись в виду, не успели – грянула Чечня. Кончилось время деклараций. Наступила пора сурового экзамена на интеллектуальную компетентность и политическую состоятельность. Сумеем ли "сами" найти выход из кризиса – не подрывая позиции послеавгустовского режима (который, пусть плохо, но все же защищает нас от цензуры и не заставляет писать гимны имперскому реваншу), без того, чтоб расплеваться с либеральной бюрократией 87 (которая худо-бедно, но все же представляет "наши" интересы при дворе Ельцина), и самое главное – без кровопускания в отделившейся Чечне (которая, хотя и далеко от Москвы, но все-таки Россия)? Я вовсе не говорю, что задача, вставшая перед российской либеральной мыслью после поражения 7 декабря, была проста и легко разрешима. Но возникла она, с другой стороны, тоже не вдруг. Чеченская туча появилась на горизонте за три года до этого поражения, когда в ноябре 91 –го Джохар Дудаев – в отличие от руководителей всех других регионов страны – отказался от любой формы внутрироссийской автономии и объявил Чечню независимой. Так что время подготовиться к экзамену, выработать демократическую чеченскую политику было. Послушаем теперь Леонида Жуховицкого, который в статье "О Чечне без истерики", кажется, единственный в Москве перевернул-таки проблему, стоявшую перед либеральной Россией на протяжении всех этих лет, с головы на ноги: "Почему никто даже задним числом не пытается дать властям предержащим спасительный совет? Как не надо было поступать, понятно – так, как поступали. А как надо было? Где конкретно ошиблось правительство? Что прошляпил президент?"45. И впрямь, как это вдруг получилось, что никто никогда не предложил конструктивной альтернативы чеченской войне – ни до того, как она началась, ни даже после того, как она потрясла мир? Это тем более странно, что проблема ведь бросается в глаза. Весь мир стоит перед такой проблемой – как совместить два абсолютно законных, можно сказать, священных принципа: территориальной целостности государства и самоопределения его этнических меньшинств? Несмотря на ее очевидность, бывший Верховный Совет откровенно перед ней капитулировал. С одной стороны, признал он выборы 1991 г. в Чечне незаконными (поскольку приняло в них участие меньше 15% избирателей). Таким образом, принцип национального самоопределения Чечни был практически с повестки дня снят. С другой стороны, однако, отказался Верховный Совет и привести в действие принцип целостности России, сурово осудив попытку сместить Дудаева силой. Он пренебрег обоими священными принципами. Устранить эту опасную путаницу – вот в чем, в сущности, заключалась задача, которую должна была решить либеральная мысль. Точнее даже, две задачи, связанные между собою, интеллектуальная и политическая. Определить, какой из священных принципов применим к чеченской проблеме и каким способом – естественно, мирным и демократическим – может быть утвержден. И найти эффективный, т. е. достаточно убедительный для страны и для президента подход к реализации этого решения. Начнем с первой. Чеченская ситуация оказалась, слава Богу, уникальной в РФ: из 89 составляющих Федерацию регионов 88 договорились о той или иной степени автономии. С другой стороны, равновесие это было хрупкое. Как предупреждал в "Известиях" Станислав Кондрашов, сохранялась опасность, что "Чечня – это 88 пробный камень. Сдвинув его, можно получить горную лавину югославского типа"46. Спросим сначала, что сделало "пробным камнем" именно Чечню. Историческая память о ее кровавом завоевании в середине прошлого века? Но в этом случае "пробным камнем" надлежало бы стать Дагестану – родине имама Шамиля и центру военного и религиозного сопротивления имперским завоевателям. М. Н. Покровский, специально изучавший кавказские войны, подчеркивал, что именно дагестанцы "были первейшим военным народом Кавказа", им соответственно больше всех и досталось47. Даже когда чеченцы, отступившись от Шамиля, массами переходили на сторону русских, дагестанцы продолжали сопротивляться. И тем не менее – несмотря на эту страшную историческую память – сегодняшний Дагестан с автономией согласился. Может быть тогда сталинская депортация? Но Сталин ведь депортировал многие народы – и ни один из них не поддался чеченскому искушению. Исламская традиция? Но ведь вокруг Чечни десятки столь же "исламских" народов – балкарцы, черкесы, лезгины, аварцы, карачаевцы, кабардинцы,– но никто не пожелал отделяться от России. Я не говорю уже, что как раз чеченцы всегда были куда менее других религиозны, оттого, собственно, с Шамилем и поссорились, что не приняли его ортодоксально исламскую идеологию. Может быть, нефть? Но она ведь есть и у соседней Адыгеи, а в Татарии ее куда больше, чем в Чечне. Стратегическое расположение? Но Башкирия вообще расположена в сердце России... С какой стороны к вопросу ни подходи, только одно есть у Чечни отличие от всех остальных. Это – персона ее правителя. Романтического генерала, российского Каддафи, если угодно, пришедшего к власти посредством военного переворота и задним числом попытавшегося легитимизировать свою власть выборами, в которых даже на мощной сепаратистской волне 91-го приняла участие лишь горстка избирателей. Нелегитимность Дудаева привела к тому, что целые районы Чечни, по сути, отделились от Грозного, экономика республики перестала функционировать как единое целое. Да что там, она перестала функционировать, точка. Как писала Галина Ковальская, "она не то чтобы безграмотно управлялась – вообще не управлялась... рассыпалась, разваливалась, растаскивалась"48. Хуже того, под водительством Дудаева Чечня превратилась в "воровскую малину", в "малый, но гордый бандитский притон", во всероссийский центр коррупции и терроризма. По словам того же Жуховицкого, "в течение трех лет в Чечне практически ежедневно убивали до тридцати человек, по сути шла гражданская война. Гибли мирные люди, в чьи планы не входило умирать за Дудаева"49. Результат – катастрофическое падение популярности президента. От него отвернулись не только влиятельные в республике политики, вроде Руслана Хасбулатова, или технократы, как Саламбек Хаджиев, но и вся чеченская интеллигенция. В случае новых 89 свободных выборов в Чечне шансы Дудаева на переизбрание были нулевыми. Знали об этом в Москве практически все – от Сергея Степашина, заявившего в интервью, что "после того, как Дудаев окружил себя уголовниками, после разгона парламента и расстрела митинга от него большинство отвернулось"50, до Егора Гайдара, который без колебаний признал, что в начале 94-го Дудаев висел в Грозном на ниточке, и до Жуховицкого: "Недовольство растущей нищетой, некомпетентностью и самодурством команды Дудаева вызрело. Яблоко готово было упасть"51. Если этот диагноз точен, то никакой проблемы Чечни не существовало. Была проблема Дудаева. Свободные выборы тотчас сняли бы угрозу "югославской горной лавины в России", о которой предупреждал Кондрашов. Но как их провести в условиях военного режима? С самого начала было очевидно, что нейтрализация этого режима политическими средствами, т. е. переговоры с самим Дудаевым об устранении Дудаева,– затея бессмысленная. Реально приходилось выбирать лишь между двумя путями: силовым и демократическим. В Москве сторонников применения силы была тьма – в первую очередь в кремлевском СБ, не говоря уже о силовых министерствах. И опять-таки очевидно было с самого начала, что раньше или позже они непременно захотят воспользоваться проблемой Дудаева для собственного самоутверждения. Удивительным было совсем другое: отсутствие приверженцев демократического решения. Свободные выборы в Чечне не только не стали лозунгом либеральной России, что могло и, честно говоря, непременно должно было случиться задолго до кризиса 7 декабря, но и вообще не рассматривались ею всерьез в качестве демократической альтернативы силовому решению. Почему? Не знаю. Может быть, сама идея представлялась демократам утопической? Может, никто в Москве не слыхал об успехе свободных выборов в Никарагуа? Может, народное волеизъявление сочли почему-то недопустимым именно в Чечне, хотя президентские и парламентские выборы рутинно проводятся во всех других республиках Федерации? Или отпугивала неизбежность сильной и эффективной международной инспекции на российской территории, без которой, как и в Никарагуа, невозможно было бы обойтись? Словом, готовое упасть яблоко все не падало – а планов легитимного, демократического и, главное, бескровного способа выйти из тупика не