Петербург

Сочинил ли нас царский указ?
Потопить ли нас шведы забыли?
Вместо сказки в прошедшем у нас
Только камни да страшные были.

Только камни нам дал чародей,
Да Неву буро-желтого цвета,
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета.

А что было у нас на земле,
Чем вознесся орел наш двуглавый,
В темных лаврах гигант на скале,–
Завтра станет ребячьей забавой.

Уж на что был он грозен и смел,
Да скакун его бешеный выдал,
Царь змеи раздавить не сумел,
И прижатая стала наш идол.

Ни кремлей, ни чудес, ни святынь,
Ни миражей, ни слез, ни улыбки...
Только камни из мерзлых пустынь
Да сознанье проклятой ошибки.

Даже в мае, когда разлиты
Белой ночи над волнами тени,
Там не чары весенней мечты,
Там отрава бесплодных хотений.

1909
Из сб.: Русская поэзия «серебряного
века», 1890–1917: Антология. – М.:
Наука, 1993. – 784 с. – Пер. 25.000 экз. –
С. 226-227.

Рассвет

Уже проститутки с улиц скрылись;
Притоны пусты.
И сипло сирены вдали развылись…
Разводят мосты.

И мнится, что тени в закоулках, неловко
Толкаясь, торопясь,
Спускают в саване труп с веревкой
В жидкую грязь.

И веща́я зачатого дня нелепость
И сутолку лиц,
Над черной водой зажигает крепость
Огнистый шпиц.

<1912 (?)>
«Русская поэзия “серебряного века”», с. 466.

Скажите мне, что может быть
Прекрасней майской белой ночи,
Когда начнет Былое вить
Седых веков седую нить
И возвратить столетья хочет?
Скажите мне, что может быть
Прекрасней майской белой ночи?..

Скажите мне, что может быть
Прекрасней дамы петербургской,
Когда она захочет свить
Любви изысканную нить
Рукой небрежною и узкой?..
Скажите мне, что может быть
Прекрасней дамы петербургской?..

1921¹
«Русская поэзия “серебряного века”»,
с. 671.

Как хохотали переулки,
Проспекты, улицы!.. И вдруг
Пред трехкопеечною булкой
Склонился ниц Санкт-Петербург!

И в звоне утреннего часа
Скрежещет лязг голодных плит!..
И вот от голода затрясся
Елисаветинский гранит!..

Вздохнули старые палаццо...
И, потоптавшись у колонн,
Пошёл на Невский продаваться
Весь блеск прадедовских времён!..

И сразу сгорбились фасады...
И, стиснув зубы, над Невой
Восьмиэтажные громады
Стоят с протянутой рукой!..

Ах, Петербург, как странно-просто
Подходят дни твои к концу!..
Подайте Троицкому мосту,
Подайте Зимнему дворцу!..

<1921>²
«Русская поэзия “серебряного
века”», с. 671-672.

Белой ночью

И тьма – как будто тень от света,
И свет – как будто отблеск тьмы.
Да был ли день? И ночь ли это?
Не сон ли чей-то смутный мы?

Гляжу на все прозревшим взором,
И как покой мой странно тих,
Гляжу на рот твой, на котором
Печать лобзаний не моих.

Пусть лживо-нежен, лживо-ровен
Твой взгляд из-под усталых век,–
Ах, разве может быть виновен
Под этим небом человек!

<1912–1915>
Из сб.: Sub rosa. – М.:
Эллис Лак, 1999. – 768 с. – Пер.,
суперобл. 7.000 экз. – C. 251.

Петр Первый придумал загадку,
да правнуки вышли слабы.
Змея его цапни за пятку,
а он лошака на дыбы.

Над ним Достоевского ночи
и Блока безумный приют.
Из белого мрамора ночи
над городом этим плывут.

На смерти настоянный воздух –
сам знаешь, по вкусу каков,–
хранит в себе строгую поступь
поэтов, царей, смельчаков.

Таит под туманами шрамы,
а море уносит гробы.
Зато как серебряны храмы,
дворцы зато как голубы.