существовало. Посмотрите, как видоизменяется наша задача в ходе анализа. Обозначившись сначала как проблема Дудаева, она затем свелась к проблеме свободных выборов и, следовательно, к принципу национального самоопределения Чечни. Но не попадаем ли мы здесь в заколдованный круг? В самом деле, как заставить военный режим согласиться на новые выборы, не 90 говоря уже о международной инспекции? Как устранить непопулярного генерала, если это невозможно без свободных выборов, которые, в свою очередь, невозможны без его устранения? Но выход из заколдованного круга был. Требовалось поставить Дудаева в такое положение, чтобы он вынужден был обратиться за помощью к международным организациям, в частности, к ОБСЕ. Наверняка, ему бы не отказали. При одном условии. Если он согласится на выборы под контролем наблюдателей. И события первой половины декабря 94-го показали, что заставить Дудаева прыгнуть в ловушку можно. Первое, что сделал он, едва российские войска начали концентрироваться на границах Чечни – задолго до кровавой бойни в Грозном, – было именно обращение за помощью к международным организациям, включая, конечно же, и ОБСЕ. Если б она тотчас ответила письмом Ельцину и Дудаеву-с предложением воздержаться от ввода российских войск в обмен на свободные выборы под ее наблюдением – весь узел проблем мог быть распутан немедленно и бескровно. Но такое решение, естественно, заранее должно было быть у нее под рукой. А либеральная Россия его так и не предложила. В результате международные организации ответили на обращение Дудаева лишь невнятным гуманитарным лепетом. Происходящее в Чечне – внутреннее дело России, заявили они, развязав тем самым руки "партии войны". Так же повели себя и западные правительства. Ясно, что и они к внезапному обострению кризиса готовы не были, ответ их был лишь растерянной бюрократической отпиской. Что же касается западной интеллигенции, которая и впрямь могла бы развернуть кампанию за предотвращение войны, то ее ведь никто не приглашал – "менторы нам не нужны",–да и консолидироваться ей было не на чем. Демократической альтернативы войне демократическая Россия не выдвигала. Невыносимо тяжело было видеть эту интеллектуальную кому русского либерализма. Никакой конструктивной роли для себя в чеченском кризисе он не увидел. Противопоставил он "партии войны" лишь то, что заведомо не имело решения: те самые бессмысленные переговоры с Дудаевым об устранении Дудаева. Трагический урок преподнесла нам вся эта история. Три года кризис тлел себе и тлел, предвещая неминуемый пожар. Но никто о последствиях возможного чеченского взрыва просто не думал – ни в России, ни на Западе. В результате к концу 94-го на повестке дня оказалась лишь одна альтернатива: переговоры или война. А поскольку бесплодность переговоров доказана была исчерпывающе, что, спрашивается, оставалось? Гражданская война, хуже которой никто и придумать ничего не мог, вспыхнула только потому, что некому было задуматься. Никто за предотвращение пожара не отвечал. Рискуя показаться монотонным, я все же попрошу вообразить на минуту, что то самое политическое "совместное предприятие", тот международный Форум, за который я уже пять лет безуспешно агитирую российских и западных политиков,– существует. И что у этих, на равных собравшихся, высших интеллектуальных авторите 91 тов России и мира, соединяющих исчерпывающее знание российской реальности с мощной политической экспертизой, нет никакой иной цели, кроме предвидения и предотвращения политических взрывов, способных похоронить российскую демократию. Разве можно себе представить, что не забил бы он тревогу по поводу тлеющего чеченского кризиса задолго до того, как "партия войны" изготовилась им воспользоваться? Что не решил бы он интеллектуальную задачу, которая, как мы только что видели, оказалась не по зубам либеральной России? Не противопоставил воинственным аргументам демократическую альтернативу? Не договорился заранее с международными организациями и правительствами о ее поддержке? Козырев вопрошал, что конкретно могут они для нас сделать. Кровопролития в Грозном не случилось бы – вот что могли они для нас сделать. Слепому видно, что Россия бредет по минному полю. Так ведь и будут взрываться у нее под ногами все новые и новые кризисы – и вовсе не только этнические,– покуда нет никого, обязанного их заблаговременно распознавать и обезвреживать. Не принимать же всерьез бухгалтеров из МВФ, хоть они, к собственному изумлению, и оказались в роли ангелов-хранителей российской демократии. Посмотрите: когда тысячи мирных людей стали гибнуть под бомбами в Грозном и начался лихорадочный поиск злодеев, все пальцы уткнулись в Ельцина. Ну, а западные правительства, которые на протяжении трех лет не удосужились присмотреться к тлеющему кризису хотя бы из собственных шкурных интересов? А, наконец, западные разведки? Они могли пройти мимо надвигающейся гражданской войны где-нибудь в джунглях Руанды. Но проморгать ее в ядерной сверхдержаве, в особенности учитывая террористический потенциал дудаевских преторианцев? Проморгали. И завтра, случись что, проморгают. Потому что – ну, не парадокс ли? – никто в мире не отвечает сегодня за предотвращение всемирного кризиса, которым несомненно обернется гибель гадкого утенка. Теперь вспомним, что перед либеральной Россией стояла еще и вторая – политическая – задача. Не сумев использовать против московской "партии войны" принцип национального самоопределения Чечни, демократы практически уступили ей инициативу. Хуже того, они позволили ей монополизировать и принцип территориальной целостности страны тоже. Здесь нельзя уже сказать, что о такой опасности либералы не подозревали. Генерал Волкогонов предупреждал их в "Красной звезде", что абсолютно необходимо "исходить из интересов целостности России при всех вариантах развития событий в Чечне"52. Генерала не услышали. Вместо этого стали доказывать, что "Грозный не стоит войны"53. Или даже, как Константин Боровой, потребовали "немедленно признать независимость республики Чечня". И никто из демократов даже не вздрогнул от этой больше чем политической безграмотности. Ведь этот самый антидемократический из всех возможных вариант равносилен тому, чтобы отка92 зать чеченскому народу в праве на самоопределение, отдать его на съедение Дудаеву. В устах человека, полагающего себя демократом, такое полное пренебрежение правами этнического меньшинства звучало чудовищно. К сожалению, посыпались и еще более радикальные предложения. Например, вообще уйти с Кавказа: "Никакой Ельцин [не может] остановить исторический процесс. Северный Кавказ за сто с лишним лет так и не стал органической частью России. [Он] обречен на отделение. Речь тут могла идти только о сроках"54. Одним словом, продремав все три года кризиса, демократы вдруг очнулись на ничейной земле, беспомощно повиснув между обоими священными принципами, в недоумении, какой предпочесть. Не сумев опереться на принцип самоопределения чеченцев, они заклинились на бесперспективных переговорах с Дудаевым. Пренебрегши принципом целостности России, они обрекли себя на подмену политического действия пацифистскими декларациями. Позиция, политически полностью стерильная: и чеченскому народу не помогли, и себя отшвырнули на обочину российской политики. А уж в психологической войне вообще подставились страшно, открывшись для стандартной "патриотической" демагогии относительно "ножа в спину солдатам, умирающим за родину". Слов нет, бомбить мирных людей – злодейство, государственный разбой. А если речь еще вдобавок о российских детях, гибнущих под российскими бомбами, протестовать против этого – долг каждого порядочного человека, независимо от его политических убеждений. Однако, для демократов свести всю свою реакцию на политический кризис к антивоенному протесту означало подмену политики моральным негодованием. Но самый благородный протест неспособен остановить кровопролитие, тогда как политическое действие, опирающееся на священный принцип,– способно. Это правда, что самый замечательный из русских либералов Александр Герцен страстно протестовал против штурма восставшей Варшавы в 1863 г. Но Герцен был диссидентом, а русские демократы сто тридцать лет спустя – полноправные участники политического процесса, несущие ответственность за его результаты. И поэтому можно преклоняться перед доблестью Сергея Ковалева, обрекшего себя на "сидение в Грозном" под русскими бомбами, можно восхищаться мужеством прессы, резавшей правду-матку несмотря на рычание Кремля- и в то же время понимать, что их ситуация в 1994-м несопоставима с ситуацией Герцена в 1863-м. Диссидент Герцен не мог влиять на формирование российской политики. Он мог лишь протестовать против действий начальства. Такова судьба всякого диссидента. От профессионального же политика, особенно работающего в условиях психологической войны с непримиримой оппозицией, требуется много больше, нежели благородный протест. Он обязан не только предвидеть официальный курс и не только участвовать в его формировании, но и предлагать политический план, рассчитанный на поражение противника "при всех вариантах развития событий", как и советовал Волкогонов. 93 Из каких элементов должен был состоять этот план, при условии, конечно, что реальная демократическая альтернатива войне у либеральной России была? Рассмотрим три таких элемента – важнейшие. Первый из них – цель: предотвращение силового курса в отношении Чечни. Не нужно было долго мучиться в поисках этой цели: она буквально кричала о себе сама. Последние сомнения в том, что война назревает, должны были испариться уже в июле, когда либеральная бюрократия в Кремле вдруг зашевелилась, пытаясь преодолеть чеченский кризис единственно доступными ей бюрократическими средствами. Достаточно было хоть просто спросить себя, с чего это вдруг так заинтересовались Чечней такие несомненные либералы в президентской администрации, как Эмиль Паин или Сергей Филатов? Почему ни с того ни с сего отбыл вдруг в Чечню с "миротворческой", а на самом деле очевидно антидудаевской миссией Руслан Хасбулатов? Чем объяснялся внезапно начавшийся поиск "здоровых сил" в республике? Даже издалека было видно: что-то заваривается на кремлевской кухне. И Филатов, как и другие, стоящие у самой, так сказать, плиты, первыми испытывают на себе мощное давление. Как отчаянно они сигналили либеральной публике, что больше не в состоянии удерживать форт своими силами! Их действия на протяжении лета и осени и впрямь напоминали акт отчаяния: они, по сути, пытались предотвратить внутрироссийскую гражданскую войну посредством развязывания внутричеченской. Для того ведь и был создан в районах, отделившихся от Грозного, оппозиционный Временный Совет. Для того был он снабжен российским оружием. А уж когда этот Совет объявил о своем намерении штурмовать Грозный, стало окончательно ясно: план был бюрократический и потому – мертворожденный. Мало того, он практически сдавал "партии войны" последний козырь, в котором она нуждалась. Ибо если антидудаевская оппозиция в Чечне бессильна устранить мятежного генерала, а переговоры с ним не более плодотворны в 94-м, нежели в 91-м, то как еще прикажете остановить в России "горную лавину югославского типа"? Я готов пари держать, что именно этим аргументом и дожала "партия войны" колебавшегося президента, гарантируя ему блицкриг, а в конце осени смогла уже выйти со своими намерениями и на публику. Как иначе, в самом деле, можно было толковать хвастливое заявление Грачева, что с одним парашютно-десантным полком он в три дня наведет в Чечне конституционный порядок? Второй элемент плана – пользуясь тем, что "партия войны" выложила карты на стол заранее, побить их, одну за другой. Можно ли было на протяжении нескольких месяцев найти для этого веские аргументы? Почему же нет? Ведь "партия войны" высказалась достаточно для обвинения в кощунственном попрании не только принципа самоопределения чеченского народа, но и принципа целостности России. Очевидно было, что вторжение в Чечню немедленно превратит осточертевшего чеченцам Дудаева в национального героя, а локальный политический конфликт с российским Каддафи – в 94 жестокую и разрушительную войну против этнического меньшинства. Но ведь добрые отношения с чеченским народом ничуть не менее важны для целостности России, нежели устранение Дудаева. Если бы в этот момент демократы предложили стране и президенту решение, способное обеспечить и то и другое, т. е. свободные парламентские и президентские выборы в Чечне, все доводы в защиту силового курса тотчас бы обесценились. Ну, а обещанием блицкрига "партия войны" вообще открылась для политического нокаута. Ведь она обманывала президента, подставляла его. Силовое решение было не только политически безграмотным, оно было по сути предательским. Ибо никакого блицкрига в Чечне быть не могло. Любая беспристрастная экспертиза показала бы, что страну ожидает затяжная и кровавая гражданская война. Единственное, на что способен был силовой курс – это прибавить к чеченскому кризису два новых: политический бунт в Москве и кризис доверия на Западе. Он обрекал президента на то, чтобы показать себя миру либо мясником, либо безвольным пленником "клики". Он радикально подрывал его шансы на переизбрание в 1996-м, Одним словом, силовой курс был, совершенно очевидно, курсом антиельцинским. Согласитесь, что это были сильные аргументы. Но чтобы пустить их в дело, требовалось включить в план еще один элемент – весьма специфический: открыть президенту глаза на предательскую сущность курса "партии войны". Кто мог взять на себя такую смелость? Но не говоря уже о возможностях свободной прессы, которая – вместо ерничанья и зубоскальства по адресу запутавшихся чиновников – могла развернуть мощную "антисиловую" кампанию, разве мало было у демократов потенциальных союзников из числа тех же теснимых либеральных бюрократов? Все, кто имеет доступ к президенту и к чьему суждению он прислушивается, тот же Батурин, тот же Филатов, тот же Козырев, тот же Волкогонов, все они вместе, наконец! В самом крайнем случае в резерве оставался еще Ал Гор, который ведь все равно навещал Ельцина в больнице. "Партия войны" никак не могла обойтись без концентрации войск на границах Чечни. И шансы на то, что это заставит хитрого, но совсем недальновидного Дудаева прыгнуть в ловушку, обратившись за помощью к той же ОБСЕ, были превосходны. А это открывало возможность нанести поражение одновременно и ему, и "клике". Разумеется, ОБСЕ следовало подготовить к этому заранее, а чеченскому народу объяснить, что войска концентрируются на границах республики не для "второго завоевания Чечни", но лишь затем, чтоб преторианцы Дудаева не помешали ему свободно выразить свою волю. Всего-то и требовалось для этого командировать Козырева в Вену, а Ковалева в Грозный... Вот она, разница между диссидентством и профессиональной политикой. Можно обижаться на послеавгустовский режим, но можно и пользоваться им как инструментом в борьбе против "мафии". Можно упрекать президента в том, что "мафия вас переиг95 рала", как писала в открытом письме Ельцину Елена Боннер55, но можно и самим переиграть "мафию". В конце концов, они там тоже не Талейраны. Трагический чеченский экзамен доказал, что – несмотря на все мужество, проявленное ими в момент кризиса – ни российская демократия, ни либеральная пресса готовы к нему не были. Практически все их ходы оказались диссидентскими. Они дали возможность "мафии" сплести в единый узел проблему Дудаева и проблему Чечни – вместо того, чтобы надежно отделить их одну от другой. Они расплевались с либеральной бюрократией – вместо того, чтобы впрячь ее в свою работу. Они ополчились на Ельцина – вместо того, чтобы поссорить его с "партией войны". Они махнули рукой на Запад – вместо того, чтобы втянуть его в психологическую войну на своей стороне. В результате они сами лишили себя возможности выиграть важнейший раунд психологической войны, а быть может, и предотвратить кровопускание в Грозном – со всеми последствиями того, что журнал "Нью-Йоркер" назвал "постыдной победой"56. "Период обучения жизни" для них не только не закончился, он, оказалось, и не начинался. Урон, нанесенный чеченской катастрофой "гадкому утенку", может оказаться невосполнимым. Не только репутация – сама судьба его стоит теперь на кону. Риск ничуть не меньше, чем в августе 91 – После экзамена го или в октябре 93-го. Стивен Эрлангер так объяснил это читателям "Нью-Йорк тайме": "От м-ра Ельцина и его правительства требуется теперь фундаментальное решение – какого рода страной собирается стать Россия"57. На кону стоит и судьба демократических политиков, подвергающихся не менее жестокой критике, нежели "партия войны". Враги – само собой, но и союзники в них разуверились. Вот что писали, например, в разгаре кризиса либеральные "Куранты": "Отношения президента и демократов уже давно напоминают улицу с односторонним движением. Демократы все время требуют: "Дай!", "Защити!", "Сокруши!", не давая ничего взамен – ни политической, ни моральной поддержки. А периодически и вообще угрожают: "Ну, президент, погоди!""58. Мрачные перспективы рисовала и не менее либеральная "Коммерсантъ-Дейли": "Альянс демократов старого закала с либеральной бюрократией и крупным капиталом может не выдержать кризисного напряжения, и бюрократы с капиталистами предпочтут жесткий государственный прагматизм устаревшему, с их точки зрения, демократическому идеализму. Либеральноконсервативный альянс может распасться на либералов западного толка, тяготеющих скорее к лево-пацифистским идеалам и склоняющихся под знамена Григория Явлинского, и консерваторов-государственников, могущих найти понимание... даже у Сергея Бабурина"59. 