В нем камушки кровью намокли,
и в горле соленый комок.
Он плачет у дома на Мойке,
где Пушкин навеки умолк.

Он медлит у каждого храма,
у мраморных статуй и плит,
отрытой строфой Мандельштама
Ахматовой сон веселит.

И, взором полцарства окинув,
он стынет на звонких мостах,
где ставил спектакли Акимов
и множил веселье Маршак.

Под пологом финских туманов
загривки на сфинксах влажны.
Уходит в бессмертье Тынянов,
как шпага уходит в ножны.

Тот город – хранитель богатства,
нет равных ему на Руси,
им можно всю жизнь любоваться,
а жить в нем Господь упаси.

В нем предала правду ученость.
и верность дала перекос,
и горько при жизни еще нас
оплакала Ольга Берггольц.

Грызет ли тоска петербуржцев,
свой гордый покинувших дом,
куда им вовек не вернуться,
прельщенным престольным житьем?

Во громе и пламени ляснув
над черной, как век, крутизной,
он полон был райских соблазнов,
а ныне он центр областной.

<1977>
Из сб.: Чичибабин, Борис. В стихах и
прозе. – Харьков: Фолио; СП
«Каравелла», 1995. – 464 с. – Пер.,
суперобл. 3.000 экз. – С. 164-165.

Ленинград

Одеты в северный наряд,
Наперерез дороге санной
Мечтой томительной и странной
Дворцы Италии стоят.

На всём – тяжелый полусвет,
Как будто тучи с пеплом слиты,
Как будто седина комет
Легла на сумрачные плиты,
И синева до дна испита,
И ярких красок вовсе нет.

Как бред, струение денницы
Сквозь мглу прокладывает путь,
И если руки протянуть –
За небо можно ухватиться.

Все эти каменные сказки –
Болотных мхов блаженный сон,
Невы разгул, капели звон
И мира призрачные маски.

Какая тяжкая решимость
В бунтарке скованных равнин!
Какой размах, неудержимость
Неумолимой, злой волны!

Валы свинцового разгона,
Разверзнув твердь, влекут туда,
Где вместо труб Иерихона –
«Авроры» черная труба.

Из сб.: Свет двуединый. Евреи
и Россия в современной поэзии. –
М.: Изд-во АО «Х.Г.С.», 1996. –
520 с. – Пер., суперобл. 4.000 экз.
– С. 286-287.

Петербург

Тот юбиляр – он недаром лицо отвернул,
все, что он взял, он присвоил, он лжет, что вернул
в новой обложке
имя на глянцевом, титульном, скользком листе,–
брось, чечевицу свою дожевав в нищете,
в каменной плошке.

Как ты ни чисти имперских амбиций фасад,
там, в коммунальной кастрюльке, вкрутую надсад
уж доварился.
Как ты ни стой, словно страж, у своих пирамид,
с ватой меж зимними рамами скомканный стыд
сплошь понабился.

Паче Писанья чтя письма своих мертвецов,
весь на плацу – ты надменен, чванлив и свинцов:
дрожь и зевота.
Или ты видишь лишь то, что давно далеко,
иль, как в спасенье, вцепившись в игрушку Фуко,
ждешь поворота?..

Словно еще не сбылось и написан вчерне
всадник надменный – он в белой сплошной пелене,
спрятавшей кратер.
Маятник дрогнет, копыта падут тяжело,
взмоет орел и в небесное стукнет стекло:
жив император!

До преисподней вознесся ты гордой главой,–
ересиарх, опьяненный лукавой хвалой
разноголосиц.
Но твой соперник – ревниво ж ты помнишь о нем –
славный Георгий, он все еще ходит конем,
Победоносец!

Вот почему возле черных узорных ворот
дух твой дежурит и с подданных подать берет,
но, прогорая,
прежде чем здесь, на пожитках своих, изнемочь,
жалует каждому вечную белую ночь –
небо без рая.

1987–1989
Из сб.: Николаева О. Здесь: Стихи и
поэмы. – М.: Сов. писатель, 1990. –
128 с. – Обл. 10.000 экз. – С. 63.