96 Редко соглашаюсь я с Прохановым, признанным рупором имперского реванша, но что же тут возразишь: "В новом типе общества, в который перерастает Россия "позднего ельцинизма", не найдется места бестолковым либералам, поддержавшим [в октябре 93-го] расстрел конституции, а сегодня жалко и растерянно сопротивляющимся бойне в Чечне... Скорее всего первые шляпы и головы полетят с плеч либералов, чья бестолковая плюралистичность стала в тягость угрюмым политикам"60. До начала войны в Чечне казалось, что "оккупационная" истерия достигла крайней точки. Но выяснилось, что это не так. Есть еще порох в пороховницах у реваншистов. "Кому же выгодно такое разрастание конфликта?– негодовала в разгар чеченского кризиса "Правда".– Только тем, кто хотел бы решение чеченского вопроса сделать началом балканизации России. Им мало распада Союза, им нужна бессильная Россия"61. А Проханов, не мудрствуя излишне, прямо обвинил Запад в развязывании чеченской войны. Реваншисты знают, что момент, когда Запад выйдет, наконец, из своего интеллектуального столбняка и решится принять непосредственное участие в российской психологической войне, станет для них роковым. Парализовать Запад, связать ему руки, запугать его, как они уже запугали и администрацию, и судей, и телевидение, и евреев России – вот в чем смысл этой истерии. Ну, а что бы вы стали делать на их месте? Мы же видели, что главная из многочисленных их проблем заключается в том, что они не доверяют антизападничеству своего народа. Дважды, в 1990-м и 91-м, шли они на выборы со своей антизападной программой – и дважды проиграли. И в третий раз, уже после всех потрясений 92-го, имея на руках непобиваемый козырь – катастрофическое обнищание масс, они снова потерпели поражение на апрельском референдуме 93-го. Даже декабрьские выборы выиграли вовсе не глашатаи антизападничества, не Русский Собор и не Фронт национального спасения, но хитрый Жириновский, который, в противоположность им, предпочел рассматривать Ельцина как потенциального Гинденбурга, а не безвольную марионетку Запада. Сколько угодно могут они провозглашать, что "русское сопротивление нарастает, обещая нынешним оккупантам Кремля ту же участь, что и его оккупантам 1613 и 1812 годов"62. В глубине души их все равно гложет мрачное подозрение, что народ отказывается смотреть на Запад, как на своего врага. Это наивные демократы не видели ничего страшного в "известной доле автаркии". Реваншисты смотрят на свои отношения с Западом жестко и точно. Смотрят, как на гонку: кто раньше? Им нужно переломить настрой в отношении Запада раньше, нежели его политики и эксперты очнутся от своего ступора. И если им это удастся, Запад окажется исключенным из игры в России навсегда, как оказался он вне игры в Сербии. Пока что они явно впереди. Нет и намека на вмешательство Запада в роковую войну за умы и сердца россиян. Может, он и вправду попятился перед "патриотическим" блефом, отступился от своих 97 союзников в России – под истребительным огнем воскресшей геббельсовской пропаганды? Французские интеллектуалы ведут кампанию против геноцида в Боснии под лозунгом "Европа начинается в Сараево", И все словно забыли, что на самом деле Европа начинается в Москве. И что это русскую интеллигенцию, упрямую, гордую, наивную и ошибающуюся, оставляют они на растерзание реваншистским стервятникам, которые всячески подчеркивают, что победа у них в кармане. В новой постчеченской реальности российским демократам грозит глухая политическая изоляция, с беспрецедентным единодушием говорят все критики. Или – что то же самое – обратное превращение в диссидентов. И чем упрямее будут они настаивать, что "это не наша власть", тем скорее это наступит63. Судьи, правда, и сами толком не понимают, что маргинализация демократов, их исключение из политического процесса сокрушит послеавгустовский режим. В отсутствие демократов "угрюмые политики" шаг за шагом превратят его в заурядный авторитаризм с Ельциным в роли Гинденбурга, готовым в критическую минуту вручить власть лидерам имперского реванша. И вместо сегодняшнего "гадкого утенка", пусть неказистого и мало привлекательного, получит Россия предбанник тоталитарного переворота. И если это, не дай Бог, случится, от бравых критиков останутся лишь рожки да ножки. Но ведь они по сути правы. Не хотят демократы вести себя, как политики, брезгуют, отказываются признать, что их августовское торжество было иллюзией, а в реальности имеют они дело с двуликим переходным режимом, и ни из чего не следует, что это именно переход к стабильной демократии. Как раз наоборот, все уже знакомые нам аналогии делают более вероятным, что окажется он переходом к новому тоталитаризму. Даже не к Пиночету, как в маленьком Чили с его мощной демократической традицией и без намека на имперский реванш в политической культуре, но к самому вульгарному фашизму. Ну, в том, что события в Чечне развиваются по веймарскому, а не по боннскому сценарию, открытия для нас с вами уже нет. Однако, чеченский кризис – его предыстория, его формы, поведение всех действующих лиц – внесли в политическую реальность новые краски. Чеченская война серьезно скомпрометировала послеавгустовский режим в глазах мира. Строительство мостов между Россией и Западом еще больше осложнилось и еще больше зависит теперь от российских либералов. Могу сказать, что, бросив в ходе кризиса смелый, хотя и неэффективный вызов "мафии", они пробудили на Западе сочувствие и восхищение, повышающие их шансы быть услышанными. Но толку не будет, однако, покуда не расстанутся они с провинциальными грезами изоляционизма и не вступят, наконец, в тот самый "период обучения жизни", который накануне чеченской войны самонадеянно сочли законченным. Это непростой поворот. Он требует интеллектуального смирения. 98 Второй аспект – домашний. Сколько будут демократы рассматривать Ельцина и его переходный режим как ренегатов Августа, столько и будут они обречены по-диссидентски реагировать на его акции вместо того, чтобы формировать его политику. Однако после Чечни обижаться на Ельцина, подобно соблазненной и покинутой барышне, становится для них непозволительной роскошью. Принять постчеченскую реальность – значит, принять Ельцина каков он есть: не "бывший демократ" и не "свой человек в Кремле", но вполне адекватный переходный лидер, не прошедший никакой политической школы, кроме советско-партийной, одинаково открытый для влияния как "клики", так и демократов. Которое из них возобладает – будет зависеть не столько от него, сколько от политического искусства и компетентности конкурирующих сторон. И чем скорее научатся демократы использовать свое бесспорное интеллектуальное превосходство, тем выше и их, и наши общие шансы. В конечном счете оба эти аспекта постчеченской реальности сводятся к одному и тому же. Окажись либеральная оппозиция вне игры, как ей предсказывают, она загубит не только себя, но и Россию. Следовательно, на этом она и должна сосредоточиться: как избежать политической изоляции. И от западной мысли и "школы обучения жизни", и от участия в российском политическом процессе. Кто спорит, сегодняшний Ельцин совсем не тот, что стоял на танке 21 августа. Как и должно было случиться, выросла под его крылом гигантская коррумпированная бюрократия и – хуже того – "партия войны" (проигрывают, проигрывают либералы психологическую войну!). Но при всем том он еще далеко и не Гинденбург, каким мечтают его увидеть Жириновский и кремлевская "клика". Советником по национальной безопасности у него все еще либерал Юрий Батурин. И возглавляет президентскую администрацию все еще либерал Сергей Филатов. И министром иностранных дел у него все еще либерал Андрей Козырев. Я не говорю уже о его экономической команде, где тон задают такие бесспорные реформаторы, как Чубайс, Ясин и Лившиц. Короче, пусть Ельцин и не свой уже для демократов человек в Кремле.Но и не чужой. Проханов, который тоже, в свою очередь, редко соглашается со мной, приходит к тому же выводу в своем "Завтра":"... одна и та же группа советников (батурины, сатаровы, паины) обслуживает Ельцина и демократов"64. Пора, значит, президенту сделать выбор: либо он сумеет нанести решительный удар по демократам, не повторив ошибки непоследовательных "гекачепистов", либо его сбросят, как Горбачева65. Ельцина Проханов терпеть не может. Для него президент – предатель (не Августа, конечно, но мечты о великой империи). Однако, как видим, работать с "глиной" он, в отличие от демократов, не брезгует. Веймарский сценарий суров, но он не делает фатальной политическую изоляцию реформаторов. Возможность избежать ее была в свое время и у японских, и у немецких демократов. Только вот воспользоваться ею не сумели ни те, ни другие. Сумеют ли российские? До Чечни я ответил бы на этот роковой вопрос скорее отрица99 тельно. Как раз накануне войны, видели мы, либеральная Россия особо усердствовала в повторении ошибок своих исторических предшественников. И все-таки война – великий учитель. В особенности та, что кончается "постыдной победой", т. е. не очевидным триумфом (который, несомненно, привел бы к милитаристскому ажиотажу, для чего "партия войны" ее и затевала) и не явным поражением (которое могло привести к цепной реакции распада страны). И если Запад война эта мало чему научила, то для российских демократов, заглянувших в бездну, она должна послужить страшным, переломным уроком. Другое дело, что в гуще страстей, внутри политической ситуации, прискорбно напоминающей броуновское движение молекул, им, наверное, трудно интерпретировать этот урок и осмыслить его как целое. Позвольте мне, читатель, снова воззвать к вашему воображению. Какой совет мог бы сейчас, в опасной стремнине постчеченской реальности, дать российским демократам международный политический форум, существуй он не только в моем проекте? Прежде всего, наверное,– выработать четкую политику по отношению к президенту. В каком, например, случае имеет смысл присоединиться к коммунистам и требовать его отставки? Но только тут особо надо подумать, поскольку у коммунистов есть лидеры президентского калибра (тот же националбольшевик Зюганов или, скажем, Николай Рыжков), а у либералов их нету. И не будет, добавлю,– покуда не сумеют, с помощью западной интеллигенции, перейти в контратаку в психологической войне. Если в Августе вел их к победе над одряхлевшим коммунизмом харизматический лидер и политик Божией милостью Борис Ельцин, то пять лет спустя у них все еще нет никого, хотя бы отдаленно сопоставимого с ним – ни по калибру, ни по политическому профессионализму, ни по способности защитить их от неизмеримо более могущественной "патриотической" партии реванша. Никого, то есть, кроме того же Ельцина. Как с грустью отмечает Анатолий Приставкин, "Президент шагнул в бездну. Парадокс в том, что он объективно нужен – нет у нас, увы, другого лидера"66. Но как перевести на язык политики это "объективно нужен"? Не прибавляют ясности и размышления Кондрашова: "Поддерживать такого Ельцина нельзя, оправдывать – тоже. Но не поддерживать, списать, как списали три года назад Горбачева, значит отдать российского президента окончательно в другой лагерь, в другую Россию"67. Вы что-нибудь поняли? Поддерживать нельзя и не поддерживать нельзя – какое-то сплошное "Казнить нельзя помиловать". И уж полным туманом дышат рекомендации Любарского, выдержанные в стиле афанасьевского "сделай сам": "Президент перестал быть гарантом Конституции и прав человека. Сегодня эта роль переходит к каждому из нас и мы должны с этим справиться"68. Возможны, наверное, лишь два крайних случая, когда демократам пришлось бы покинуть президента: а) если бы он и впрямь трансформировался в российского Гинденбурга и б) если бы он перешел на сторону имперского национализма. Во всех же остальных ситуациях демократам полезнее оставить диссидентскую риторику и 100 больше заниматься собой, чем президентом. Укрепить в себе активный, боевой дух, готовить контрнаступление – вместо того, чтобы няньчить старые обиды. Пришла пора отвоевывать улицу у "патриотов" и политическую инициативу – у "клики". Поскольку никакой международный форум без их поддержки работать не сможет, они должны будут использовать свой новый статус в глазах мира для того, чтобы убедить западные правительства руководствоваться теми же критериями. Это особенно важно потому, что в западных столицах после чеченской войны соблазн отречься от Ельцина или, по крайней мере, "давить" на него может оказаться непреодолимым. Конечно же, там просто не понимают характера Ельцина, которого такое "давление" лишь толкает в объятия "мафии". Если принять за аксиому, что главная цель либеральной России состоит в трансформации веймарского сценария в боннский, то другой стратегии, наверное, и быть не может. Шок чеченской войны должен вырвать ее, наконец, из будничной суеты и заставить задуматься о будущем страны, которое, как это ни печально, всерьез занимает сегодня, кажется, только аналитиков непримиримой оппозиции. Всего лишь две зимы прошло после октябрьского мятежа 93-го, а кажется – вечность. Так все вокруг изменилось. Но как изменилось, к лучшему или к худшему? Вот вопрос-тест, которым при желании читатель может испытать тех, с кем общается, на глубину понимания ситуации. Через две зимы Зимою 92-93-го назревал и вот-вот должен был прорваться фашистский нарыв в России. Близилась к своему логическому завершению фаза путчей и мятежей, с которой фашизм в имперской державе всегда начинает свой марш к власти. Не всем это было понятно. На авансцене суетились совсем другие персонажи, и суета их вполне могла представляться зрителям "конституционным конфликтом между ветвями власти". И вовсе не фашисты произносили "патриотические" речи с парламентской трибуны, а бывшие демократы-"перебежчики", вроде Бабурина, Астафьева или Аксючица. Но драться в осажденный Белый дом должны были прийти – и пришли – мальчики Баркашова. И власть в нем де факто должны были взять – и взяли – черные генералы, как Ачалов со своим заместителем, бригаденфюрером СС Алексеем Веденкиным. Интеллигентная Москва в ту зиму инстинктивно чувствовала приближение страшной опасности. Ее подсознательную тревогу и окрестил тогда Выжутович "либеральным испугом". Но сравнивать ситуацию с 1933-м в веймарской Германии, как я уже говорил, было еще рано. По веймарской хронологии наступал тогда в Москве всего лишь 1923 год, и фашистское восстание, аналогичное тому, что заверши 101 ло "горячую фазу" в Германии, было точно так же обречено и в России. Ибо покуда не сломан в массовом сознании барьер отвращения к "патриотической" диктатуре – последняя линия обороны скомпрометированного прото-демократического режима,– покуда публика не окончательно запутана и разоружена психологически, фашизму ничего не светит. Так было в Берлине, и так было в Москве. После 1923 года Германия, как могло показаться, вступила в полосу стабилизации. Политические барометры перестали показывать шторм. Но на самом деле это просто была новая фаза психологической войны, более длительная и тягучая – фаза промывания мозгов, в ходе которой массовое отвращение к фашизму постепенно сменялось привычкой, а затем и сочувствием. Фашистские претензии на власть в стране малопомалу переставали казаться смехотворными, фашистская фразеология перебиралась потихоньку с подмостков сатирических шоу на страницы либеральной прессы. Последний психологический барьер становился все слабее и наконец был сломлен. Нечто похожее, как видно, происходило и в России между двумя зимами. Канули в историческое небытие и Фронт национального спасения, и волновавшее публику "охвостье" первого российского парламента вместе с тогдашним громовержцем Хасбулатовым, затерявшимся впоследствии в лабиринтах провинциальной чеченской политики. Музейными экспонатами стали казаться и транзитный президент Руцкой, и министр обороны транзитного фашистского правительства Ачалов. Однако, уходя с исторической авансцены, они, похоже, захватили с собой и "либеральный испуг" перед фашизмом. Ну вот вам пример. В конце февраля 95-го появился, наконец, запоздалый президентский указ о борьбе с фашизмом. И что же? Как восприняла его либеральная публика? Как остывший суп, анахронизм, пережиток каких-то давно ушедших времен, выстрел по исчезнувшей мишени. А многие так и вовсе заподозрили президентскую администрацию в неуклюжей попытке отвлечь внимание страны от кошмарного ляпа ее чеченской политики. Какой там, извините за выражение, фашизм, когда вовсе не Баркашов с Жириновским, а сама президентская рать давит Чечню? Я своими ушами слышал, как один всеми – и мною – уважаемый либерал спрашивал: а не фашизм ли – бомбить беззащитных жителей Грозного? Одним словом, то, что представлялось несомненным, когда с крыш московских домов стреляли снайперы, расплылось сегодня, затуманилось и стало казаться вроде бы несуществующим. Я тут все пытаюсь напомнить московской публике трагический опыт Веймарской республики, пережитый два поколения назад. А она уже, оказывается, успела позабыть свой собственный опыт, потрясший ее лишь двумя зимами раньше. Я историк, я никого не стараюсь испугать, я лишь сравниваю факты, тенденции, вехи. И ясно вижу, что ситуация в России к 95-му стала куда серьезней, нежели была в 93-м. 102 Как было в Германии? Вспомним. До того, как страшный нарыв "патриотического" возбуждения прорвался в 1923 году незрелым фашистским мятежом в Мюнхене (где, как и в Москве, закончился он расстрелом мятежников), смертельная угроза режиму сосредоточена была вовне, в среде "непримиримых". А начиная с 24-го (у нас ему соответствует 94-й) "непримиримые" полностью изменили стратегию. И как ни странно, лишь когда фронтальный натиск на республику сменился позиционной психологической войной, и впрямь начал германский фашизм превращаться из либерального пугала в реальную политическую силу. Оказалось, что путчи и мятежи, на которые он до того делал ставку, лишь консолидировали режим. Зато психологическая война размягчала его броню, обнажая в ней роковые трещины. Оказалось, короче говоря, что внутри самого режима было вполне достаточно элементов, высоко чувствительных к главным мотивам фашистской пропаганды – националистической истерии и враждебности к Западу. На протяжении еще пяти лет после этого, между 1924 и 29-м, нацисты по-прежнему оставались силой скорее маргинальной (12 депутатов в Рейхстаге в 1928 г. против 54 коммунистов и 153 социал-демократов). Но решающих успехов добились они в этот период вовсе не на выборах. И вовсе не массы стали на самом деле первой жертвой их тотального психологического нажима. Наименьшую устойчивость проявила политическая элита. Именно в недрах президентской администрации, когда массы еще колебались, выросла влиятельная группа "патриотических" советников, склонных к силовому решению политических конфликтов и готовых сотрудничать с "непримиримыми". А теперь посмотрим, что происходит у нас. Российские "непримиримые" после расстрела их мятежа тоже полностью изменили свою стратегию. Путчи им больше ни к чему. Зачем штурмовать Белый дом и стрелять с крыш, консолидируя власти против себя, если можно размягчить режим изнутри и делать свое дело руками вновь обретенных союзников в коридорах власти? И чеченская война показала, как великолепно работает эта новая стратегия. Фашизм вовсе не стал анахронизмом в России 1995 года. Наоборот, теперь-то он и начал превращаться из маргинального движения в реальную политическую силу. И если кому-то, чтобы убедиться в этом, недостаточно раскола в президентской администрации, кровавой этнической войны, смятения интеллигенции,– то я готов напомнить выступление бригаденфюрера СС Алексея Веденкина на российском телевидении в конце февраля. Много было толков о том, кому мы были обязаны этим спектаклем. В самом ли деле представлял Веденкин международный фашистский капитал, избравший ядерную Россию главным полигоном своей "консервативной революции", или был подослан своими союзниками из президентской администрации? Об этом шло немало толков. Но какая разница? В любом случае публичный вызов, брошенный им, означает, что фашизм в России перешел в открытое политическое наступление. Ему уже 103 пора добиваться психологического разоружения государственной элиты, масс и интеллигенции. Другой пример. В веймарской Германии стан "непримиримых" был расколот: "левые" (коммунисты) противостояли "правым" (фашистам). Эти же фланги есть и у российской оппозиции, но ее упорные попытки выступать против режима единым фронтом сглаживали во времена путчей и мятежей все противоречия. Фаза психологической войны покончила с этой неразберихой. Оставаясь союзниками в борьбе против "западной" демократии, защищая по сути одну и ту же "патриотическую" платформу имперского реванша, "непримиримые" берут теперь режим в привычные веймарские клещи: "левые" (коммунисты) опять противостоят правым (фашистам). Но понимают ли "левые", что они расчищают путь не себе, что их победа окажется всего лишь прологом к победе "правых", к "консервативной" фашистской революции? Несправедливо было бы утверждать, что московские либералы совсем не чувствуют коварства этого веймарского маневра. "Весна 45-го – конец фашизма. Весна 95-го – начало?" – горестно спрашивает Елена Ржевская в "ЛГ". Но выглядит она в Москве 95-го скорее всего поручиком, шагающим не в ногу со всей ротой. "Куранты", представляющие в этом случае либеральную роту, на ее отчаянный вопрос отвечают вопросом, который, по всей видимости, представляется им чисто риторическим: "Разве фашизм сегодня в России является опасностью No 1? Это скорее призрак, который может материализоваться или нет, а вот коммунисты явно перешли в наступление". И уж если что действительно грозит бедой, то именно это. Если коммунисты вернутся в Кремль, то "экономические последствия будут просто катастрофическими, начнется ревизия приватизации, экспроприация экспроприаторов. И можно не сомневаться, что коммунисты быстро доканают нашу и так слабую экономику и ввергнут всех в нищету и разруху". Вырванная из общеполитического контекста, эта удручающая картина выглядит даже слишком приукрашенной. Если, опираясь на голоса пенсионеров, коммунисты и впрямь каким-то чудом вернутся, нищетой и разрухой дело не ограничится. Разве "экспроприаторы" отдадут страну без боя? Десятки войн, куда страшнее чеченской, зальют ее кровью. Но главное – что потом? Кто придет на развалины? Кто всплывет на гребне новой антикоммунистической войны? Не демократов же позовут обратно! Впрочем, когда нет полной картины, когда люди не понимают общего смысла происходящего, такое шараханье от одной "опасности No 1" к другой естественно и неизбежно. Между тем и деградация правящего режима, и раздвоение "непримиримых" свидетельствуют ведь об одном и том же: веймарская метафора обрастает в России плотью. Исчезают последние сомнения в ее реальности. Фашизм на марше. Интеллигенция и впрямь утратила ориентиры, если он видится ей призраком, примерещившимся с перепугу. А может быть, все еще проще – она не знает, что это такое? 104 Ничего невероятного в этом предположении я не вижу. У подавляющего большинства в России представления о фашизме почерпнуты не из собственного, а из чужого опыта, запечатленного в рассказах очевидцев, книгах и фильмах. И мало того, что этот опыт не пережит, не прочувствован лично – он связан лишь с одним историческим прецедентом, с его неповторимой конкретикой, и это, очевидно, затрудняет опознание. Остановите на улице десять человек, спросите: что такое фашизм?–и девять из десяти, скорее всего, ответят: фашизм – это Гитлер. А в самом деле: что такое фашизм? Откуда он берется? Какие обличья может принимать? Разобраться в этом становится срочной и насущной, как хлеб, необходимостью. Немногие знают в России, а на Западе так и вовсе не подозревают, что главный родовой признак фашизма назван был еще в прошлом веке замечательным русским философом Владимиром Соловьевым. Предложенная им формула, которую я называю "лестницей Соловьева", "Лестница Соловьева" – открытие не менее значительное, чем периодическая таблица Менделеева. А по силе и смелости предвидения даже более поразительное. Вот как выглядит эта формула: "Национальное самосознание – национальное самодовольство – национальное самообожание – национальное самоуничтожение". Начальные стадии этого перерождения Соловьев мог наблюдать изнутри. Он был славянофилом, он видел, как соскальзывают его единомышленники с первой на вторую ступеньку, и это заставило его покинуть их ряды. Переход от самодовольства к самообожанию еще не совершился, но знания человеческой природы в общем-то было достаточно, чтобы его предсказать. Но только гениальному провидцу мог открыться чудовищный потенциал национализма, явивший себя миру лишь два поколения спустя. Однако, даже и теперь, через сто лет, когда каждому школьнику известна трагическая история Германии и Японии, "лестница Соловьева" не стала аксиомой. Массовое сознание сопротивляется, ему трудно связать воедино фашизм (или, на языке Соловьева, "национализм, доведенный до своего логического конца") и патриотизм (национальное самосознание). Ведь признавая такую связь, мы как бы компрометируем любовь к отечеству – чувство высоко положительное, безоговорочно уважаемое, столь же естественное в современном человеке, как, скажем, любовь к родителям или к детям, и столь же необходимое для его нравственной полноценности. Но Соловьев и не покушался на высокий статус патриотизма среди других человеческих ценностей. Он лишь говорил о страшной опасности деградации, которую таит в себе сама природа этого чувства, направленного, в отличие от любви к близким – конкретным 105 людям – на некую абстракцию. Не существует ведь даже общепринятого определения – что такое нация. Потому, возможно, и подвержена эта эмоция самым противоестественным психологическим соединениям и деформациям. Подобно родительской любви, настоящий патриотизм – переживание глубоко интимное и самодостаточное. Оно не кричит о себе со всех колоколен и тем более не требует признания. В самом деле, любишь–ну и люби, чем же тут хвалиться? Поэтому странным и настораживающим должно казаться уже само стремление выставить это переживание напоказ, тем более – сделать его знаком своей особой доблести. Публичность, превращение священного чувства в средство самоутверждения – первый шаг к переходу с первой на вторую ступеньку "лестницы Соловьева". Человек ограничен во многих своих проявлениях. Он не может дать волю самодовольству, он вынужден маскировать свою агрессивность. Если он будет кричать: я лучше всех, я самый великий, все другие в подметки мне не годятся,– его, чего доброго, сведут к психиатру. Если пригрозит убийством – пожалуются в милицию. Но стоит ему заговорить от имени нации, как все чудесным образом меняется. Можно делать себе любые комплименты, на какие только хватит фантазии. Можно угрожать расправой другим народам. И можно присвоить себе право контроля, обвиняя всех, кто не хочет заниматься тем же самым, в измене родине, пособничестве его врагам, а то и в принадлежности к какому-нибудь подрывному "малому народу", что спит и видит, как бы подороже продать отечество. Недаром Август Бебель назвал в свое время патриотизм "последним прибежищем негодяев". Публичный агрессивный "патриотизм" – зародыш фашизма – абсурден с позиции элементарного здравого смысла. Если, допустим, ваша мама тяжело заболела, вы станете упрекать в этом врача (за то, что не предупредил), или себя (что не уберегли), или в крайнем случае – погоду. Но вам и в голову не придет обвинять в маминой болезни соседей, подозревать их в тайном заговоре с целью уложить ее в постель, а тем более уморить. Но зато это типичный ход мысли любого профессионального "патриота": любое несчастье родины приписать проискам иноземных злоумышленников и их внутренних агентов. Достаточно услышать, что человек свободно говорит по-английски, чтобы сразу заподозрить его в предательстве. Думаете, я преувеличиваю? Но вспомните, Веденкин проболтался сам, что в таких случаях первым делом он спрашивает себя: "Так кому они служат? На кого работают?" Конечно, в устах бригаденфюрера СС, обслуживающего международный фашистский капитал, это звучит особенно пикантно. Но и независимо от этой подробности получается черт знает что. Выходит, что только необразованные, не владеющие иностранными языками люди могут быть верны родине? Но как и любая психическая патология, "национальное самодовольство" не видит и не слышит себя со стороны. 106 Мало кто знает, что однажды Россия уже проходила лестницу Соловьева, все четыре ступеньки – от профанации патриотизма, через "национальное самодовольство" и "национальное самообожание" к национальной катастрофе. Случилось это четыре столетия назад, и провел ее по этому страшному пути царь Иван IV, известный больше как Грозный царь. Обычно он ассоциируется с крайней жестокостью и деспотизмом. А вот то, что роднит его с нашими крикливыми "патриотами", известно гораздо меньше. "Никоторое государство нам высоко не бывало..." Происходило все на фоне четвертьвековой Ливонской войны (1558-81 гг.) Как было в те времена заведено, все монархи именовали друг друга "братьями". И вот находим мы в самом начале войны, в 1558 г., в дипломатической ноте датскому королю странное замечание, что не к лицу ему "такого православного царя и всея Руси самодержца называти братом". Дания, между прочим, была тогда великой державой и дозарезу нужна была Москве в качестве союзницы. И вдруг такой афронт. Два года спустя точно то же самое отписано было и королю Швеции. Не может, мол, великий государь терпеть такое панибратство со стороны какого-то шведа, "если нам только цесарь римский брат и иные великие государи, а тебе тем братом называтися невозможно". Швеция, естественно, оскорбилась, вмешалась в войну на стороне антирусской коалиции и отняла у Москвы Балтийское побережье. То самое, что пришлось впоследствии Петру с такими трудами отвоевывать обратно. Но если в 1560-м еще признавалось, что помимо цесаря римского существуют в мире еще и какие-то "иные великие государи", которым называть нас братом дозволено, то еще через десять лет оказалось, что это чистая фикция, потому что число сократилось до двух: того же цесаря римского, да еще турецкого султана, которые "во всех королевствах першие государи". В 1572-м, однако, в послании Грозного полякам в связи с притязаниями его сына на польский престол содержится уже прозрачный намек, что и самому цесарю в кругу "перших государей" не место: "Знаем, что цесарь и французский король присылали к вам, но нам это не в пример, потому что, кроме нас да турецкого султана, ни в одном государстве нет государя, которого бы род царствовал непрерывно через двести лет, потому и выпрашивают они себе почести. А мы от государства господари, начавши от Августа кесаря из начала веков". В ответ теперь уже и поляки присоединились к антирусской коалиции и отняли у Москвы сто ливонских городов, да еще и пять русских впридачу. На исходе 70-х султан турецкий остался единственным, кому дозволялось с нами брататься, но и то небезоговорочно, ибо уже в силу своего басурманства он никак не мог быть причастен к "началу веков" и Августу кесарю. А уж о прочей коронованной мелкоте, вроде королевы английской Елизаветы, которая "как есть пошлая девица", 107 и толковать было нечего, коль мы, оказывается, уже и Августу кесарю теперь не уступим. Я нисколько не утрирую. Именно таким языком заговорили вдруг московские дипломаты в конце жизни Грозного царя, на пороге катастрофы: "Хотя бы и Рим старой и Рим новой, царствующий град Византия, начали прикладываться к государю нашему, как мочно под которого из них поступится?" И чем меньше это величание подтверждалось жизнью, чем более безнадежным становилось положение обессилевшей страны, тем круче заносило Ивана. И уже перед лицом капитуляции, в 1581-м, утверждал он, что "Божиим милосердием никоторое государство нам высоко не бывало". Узнаете язык Баркашова? Сделав все необходимые поправки – на стиль средневекового мышления, на ментальность самодержца, отождествлявшего страну со своей персоной,– мы четко увидим все четыре ступеньки. Превращение гордости в спесь, затем – в манию величия; самоослепление, утрата чувства реальности... И неизбежный финал: неслыханный разгром, небывалое унижение, национальная катастрофа, от которой не оправилась Россия и столетие спустя... Похоже, что ужас, в который Алексей Веденкин поверг московских наблюдателей и самого своего интервьюера угрозой "собственными руками" застрелить Ковалева и Юшенкова (остальную сотню тысяч изменников родины расстреляют – конечно, "под аплодисменты народа" – другие) отвлек их от других замечательных подробностей этого выступления. А ведь румяный бригаденфюрер сообщил нам массу интересного. Кто заказывает музыку? Он, например, особо подчеркнул, что расправа состоится, когда "мы" придем к власти. Олег Вакуловский даже не переспросил, кто это – "мы"? А разве не в этом вся соль? Очевидно же, что речь шла не о Баркашове. Так Веденкин и сказал: "мы" поддержим Баркашова только в случае, если "он попрет". А если "попрет" Жириновский, "мы" поддержим его. Стало быть, и к Жириновскому "мы" не относится. Кто-то совсем другой, выходит, дергает за ниточки не только бригаденфюрера, но и вождей куда более крупного калибра. Так кто же он все-таки, этот кукловод, чью особу представлял Веденкин на Российском телевидении? Растворилось бесследно в эфире и не менее интригующее заявление, даром что было повторено дважды – что Гитлер начал расправляться со своими врагами лишь через шесть лет после прихода к власти. И опять Вакуловский выпустил собеседника сухим из воды. Какие, помилуйте, шесть лет, если уже на протяжении первых месяцев после прихода к власти Гитлер расправился с оппозицией внутри страны полностью? Пресса была очищена от всех нелояльных нацизму, евреи лишены гражданских прав, коммунисты и социал-демократы отправлены в концлагеря. Последними, от кого избавились 108 еще несколько месяцев спустя, в Ночь длинных ножей, были свои же, тогдашние баркашовцы, чернорубашечники. Допустим, Веденкин, хоть и рекомендует себя с соратниками людьми эрудированными, в гимназиях не обучался и истории не знает. Но кукловодто наверняка знает. Откуда же он взял эту цифру – шесть? Неожиданный свет на этот темный вопрос проливает фраза, брошенная бригаденфюрером мимоходом и опять-таки не подхваченная интервьюером, – что очень скоро европейские страны, в первую очередь Германия, заговорят по-русски. Вот теперь все становится на свои места. Ибо Гитлеру и вправду понадобилось именно шесть лет, чтобы заставить Европу говорить по-немецки – подготовиться к агрессивной войне, начать расправу над соседями. Вот же какую будущность открывает перед нами кукловод устами своей болтливой марионетки! О войне он говорит. О новой Ливонской агрессии, на которую подбивает он Россию, обещая удовлетворить имперские притязания ее фашистских политиков. Какой грандиозный соблазн – на этот раз не какая-то там Прибалтика, но и Германия заговорит по-русски! Что ж, очень своевременным оказался наш экскурс в историю. Кукловод говорит буквально языком Ивана Грозного, который тоже ведь писал, что коли б не изменники, подобные Курбскому, завоевал бы он с Божьей помощью не только Прибалтику, но и всю Германию. И другие всплывают ассоциации с Грозным, который вел себя в родном Новгороде, как чужеземный завоеватель, убийца и мародер, а иноземных государей третировал так же, как и собственных бояр: те рабы и эти рабы – и никого больше, кроме рабов. Тот же бред величия, та же утрата связи с реальностью, та же шовинистская паранойя... Похоже, что российская история отвечает нам на многие вопросы. Кроме главного: кто он, кукловод, невидимо возвышающийся над нашим доморощенным бригаденфюрером? Но и этот вопрос при желании можно было прояснить с помощью документов, цитированных в передаче. А также не цитированного в ней московского журнала "Элементы" (как, впрочем, и десятков подобных журналов под тем же названием, издающихся во многих столицах мира). Существует международный фашистский капитал, финансирующий "глобальную сеть правого экстремизма", как назвал ее в "Нью-Йорк Таймс" от 26 апреля 1995г. Инго Хассельбах, фашист-расстрига и бывший руководитель этой сети в Германии. Вскользь был упомянут в передаче австралийский миллиардер Николае Оман, симпатизирующий, по словам Веденкина, Баркашову и друг Жириновского. Когда Хассельбах признается, что "практически все наши пропагандистские и учебные материалы переправлялись к нам из Небраски", он имеет в виду американского миллиардера Герхарда Лаука. Вот они, эти таинственные "мы": финансовые столпы всемирное "консервативной революции", ставящей себе целью разрушение со- временной цивилизации и возвращение мира в средневековье. Но всему финансовому могуществу этих "революционеров", всей их глобальной экстремистской сети грош цена в базарный день без 109 гигантского военно-политического тарана, способного вынудить к сдаче весь цивилизованный мир. 70 лет назад, когда после поражения в первой мировой войне Германия переживала то же самое, что переживает сейчас Россия, эти силы сделали ставку на Гитлера – и проиграли. Сегодня, пытаясь взять реванш, они ставят на мятущуюся Россию. Кто же, кроме ядерной сверхдержавы, способен совершить то, с чем вдоядерную эпоху не справилась гитлеровская Германия? И где еще найдут они охотников пойти на риск национальной – и всемирной – катастрофы ради достижения их общих бредовейших целей? Где еще отыщется такое множество политических лидеров, вроде Жириновского или Стерлигова, уличных главарей, вроде Баркашова или Анпилова, и самозабвенных фанатиков империи, вроде Руцкого или Проханова? Воистину Россия – дар небес для международного фашистского капитала, десятилетиями прозябавшего после эпохального поражения Гитлера на глухих задворках мировой политики. Клио плачет "Хотя вооруженный переворот возможен, самый первый путь к власти – путь выборов, путь внедрения нашей идеологии в широкие слои населения. Как в Германии – Гитлер к власти пришел путем выборов. Его народ выбрал, народ ему доверил. И Гитлер оправдал это доверие"69. Это Александр Баркашов нам обещает. И Владимир Жириновский, и Николай Лысенко, и Бог весть кто еще обещает нам это сегодня а Москве. А мы над ними только посмеиваемся. Ишь, чего захотели! Чтобы какой-нибудь уличный демагог, скандалист и маньяк, вроде Жириновского или Баркашова, оказался – да еще легитимным, законным способом – у руля великой культурной страны? И превратил ее в националистический орден, в Третий Рим и в военный таран, обрушил все здание международной политики? Не может этого быть! Так не бывает!.. Так было,– отвечает нам Клио. Был уличный демагог, скандалист и маньяк, который оказался у руля великой культурной страны и превратил ее в националистический орден, в Третий Рейх и в военный таран, разрушивший здание международной политики... И веймарские либералы тоже посмеивались, считали Гитлера клоуном и комедиантом, площадным крикуном, место которому на свалке истории. Так оно в конечном счете и случилось – но уже после того, как этот клоун сгноил этих высоколобых либералов в концентрационных лагерях и сжег в печах. Судьба Карла фон Осецкого, самого блестящего из либеральных скептиков веймарской Германии, должна была, казалось, навеки излечить человечество от слепоты. Осецкий получил Нобелевскую премию мира в 1935 году, умирая в нацистском лагере. Ни ему, ни его либеральным единомышленникам не хватило политического воображения, чтобы представить, что невозможное – возможно. Им это, 110 однако, простительно: они были первыми. Но мы-то читали об этой страшной ошибке в десятках томов. Для нас трудились в поте лица исследователи, кропотливо выясняя, как именно это случилось. На нас работала Клио, ответственная за историческую память человечества. Все расписано, вычислено, объяснено. Теперь мы не можем ссылаться на недостаток политического воображения. При чем здесь воображение, если в руках у нас факты, оплаченные миллионами жизней? Вот загадка, на которую у Клио едва ли есть ответ. Снова гордо декламируют либералы: "Мы такие, какие мы есть, с многовековой привычкой к рабству и социальной апатии, [изредка] разряжающейся русским бунтом, бессмысленным и беспощадным... Мы должны найти в себе силы для прорыва в цивилизацию"70. Декламируют – и не вспоминают, что точно такая же декламация Осецкого не спасла их немецких предшественников от гибели в фашистских концлагерях. По самой простой причине не спасла: на почве изоляционизма изоляционисты всегда сильнее западников. Хотя бы потому, что, в отличие от последних, опираются они на вековую антизападную имперскую традицию, на ту самую "привычку к рабству и социальной апатии", на которую ссылаются либералы. И если даже находятся среди них люди, замечающие, как крот национализма подрывает бастионы западничества, их не желают слушать. Им не верят, их не понимают. Вот исповедь замечательного журналиста из "Собеседника" Дмитрия Быкова: "Я остаюсь убежденным демократом, но не могу не видеть, что моя страна отвергает эту идею, противостоит ей, тяготеет к радикальному поправению, ибо не может больше дышать разреженным воздухом полной свободы. Идеологи российской независимости, умеренные политики, ярые коммунисты, религиозные философы, православные публицисты объединяются сегодня на базе национальной идеи. Политик в сегодняшней России, не заигрывающий с национализмом, помоему, обречен на провал. Самое что ни на есть крутое поправение неизбежно"71. Никто из либеральных авторитетов не поднял, сколько я знаю, перчатку, брошенную Быковым. Повторяется история. Клио плачет. Что ей еще остается?
.